Каталог
Порталус
Крупнейшая база публикаций

БИОГРАФИИ ЗНАМЕНИТОСТЕЙ есть новые публикации за сегодня \\ 20.06.18

КАК СОЗДАВАЛАСЬ "РУССКАЯ ИСТОРИЯ С ДРЕВНЕЙШИХ ВРЕМЕН" М. Н. ПОКРОВСКОГО (К 100-ЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ М. Н. ПОКРОВСКОГО)

Дата публикации: 28 октября 2016
Автор: А. И. ГУКОВСКИЙ
Публикатор: Александр Павлович Шиманский
Рубрика: БИОГРАФИИ ЗНАМЕНИТОСТЕЙ
Источник: (c) Вопросы истории, № 8, Август 1968, C. 122-132
Номер публикации: №1477687240 / Жалобы? Ошибка? Выделите проблемный текст и нажмите CTRL+ENTER!


А. И. ГУКОВСКИЙ, (c)

найти другие работы автора

Книги имеют свою судьбу...

 

1. Идея носится в воздухе

 

Принято считать, что в году 1902-м или 1903-м М. Н. Покровский - преуспевающий либерал. Это не вполне верно. Скорее он бунтарь в стане либералов. Его академическая карьера действительно началась многообещающе и сулила надежное материальное благополучие. Но уже тогда М. Н. Покровский тяготился ею и считал, что "для порядочных людей" в полицейском государстве она невозможна. Вскоре Покровский стал революционером и перешел на нелегальное положение. О возвращении в Московский университет, да и о любой другой педагогической деятельности не могло быть и речи. Оставался только литературный заработок. Но с осени 1907 г. Покровскому пришлось скрываться от полиции в Финляндии, а это сильно мешало ему, уже в то время известному и крупному историку и первоклассному публицисту, сноситься с издателями. Правда, имелась тесная связь с московским издательством т-ва "Бр. А. и И. Гранат", которое выпускало "Историю России в XIX веке". Но авторская работа в этом издании уже завершалась, отдельные же статьи и заметки в Энциклопедическом словаре "Гранат" не обеспечивали регулярного и сколько- нибудь значительного заработка1 . М. Н. Покровский вел переговоры с рядом издательств и ради этого тайно приезжал в Петербург. Литературных планов было множество. Приемлемых же и достаточно реальных предложений первое время не поступало. Поэтому понятен его интерес к письму П. Н. Сакулина2 , полученному в ноябре 1908 г., с предложением от имени издательства "Мир" принять участие в работе над книгой по русской истории.

 

Это издательство возникло в 1906 году. Революция в то время шла уже на убыль. Но новые, несколько облегченные цензурные порядки еще только входили в жизнь3 . Возник ряд издательств, выпускавших социально- политическую литературу. Большинство из них оказались недолговечными, а "Мир" устоял и прошел через годы реакции. После Великой Октябрьской социалистической революции, обретя новую жизнь, "Мир" просуществовал на правах кооперативного издательства до 1934 г., когда частично влился в Гослитиздат4 . В 1908 г. "Мир" намеревался выпускать книги преимущественно двух типов: марксистскую литературу и "книги по изучению культуры в историческом разрезе"5 . Сначала были опубликованы переводные работы: А. Бебель "Речи парламентские и партейтагские" и "Литературное наследство" К. Маркса и Ф. Энгельса, кстати сказать, включенное В. И. Лениным в библиографию к статье "Карл Маркс", написанной им для Энциклопедического словаря "Гранат". Отметим, что уже в советское время руководители издательства с гордостью отмечали, что "последний каталожный экземпляр названной книги был взят во время революции лично для В. И. Ленина"6 . К марксистскому циклу таких изданий относилась и книга П. Кампфмайера

 

 

1 Первый том "Истории России в XIX веке" вышел в свет в 1907 г., а девятый (последний) - в 1910 году. В Энциклопедическом словаре "Гранат", в томах, изданных в 1910 - 1918 гг., помещено 46 заметок и статей М. Н. Покровского, по большей части мелких.

 

2 П. Н. Сакулин (1868 - 1930 гг.) - литературовед. В ту пору приват- доцент Московского университета. Сотрудничал с М. Н. Покровским в издательствах "Гранат" и "Мир". С 1929 г. - действительный член АН СССР.

 

3 "Именной высочайший указ Правительствующему сенату о временных правилах для непериодической печати" от 26 апреля 1906 г. был опубликован 3 мая ("Собрание узаконений и распоряжений правительства", N 107, ст. 637).

 

4 В начале и в середине 20-х годов в Москве существовало много частных и кооперативных издательств. "Мир" был одним из наиболее крупных среди них (ЦГАОР СССР, ф. 333, оп. 1, д. 44, л. 20).

 

5 См. "Записку" о деятельности издательства "Т-во Мир": ЦГАЛИ, ф. 597, оп. 1, д. 1, л. 1. Записка была составлена самим издательством в 1932 году.

 

6 Там же.

 
стр. 122

 

"Современный пролетариат", изданная в 1906 г., но вскоре конфискованная по судебному приговору. Замышлялись и более обширные издания - подписные, многотомные, а главное, оригинальные, непереводные. Была объявлена подписка на заказанную Г. В. Плеханову "Историю русской общественной мысли". Готовились и начали выходить подписные издания коллективных работ: "История русской литературы в XIX веке", "История западной литературы", "Итоги науки", "Эволюция мира" и другие.

 

Не все издания "Мира" можно признать марксистскими. Достаточно сослаться на "Историю русской литературы в XIX веке", пять томов которой были вылущены "Миром" (первые два тома вышли в издании И. Д. Сытина). Научный уровень их значительно выше первых двух, но и они (под общей редакцией Д. Н. Овсянико-Куликовского) марксистскими не стали. Бесспорно, однако, умение руководителей "Мира" находить хороших авторов. Вот, к примеру, список ученых разных специальностей - участников многотомного издания "Итоги науки". В нем 30 имен. Если не считать М. В. Бернацкого, тогда выступавшего в марксистских "зданиях, но после Октября оказавшегося в рядах контрреволюции, то едва ли не все остальные (естественно, кроме умершего в 1916 г. М. М. Ковалевского или бельгийского социолога Де Греефа, в свое время члена-учредителя I Интернационала) стали деятельными советскими учеными. Здесь проф. Д. Н. Анучин, позднее академик, антрополог, этнограф и географ, ученый с мировым именем; приват-доцент В. Л. Комаров, ставший президентом Академии наук СССР; эпидемиолог Д. К. Заболотный, будущий президент Академии наук Украинской ССР; Н. М. Книпович, видный зоолог, исследователь морей, человек, которого В. И. Ленин называл "научной силой 1- го ранга"7 ; Л. А. Чугаев, выдающийся химик; Л. А. Тарасевич, ставший ведущим советским микробиологом; К. М. Дерюгин, руководитель работ по составлению справочников морей СССР; его учитель зоолог В. М. Щимкевич, крупный ученый и талантливый популяризатор. А в цикле гуманитарных наук "Мир", отказавшись от привлечения каких-либо прославленных тогда юристов- либералов, остановил свой выбор на социал-демократе М. А. Рейснере, ставшем потом профессором и одним из учредителей Коммунистической Академии, и М. Н. Гернете, в будущем выдающемся советском юристе и историке. Наиболее подходящим автором исторических трудов издательство считало М. Н. Покровского.

 

28 ноября Михаил Николаевич сообщил фактическому руководителю "Мира" М. Я. Фитерману: "В ответ на письмо П. Н. Сакулина спешу Вас известить, что мог бы приехать в Петербург в середине декабря... А предварительно, быть может, мы бы списались?"8 . Завязалась оживленная переписка, Издатели хотели выпустить книгу (план ее излагался первоначально "в общих чертах") по русской истории для самообразования с прагматическим изложением фактов, с общими оценками, освещающими отдельные периоды и "вскрывающими их основную пружину", написанную интересно и живо. Подчеркивалось, что желательны авторы - историки-специалисты. "Мне хочется, - писал М. Я. Фитерман, - чтобы эта вещь не ушла из марксистского лагеря... Считаете ли возможным выполнить задачу силами современных русских историков-марксистов?" М. Н. Покровскому предлагали взять на себя общее руководство и написать большую часть работы, выбрав разделы по своему усмотрению, а "незначительную часть передать, скажем, Никольскому, Пичете, Коваленскому, Сторожеву". Эту новую, марксистскую, книгу издатели хотели противопоставить "Курсу русской истории" В. О. Ключевского9 . М. Н. Покровский приветствовал проект издательства. 6 декабря 1908 г. он отвечал: "С осуществлением его не мешало бы даже несколько поспешить... т. к. идея эта носится в воздухе и еще в конце прошлой зимы я слышал об аналогичных планах одного питерского издателя. Объявлений потом не было, и, может быть, он от этого предприятия отказался, вернее у него пороху не хватило: издатель был не из крупных. Но не он, так другой может явиться каждую минуту". Однако "соорудить курс русской истории трудами исключительно историков-материалистов представляется несколько утопическим. Нас не так уж много, ...ряды наши с каждым днем редеют по независящим обстоятельствам, и совсем недавно выбыли двое, которые по всем правам были бы здесь из наиболее ценных сотрудников"10 . Что же касается историков, предположительно названных издательством, то одного из них М. Н. Покровский (даже употребляя менее обязывающее определение "материалист", а не "марксист") не без иронии именовал всего лишь "очень сочувствующим". "Помимо, направления и академической подготовки, - продолжал М. Н. Покровский, - необходимость популярного изложения требует некоторых внешних данных". Словом, "от исключительности придется отказаться, ограничившись сосредоточением в руках историков данного направления только наиболее важных отделов: хозяйство и общественный строй, государство и право, церковь и школа. А что о каменном веке в России напишет какой-нибудь еретик - это не велика беда, по правде сказать, идеализма

 

 

7 "Ленинский сборник" XXIII, стр. 167.

 

8 ЦГАЛИ, ф. 597, д., 398, л. 1. М. Н. Покровский указал свой адрес: Helsingfors, Poste restante.

 

9 Там же, д. 31, лл. 16 - 17. Письмо датировано 3 декабря 1908 года. К этому времени вышли в свет первые три части "Курса русской истории" В. О. Ключевского, а его "Краткое пособие по русской истории" уже выдержало шесть изданий.

 

10 К сожалению, М. Н. Покровский не назвал их имен.

 
стр. 123

 

туда не всунешь. Печальнее, что у нас нет своих по истории литературы и искусства". Что касается типа издания, то "Мир" напрасно очень дорожит прагматическим изложением фактов: "ведь это совсем устарелая манера". К тому же "самообразующиеся" найдут такое изложение в любом хорошем учебнике11 . "С другой стороны, чтобы сделать "прагматическое изложение" интересным, надо быть хоть немного Костомаровым. А Вы знаете таких? Я - нет. Скучные же "обзоры" типа энциклопедических словарей едва ли стоят того, что читателю придется за них заплатить"12 . Итак, издатели и Покровский быстро сошлись на том, что читателю нужно дать марксистскую книгу, противопоставив ее распространенным в то время идеалистическим курсам русской истории. О структуре же ее предстояло еще договориться. Издатели думали о курсе истории в прагматическом изложении, автор - о "культурной истории, выражаясь по-старинному". В первом случае будущая книга противопоставлялась "Курсу" Ключевского, во втором - "Очеркам истории русской культуры" Милюкова. "Очерк Милюкова, - писал Покровский, - не говоря уже о сумбурности его общих точек зрения, - только скелет такой истории. И она несомненно будет живой и интересной при всяком толковом и конкретном изложении, независимо от художественного таланта автора". Отсюда делался вывод: предпочтительнее вовсе исключить прагматические обзоры, а весь фактический материал распределить по четырем большим группам. Далее предлагалась следующая схема построения курса: "1) Хозяйство и общество (экономическая техника, организация производства, общественные классы, борьба за власть; чтобы Вы конкретнее могли себе представить содержание этого отдела, укажу, что в него входят, помимо "древней русской торговли" или "возникновения крепостного права", и такие, например, моменты, как опричнина Грозного, Смутное время, дворянское движение XVIII века, пугачевщина). 2) Государственная власть и право (механизм центрального и областного "управления; финансы и военная организация, гражданское и уголовное право). 3) Церковь и школа (содержание этого отдела покрывается II томом Милюкова). 4) Литература и искусство. - Всего листов 85 - 100. Ad libitum [по желанию] может быть введен и пятый отдел - международные отношения, но необходимости его я не вижу: все это в учебнике есть. В начале - статья о доисторической России; в конце - очерк развития русской историографии: это для "самообразующихся" будет полезно, дав им руководящую нить для дальнейшего чтения. Поперек этой систематической группировки неизбежно пройдет хронологическая: т. е. каждый отдел будет разбит на четыре, скажем, очерка, хронологически совпадающие будут даны вместе. Хронологические рамки я бы поставил так: I том - ? - 1613 (сюда войдет все, что лежит за пределами современной России во всех отношениях - что уже вполне ликвидировано и представляет только научный интерес: внутри этого тома намечаются три рубрики: 1) доисторическая Россия, 2) Киевско- Новгородская Русь, 3) Московское государство). С XVII века начнет уже складываться тот режим, с остатками которого мы не разделались окончательно доселе. Последующие три тома будут, по-видимому, историей современной России в широком смысле этого слова; II том - укрепление крепостного хозяйства и крепостного права (1613 - 1785, например); III том - разложение крепостного хозяйства и зарождение капиталистического (1785 - 1866); IV том - окончательная победа капитализма и буржуазного общества (1866 - 1905)"13 . Указывая точные хронологические даты политической истории, М. Н. Покровский рассчитывал на привычные представления издателей, добивавшихся прагматического изложения; фактически же периодизация его строилась по формациям: до начала XVII в. - феодальная раздробленность, зарождение крепостничества и абсолютизма; до конца XVIII в. - укрепление крепостного хозяйства, крепостного права и абсолютизма; до 60-х годов XIX в. - развитие товарного хозяйства, разложение крепостного хозяйства и зарождение капиталистического; до 1905 г. - победа капитализма при сохранении многих пережитков крепостничества (с пережитками прошлого режима "мы не разделались окончательно доселе"). Таким образом, первые три периода - три стадии феодализма. Это очень важное высказывание М. Н. Покровского, дающее аутентичное представление о его уже к тому времени сложившейся общей концепции исторического развития России. На "торговый капитализм" как особую формацию здесь нет и намека. Первый раздел Покровский охотно брался написать сам. Третий ("Церковь и школа"), по его словам, "сам собой просится в руки Никольского и Коваленского". Труднее всего, он считал, найти авторов для второго раздела ("Государственная власть и право") и рекомендовал привлечь В. Н. Сторожева, который "весьма годился бы и как редактор"; из юристов-марксистов - С. Я. Цейтлина, затем приват-доцента М. Н. Гернета14 . "Литературу и искусство" можно было, по его мнению, всецело предоставить

 

 

11 К числу хороших. М. Н. Покровский относил учебники Коваленского ("Русская история для средней школы". Вып. I и II. М. 1907 и 1908) и Е. Щепкиной (видимо, тогда только что изданные книжки "Общедоступные рассказы из русской истории" и "Краткий очерк русской истории с древнейших времен до реформ XX в.").

 

12 Письмо от 6 декабря 1908 года. ЦГАЛИ, ф. 597, оп. 1, д. 398, лл. 2 - 6.

 

13 Там же.

 

14 Здесь же в письме добавлено: "Хотя, должен оговориться, лично я его совсем не знаю и не знаю также, занимался ли он когда-либо историей права. Были юристы этого направления в Казанском университете - не знаю уцелели ли. Могу навести справки" (там же).

 
стр. 124

 

"сочувствующим" ("впрочем за искусство не возьмется ли Фриче?"). От редакторства М. Н. Покровский решительно отказался ("т. к. возвращаться в ближайшее время я не предполагаю, а из Гельсингфорса вести эти дела нельзя"), но с охотой соглашался принять участие в разработке плана и вместо предварительной встречи в Петербурге, после обмена письмами уже ненужной, выражал готовность "разок приехать в Москву" на совещание всех предложенных им авторов.

 

На письмо от 6 декабря Фитерман ответил немедля. Он соглашался с тем, что прагматизм теоретически несостоятелен; допускал, что это понимает и "большая читающая публика", но добавлял: "Она все же долго; еще, если не всегда, будет искать в истории изображения живого процесса человеческой деятельности... И это требование не так уж плохо". Не считаться с ним "едва ли целесообразно, ну хотя бы с издательской точки зрения". Не следует только сосредоточивать все внимание на князьях и государях, как это делают буржуазные историки, сторонники теории "героев". "Вы ведь сами признаете необходимость для самообразования справляться с учебниками, а нам хотелось бы, чтобы читатели нашей книги к этому не вынуждались". Выход предлагался такой: или, по усмотрению автора, выделить "прагматизм" в отдельные очерки, или, "дав экономическую основу и вскрывши общественные течения, выросшие на ней, тут же конкретизировать их и описать те индивидуальные формы, которые они принимали". "Вы указываете, - писал далее Фитерман, - что для этих задач нет необходимых авторов, и спрашиваете, знаю ли я их. Да, я одно такое лицо знаю и, если бы оно согласилось написать прагматические очерки такого типа, какой мне хочется, то задача была бы более чем блестяще разрешена. Такое лицо Вы - Михаил Николаевич"15 . Все письмо, включая и соображения о возможных соавторах, приглашение которых полностью предоставлялось на усмотрение Покровского, создавало впечатление, что "Мир" склоняется к его взглядам на характер книги и что вопрос об издании в принципе уже решен. Так Покровский и понял письмо. 12 декабря он писал: "Насчет типа издания у нас, очевидно, не будет спора. То, что Вы называете "прагматическим" изложением, и есть та самая конкретная история культуры, о которой я упомянул в первом письме. Ибо в настоящем прагматизме quasi-научным цементом, связывающим факты, является именно личная психология (для нее-то и нужен костомаровский талант), - а к ней Вы относитесь, по-видимому, столь же отрицательно, сколько и я". Затем М. Н. Покровский перешел к практической стороне дела. Совещание авторов, предлагал он, лучше всего созвать в издательстве ("а то у меня самого и помещения в Москве никакого нет"), к тому же "не очень поздно вечером, чтобы с ночным поездом можно было уехать". Впервые задавались вопросы о гонораре, сроках уплаты и т. д.: "Так как приглашения будут идти от моего имени, то возможно, что кто-нибудь задаст мне [такие] вопросы". Прошло всего несколько дней после того, как Покровский назвал имена авторов, а он уже сетовал на то, что издательство медлит с их приглашением, выражал опасения, что время будет упущено и Сторожев окажется занятым16 .

 

Дело, казалось, налаживалось. Но цитированное только что письмо разошлось в дороге с одновременно посланным письмом из издательства. Текст встречного письма не сохранился, однако о содержании его можно судить по ответу Покровского: "Ваше письмо можно истолковать в том смысле, что предложенный мною план безусловно отклонен. Напишите, пожалуйста, ясно и определенно, так ли это? Поездку в Москву я считаю пока отложенною, Сторожеву тоже, конечно, пока ничего писать не буду. Что касается новой комбинации, которую Вы выдвигаете, - написать отдельную книгу, то лично для меня она даже удобнее, но обсуждение ее в деталях позвольте отложить до того времени, когда выяснятся окончательно намерения издательства"17 . Далее в переписке наступил небольшой перерыв. Издательство молчало, но Покровский не мог ждать. 10 января 1909 г. он обратился к П. Н. Сакулину, поскольку тот первый выступил в роли посредника: "Простите за докуку, но мне крайне неудобно целый месяц не знать, могу ли я свободно располагать своим рабочим временем в наступающем году, или нет; Ко мне обращаются другие издательства, и я не знаю, что им ответить, чувствуя себя связанным перед "Миром" моим принципиальным согласием"18 . Но письма опять разошлись в дороге: "Мир" уже успел отправить новые предложения, впрочем, все еще не вполне ясные. Постепенно переписка становилась все более интенсивной. Покровский настойчиво отстаивал свои взгляды и выдвигал все новые аргументы: "Нельзя не подивиться любви издателей к прагматизму, ради которого они не останавливаются перед пожертвованием доброй части своих барышей"19 . Или в другом письме: "В качестве старого лектора и деятеля разных "самообразовательных учреждений", вроде "комиссии домашнего чтения", по опыту знаю, как эта публика ценит "цельность миросозерцания". А вот особой любви к прагматизму я что-то у нее не замечал"20 .

 

 

15 ЦГАЛИ, ф. 597, д. 31, лл. 18 - 21.

 

16 Там же, д. 398, лл. 7 - 8.

 

17 Письмо от 18 декабря 1908 года. Там же, л. 9.

 

18 Письмо от 10 января 1909 года. Там же, лл. 10 - 11.

 

19 Письмо от 14 января 1909 года. Там же, л. 12.

 

20 Письмо от 20 января 1909 года. Там же, л. 14.

 
стр. 125

 

Итак, прагматизм или обобщения? Конкретная история или социология? К таким вопросам М. Н. Покровский и потом возвращался не раз. И чем больше накапливалось у него опыта, тем полнее давался ответ. Спустя много лет, уже в советское время, ой говорил: "Никогда ни один хороший лекционный курс не ставил себе задачей ознакомить слушателей с фактами. Фактические" курсы читали только плохие, бездарные профессора. Ни один талантливый профессор никогда не задавался целью прочесть фактический курс, ибо он прекрасно знал, что, если "начнет читать чисто фактический курс, - аудитория будет спать. Почему? - Да потому, что аудитория не спит у лектора, когда у нее мысль работает вместе с мыслью лектора". Ссылаясь на свой дореволюционный опыт лектора, М.. Н. Покровский говорил, что всегда помнил меткую мысль Монтескье: не так важно написать книгу, как заставить думать21 . Верно, конечно, добавим уже от себя: заставить думать гораздо важнее, да и труднее, чем "пустить в научный оборот много новых архивных фактов" и... ни одной новой мысли. Не отсюда ли, впрочем, одно из распространенных мнений: М. Н. Покровский - сторонник абстрактных схем, противник конкретной истории, изгонявший факты из научных работ, из школьных учебников? Быть может, отсюда, но думать так о Покровском глубоко ошибочно. "От меня требуют, и законно требуют, дайте нам людей, знающих факты... а мне приходится говорить, что здесь не "фактами занимаются, а изучением теории ради теории"22 . Это слова М. Н. Покровского, высказанные на одной из теоретических дискуссий в советское время. О том же говорил он как участник дискуссии по методике преподавания истории: "Слушателям необходим конкретный исторический материал, иначе в голове будет только собрание общих фраз, а к делу он их приложить не сумеет". Когда у человека "голова начинена такими общими фразами, когда нет фактического миросозерцания, он обыкновенно попросту обыватель, т. к. не может связать свои общие фразы с действительностью... История не должна быть словесностью, где даются определенные формулы и нет живых людей. В истории на первом плане должны быть живые люди"23 . И еще: "Изобилие великих максим, широкие обобщения и тривиальное, мещанское объяснение фактов, потому что связи между обобщениями и фактами нет", - таков "основной грех всей нашей буржуазно-либеральной историографии"24 . Наконец, обобщающая мысль: "Вопреки убеждению, очень распространенному, что марксисты выгоняют историю и заменяют ее социологией, вопреки этому убеждению, нет направления более враждебного описательной, статической социологии, чем марксизм"25 . Как перекликаются все эти мысли середины 20-х годов с письмами М. Н. Покровского прошлых лет! Вернемся же к ним.

 

Снова и снова разъясняя свой замысел построения книги, он писал: "Я собираюсь гораздо меньше схематизировать, чем, например, Милюков в своих "Очерках", - и гораздо больше его следить за изгибами живого исторического процесса. Отчасти это, вероятно, дело личного вкуса к конкретному и наглядному, но на добрую долю это и результат прямого опыта, проделанного мною как раз, кстати сказать, на той же кафедре, с которой первоначально читались и милюковские "Очерки" (я восемь лет, с 1895 по 1902 г., был лектором московских педагогических курсов). Наблюдения над публикой того же состава, что и милюковская, убедили меня, что за его абстрактным изложением могла следить много, если 1/20 аудитории. А нашей книжке придется иметь в виду публику столь же элементарную - если не более". Здесь высказаны соображения, показывающие, каким представлял себе автор контингент будущих читателей. Предположение издательства, что не приходится рассчитывать даже на знакомство их с учебниками, он находил преувеличенным и думал: "Если понизить тип "курса" до уровня среднешкольных учебников, он станет скучным для нормальной публики, - учебника все-таки не заменит". "Но я вполне согласен, что его следует писать проще, чем написаны статьи гранатовской "Истории". За образчик я скорее взял бы свою статью об экономическом быте Зап. Европы в конце средних веков, или гранатовское "введение" ("Россия в конце XVIII века"), написанное гораздо элементарнее дальнейшего, т. к. оно предназначалось для издания гораздо более скромного масштаба и назначения". Иными словами, речь шла о книге, которую можно "не только штудировать, но и читать"26 .

 

В эпистолярном диалоге с "Миром" раскрылись принципиальность и настойчивость М. Н. Покровского, логичность его аргументации, умение удачно использовать все доводы и, если так можно выразиться, "житейский реализм" его предложений. Убежденный мотивировками Покровского и опасаясь к тому же потерять незаменимого автора, "Мир" отказался от своих первоначальных намерений издать прагматический

 

 

21 Выступление М. Н. Покровского по докладу Ц. Фридлянда на Пятой методической конференции преподавателей Совпартшкол в 1925 году. "Вопросы преподавания исторических дисциплин". М. 1926, стр. 130 - 131.

 

22 Выступление М. Н. Покровского по докладу И. И. Скворцова- Степанова "Что такое политическая экономия" 31 января 1925 года "Вестник Комакадемии", 1925, кн. XI, стр. 321.

 

23 "Вопросы преподавания исторических дисциплин". М. 1926, стр. 129 - 130.

 

24 "Вопросы школы II ступени". М. 1925, стр. 183, 176.

 

25 Там же.

 

26 Письмо от 31 января 1909 года. ЦГАЛИ, ф. 597, д. 398, лл. 16 - 17.

 
стр. 126

 

курс в практически принял точку зрения автора на эту "устаревшую манеру". Было решено создать систематический курс русской истории, но не учебник, а живо написанную книгу для самообразования "широких слоев читающей публики". Пока еще не был окончательно установлен размер "Курса", и предполагалось, что он не превысит 40 - 45 листов. Покровский считал возможным обойтись без раздела "Церковь и школа": "Попутно я, конечно, буду касаться соответствующих явлений, поскольку они характерны для социально- политического развития (напр., раскола, как известной формы общественного протеста, школьной политики правительства и т. под.). Особого нарушения цельности от этого не произойдет - публика привыкла к тому, что под именем "истории" ей дают политическую историю. Для "ее главным камнем преткновения было бы отсутствие истории права и учреждений". Но исключить историю церкви - не лучший выход из положения. Предпочтительнее было увеличить размеры "Курса" до 50 - 55 листов и не отказываться от важного раздела. М. Н. Покровский согласился написать все основные разделы, а для истории церкви и религии настоятельно рекомендовал привлечь Н. М. Никольского, с которым был хорошо знаком уже в течение 20 лет: "Это безусловно талантливый человек, содействие которого вообще послужило бы лишь к украшению книги"27 . Издатели, в общем, принимали все предложения автора, но иногда и М. Н. Покровский соглашался с их мнением. Так, они не поддержали его предложения дать вступительную главу методологического характера, считая, что основы миросозерцания М. Н. Покровского известны читателю, а "дальше общих основ во введении нельзя пойти"28 , и вопрос о введении сразу же отдал. Уступить (пришлось и в вопросе о внешнем оформлении книги. "Мир" решил выпускать подписное издание с иллюстрациями, богато оформленное, на хорошей бумаге. У М. Н. Покровского та этот счет было другое мнение. "К картинкам я лично отношусь совершенно отрицательно". Интересны мотивы: "Удорожив книгу, картинки косвенно направят [ее] не в те слои, которые всего более в ней нуждаются". Это главное. Но у издателей - другая забота; значит, нужен иной подход: "Картинки не дадут выигрыша и с чисто коммерческой точки зрения, т. к. книгами с картинками рынок наводнен и еще будет наводняться". И далее: "Могу сообщить, между прочим, что "Московское книгоиздательство" носится с мыслью о целой серии книжек по всеобщей и русской истории, богато иллюстрированных. Насколько мне известно, эти книжки систематического курса не должны составить, так что в этой плоскости конкуренция нам не угрожает, - но публику, охочую до картинок, это несомненно разобьет, и тут пойдет соперничество - чьи картинки лучше, чья книга дешевле и т. д. Разочтите, стоит ли спускаться на эту скользкую почву, в то время как систематический "курс", изданный недорого, имеет все шансы приобрести прочную публику"29 . Логика, казалось бы, неотразимая, но издатели при всей симпатии к научным взглядам Покровского прибыль хотели "рассчитать" сами. Они остались при своем мнении, и дорогое издание принесло им немалую выгоду.

 

2. Дела договорные...

 

В переписке много места отводилось срокам выполнения работы и гонорару, В нормальных условиях такие вопросы обычно предварительно обсуждаются в личной беседе, но М. Н. Покровский о всех своих пожеланиях вынужден был писать. Ему к тому же приходилось быть предусмотрительным и точно договариваться о всех деталях, так как он уже решил эмигрировать, а из-за границы сноситься с издательством было еще труднее, чем из Финляндии. Поэтому его письма могут создать ложное впечатление о какой-то особой педантичности или даже "меркантильности". Но вопросы материальных отношений делают письма специфически интересным и, надо сказать, редким источником, освещающим некоторые стороны взаимоотношений издателей с авторами в предреволюционной России. На этот счет в литературе можно найти гораздо меньше конкретных сведений, чем, скажем, об условиях, существовавших в XIX веке. Издатели, готовясь объявить подписку, хотели выпустить книгу в свет как можно скорее. Они решили печатать ее отдельными выпусками с тем, чтобы уже через несколько месяцев, в последних числах сентября 1909 г., то есть к началу учебного года, 1-й выпуск разослать подписчикам и пустить в продажу. Автора просили представить начало рукописи, около 15 листов, не позднее середины августа. Иными словами, для издания книги требовалось всего-навсего полтора месяца. Предполагалось, что первую главу напишет В. К. Агафонов (кандидатура издательства), а остальную часть, объемом около 12 листов, - М. Н. Покровский. В дальнейшем от него ждали в среднем по три листа в месяц. Поразительно напряженный темп работы! К тому же не в привычных условиях, а в эмиграции. Но Покровский, вполне полагаясь на свою работоспособность, согласился, предупредив лишь: "Всегда может случиться, что две-три недели у меня выпадут из работы над "Курсом". Впрочем, в счастливый месяц я напишу и 5 листов", Но он не соглашался со сроками сдачи рукописи, прежде всего

 

 

27 Там же, л. 18; д. 185, л. 79.

 

28 Письмо Фитермана от 12 февраля 1909 года. Там же, д. 31, л. 35.

 

29 Письмо, от 12 февраля 1909 года. Там же, д. 398, л. 22.

 
стр. 127

 

с первым. "Вы, очевидно, исходите из предположения, что я сейчас свободен и могу немедленно засесть за "Курс". К сожалению, это не совсем так. У меня еще не ликвидированы старые обязательства, я должен написать заключительную главу для "Истории России в XIX веке" и еще один популярный очерк по русской истории XVIII века для одного педагогического издания30 . Раньше апреля приняться за "Курс" я, значит, не могу и предложил бы для 1-го выпуска такую модификацию: не ранней осенью, а в начале зимы (не позднее 1 декабря, скажем). Текст я тогда доставил бы к 15 октября". И для успокоения издательства добавлял: "Имейте в виду, даже для школьных книг два сезона - сентябрь и декабрь (некоторые считают последний даже более оживленным). А наша книга не школьная, и для нее сезон вся зима". Здесь же Покровский напоминал, что у него есть и другие предложения, пусть издательство поторопится с окончательным решением31 . Ответ пришел не сразу. Вдогонку же - новое письмо: "Простите, что тороплю Вас, но меня самого торопят другие. Сейчас получил два письма, где просят ответить немедленно. Что же мне делать?"32 .

 

"Жгучий" вопрос о сроках осложнялся тем, что и общий объем работы все еще не был окончательно установлен. Покровский прислал подробное оглавление, расширявшее содержание "Курса". Издательство приняло его, но это потребовало значительного увеличения намеченных размеров работы. Решено было дать, кроме иллюстраций, документальные приложения, библиографию. Вместе с тем "Мир" не хотел растягивать время выпуска в свет всего издания, а Покровский как раз этого добивался. "При 60 листах моя работа растянется во времени сравнительно с первоначальным расчетом... потребуется увеличить и количество выпусков". Сначала предполагалось увеличить их с трех до четырех, а потом и до пяти. Долю своего участия М. Н. Покровский ограничивал 45 листами, "ибо более 3 листов в месяц, - уточнял он, - я давать не берусь ни в коем случае. И то при условии не только отодвинуть на второй план все другие работы, но и совсем от них отказаться. Я считаю дело слишком серьезным и ответственным, чтобы писать кое-как". И все же от некоторых работ М: Н. Покровский не смог отказаться и предупреждал, что сумеет взяться за "Курс" не с апреля, а с мая, однако обещал начать сдачу рукописи с 1 сентября, а не с октября, поскольку выяснилось, что В. К. Агафонов согласен к этому сроку представить свою главу33 . Теперь оставался открытым последний вопрос - о гонораре. Автору предоставили на выбор: 20% от общей цены всего издания (цена одного экземпляра, умноженная на количество напечатанных книг) или 75 руб. за авторский лист при тираже 3 тысячи экземпляров плюс 1/6 первоначального гонорара за каждую следующую тысячу экземпляров34 . Надо заметить, что при оплате научных работ "в то время чаще практиковался второй способ. Так, в частности, "Мир" рассчитывался с Г. В. Плехановым. Но при изданиях с большим первоначальным тиражом авторы иногда предпочитали первый способ оплаты. М. Н. Покровский относился к материальной стороне своей профессии литератора без тени фальшиво-пренебрежительного "аристократизма". Он имел уже большой литературный опыт, хорошо знал существующую практику выплаты гонорара. Поэтому он ответил, что предпочтет систему оплаты в процентах, если "Курс" сразу будут печатать большим тиражом: так, "чтобы мой первоначальный гонорар был не менее 75 р. за лист (это вообще минимальное вознаграждение, за которое я когда-либо работал). Я мог бы рискнуть, так сказать, "барышом" сверх этой суммы, но спускаться ниже ее я не могу по той простой причине, что работа, тогда не будет меня кормить". "Я смотрю на свою работу, - читаем в другом письме, - не с предпринимательской точки зрения возможного барыша, а с рабочей - несомненного и верного заработка: чем последний выше, тем "заказ" для меня выгоднее"35 . "Мир" на этой стадии переговоров не мог еще гарантировать достаточно высокий первоначальный тираж, и стороны полюбовно согласились установить твердую полистную оплату. Автор, далее, предусматривал, что сроки выплаты гонорара "должны полностью совпадать с датой получения рукописи издательством. "Для меня это sine qua non [условие, без которого нельзя] отдать свое рабочее время в исключительное распоряжение "Мира" на два года. В случае несогласия на эти условия; я чтобы по милости типографии etc. не остался в известный момент без копейки, вынужден буду взять параллельно еще какую-нибудь работу, так сказать "перестраховаться" - и тогда, конечно, все выше пропечатанные сроки падают"36 .

 

Все предложения автора были приняты, но в последний момент возникло недоразумение. В письмах "Мира" несколько раз говорилось об авторском листе в 40 тыс. букв, а М. Н. Покровский, не сразу обратив на это внимание, считал, что лист они исчисляли не в буквах, а в типографских знаках. Иначе размер гонорара фактически "снижался приблизительно на 10%. Ему ответили, что издательство строило сбои рас-

 

 

30 О какой работе идет речь, установить не удалось.

 

31 Письма конца января - начала февраля 1909 года. ЦГАЛИ, ф. 597, оп. 1, д. 398, лл. 19, 23.

 

32 Письмо от 9 февраля 1909 года. Там же, л. 20.

 

33 Письма от 12, 14 и 16 февраля 1909 года. Там же, лл. 21 - 24.

 

34 Там же, д. 31, лл. 25 - 26.

 

35 Письма от 20 января и 21 февраля. Там же, д. 398, лл, 14, 25, 28.

 

36 Письмо от 21 февраля 1909 года. Там же, лл. 25 - 28.

 
стр. 128

 

четы, измеряя авторский лист буквами, а не типографскими знаками, о чем и писало своевременно. "Мир", видимо, не сомневался, что недоразумение можно уладить, и пригласил автора приехать в Москву для завершения переговоров. Но Покровский возмутился. Психологически это легко понять, учитывая тогдашние условия его существования, а резкий тон отправленного тотчас же ответа показывает, что обостренное чувство независимости не покинуло его даже перед лицом опасности потерять работу, в материальном отношении крайне необходимую, с научной же и политической стороны весьма привлекательную: "Очень жалею, что не начал именно с этой стороны дела, вместо того, чтобы тратить месяцы на переписку о "прагматизме", "курсе" и тому подобных высоких материях". Письмо кончалось припиской: "Ехать в Москву пока не собираюсь - болен, да сейчас еще незачем"37 . "Мир" отличался щепетильной аккуратностью в денежных расчетах с авторами, и для упреков не было оснований. М. Н. Покровский же, обычно столь уравновешенный, порою мог неудержимо вспылить. Кто знавал его, тот помнит, что при вспышках раздражения, вообще говоря очень редких, голос его звучал фальцетом, а из-под пера выливались желчные строки. В данном же случае сказалось и другое: при некоторой общности политических взглядов с руководителями "Мира" Покровский никогда не забывал, что имеет дело с коммерческим издательством. А неприязнь его к миру коммерции была не меньшей, чем к миру бюрократов университетских и всяких иных.

 

М. Я. Фитерман принял все предложения Покровского и сразу же отослал ему текст окончательных условий. Только тогда М. Н. Покровский выехал в Москву, где и был заключен договор путем обмена письмами, отличавшимися от всех других разве только более официальным обращением ("милостивый государь" вместо обычного "многоуважаемый") и тем, что они были составлены на бланке издательства. Воспроизведем эти письма. "5 марта 1909 г. Г-ну М. Н. Покровскому. Милостивый государь, настоящим имею честь предложить Вам от имени Т-во "Мир" написать единолично или с Н. М. Никольским Курс русской истории размером в 60 листов в 45000 знаков каждый на следующих условиях: 1. Вы получаете за лист в 4000038 знаков 75 р. 2. Издание поступает в собственность изд-ва, причем оно имеет право выпустить 3000 экз., а за каждую следующую тысячу Вы получаете 12 р. 50 к. за лист. 3. Весь материал Вы имеете доставить в 5 сроков частями: 1 сент. 1909 г., 1 января 1910 г., 1 мая, 1 сентября того же года и 1 января 1911 г. 4. Причитающийся гонорар за первые 3000 Вы получаете по доставлении рукописи по приблизительному подсчету (окончательный расчет в течение месяца по напечатании). Гонорар за каждую 1000 экз., сверх первых 3000, Вы получаете в месячный срок по напечатании этих экземпляров. 5. В случае прекращения издания Т-вом, оно имеет оплатить Вам все написанное Вами к моменту прекращения издания"39 . Подписано Фитерманом.

 

"Товариществу "Мир". Москва. Мм. гг. За себя и за Николая Михайловича Никольского выражаю согласие написать для издательства "Мир" "Курс русской истории" на условиях, изложенных в Вашем письме от 5 марта с/г". Подпись: Михаил Николаевич Покровский. Приписка: "В счет гонорара получил триста пятьдесят рублей. 6 марта 1909 г." Подпись: Михаил Покровский40 . О каком-либо редактировании, рецензировании, о процедуре принятия рукописи - ни слова. Подразумевалось, что присылаемый текст принимается издателем автоматически. Еще в начале переговоров "Мир" по своей инициативе сообщил, что "Курс" выпускается без чьей-либо научной редакции, и в последующей переписке к этому вопросу уже не возвращались. В договоре ничего не было сказано и о каких-либо гарантиях выполнения автором своих обязательств, равно как и о процедуре разрешения возможных правовых споров. Впрочем, к чему предусматривать последнее, когда автора разыскивала полиция и не сегодня-завтра он собирался надолго покинуть Россию?

 

3. Работа начинается

 

Личная встреча с издателями позволила договориться о деталях подготовительной работы и на некоторое время сделала ненужной переписку. Но из более поздних писем видно, что М. Н. Покровский согласился подобрать иллюстрации для "Курса", обещал составить подробное оглавление и пояснительный текст для рекламного проспекта. Условились окончательно и о привлечении соавторов: Н. М. Никольский пишет все главы о религии, церкви и школе, В. К. Агафонов - вводную главу о доисторическом периоде41 , В. Н. Сторожев взял на себя подбор документальных приложений. Все должны были без промедления приступить к работе. М. Н. Покровский вернулся в Финляндию. Принято считать, что он жил там безвыездно с осени 1907 до осени 1909 года. О только что описанном приезде в Москву, кажется, никто до сих пор не упоминал. Отметим и другие неизвестные или малоизвестные факты: в том же году

 

 

37 Письмо от 27 февраля 1909 года. Там же, л. 30.

 

38 Причина несовпадения знаков (40 тыс. и 45 тыс. перед этим) неясна.

 

39 ЦПА НМЛ при ЦК КПСС, ф. 147, д. 46; л. 1.

 

40 ЦГАЛИ, ф. 597, д. 185, л. 1.

 

41 В. К. Агафонов жил в то время во Франции. О содержании своей главы списывался с М. Н. Покровским в мае - июне 1909 года, Там же, д. 246, лл. 3 - 4.

 
стр. 129

 

он побывал в Москве еще по крайней мере дважды - 9 апреля и 1 мая42 , а в промежутке между этими днями ездил в Париж. Правда, о пребывании в Париже упоминания в литературе встречаются, но в таких случаях не говорится о возвращении М. Н. Покровского из этой поездки в Россию, и у читателя создается впечатление о каком-то противоречии с общеизвестной датой начала эмиграции - осень 1909 года. В действительности же противоречия нет. М. Н. Покровский в 1909 г. дважды ездил в Париж: весной - на короткий срок и в конце лета, когда он на многие годы покинул Россию. Обратимся к письмам: они помогут уточнить факты. "Моя поездка, которую я рассчитывал на две недели, maximum па три, затягивается", - так начинается письмо, датированное 12 апреля. Место отправления его прямо не обозначено, но в конце указан обратный адрес: M-r Gratvol, 33 boulevard Argo, Paris. Для В. К. Мне передадут". А в другом письме, от 21 апреля, есть слова: "Сидя здесь, за границей..."; место отправления тоже не обозначено и не указан обратный адрес (он был не нужен, так как приближался день возвращения в Россию), но из содержания видно, что здесь речь тоже шла о Париже43 . В этих письмах нет и намека на цель поездки, но из автобиографии, написанной много лет спустя, известно, что весной 1909 г. Покровский был вызван в Париж, на сессию Большевистского центра. Извещение, написанное симпатическими чернилами, пришло "пересушенным", всего текста проявить не удалось, и Покровский не знал даты сессии. Поэтому он выехал в Париж немедленно. Но на месте выяснилось, что сессия состоится только в июле. Ждать три месяца он не мог. Кратковременное пребывание в Париже прошло в партийных встречах. Тем не менее М. Н. Покровский сумел выкроить время для ознакомления с местными условиями научной работы. Первые впечатления оказались не очень благоприятными. Во всяком случае, от подбора "картинок" пришлось сразу же отказаться. "Иллюстрированных изданий здесь еще меньше, чем в Гельсингфорсе", лучше поручить Н. М. Никольскому, "при помощи Румянцевки и Исторического музея он может это сделать скоро и хорошо, я же потом лишь посмотрю и, если нужно, добавлю составленный им список"44 , - писал он. Еще из Парижа М. Н. Покровский сообщал, что будет посылать текст, как просило его об этом издательство, по частям, не дожидаясь предусмотренных сроков сдачи законченных выпусков. Вернувшись в Финляндию, он сразу же начал писать две первые главы, надеясь выслать их в июле. Составил подробное оглавление для проспекта, но оно получилось слишком сухим и в то же время слишком связывающим. Поэтому вместо него М. Н. Покровский написал "нечто вроде небольшой статейки", отослав ее вместе с отрывком первой главы (около 15 тыс. знаков) как образец. Но затем ему "недели три из-за разных домашних обстоятельств почти не пришлось работать"45 . Приходилось торопиться с отъездом. Реакция, охватившая всю страну, надвигалась и на Финляндию. Сыщики искали скрывавшегося большевика, делегата V съезда РСДРП. Фотографии его в департаменте полиции не имелось, "приметы" ("светлорусый, рост ниже среднего, полный, лицо чистое, носит пенснэ"46 ) не отличались определенностью, однако на след его как будто бы уже напали. О непосредственной опасности известил М. Н. Покровского Вайне Таканен. В 1909 и 1910 гг. Таканен, "в бытность свою криминал-комиссаром Гельсингфорсской полиции и начальником сыскного отделения, оказывал содействие в укрывательстве русским политическим беглецам от преследования и задержания их русскими властями"47 . М. Н. Покровский, рассчитывая, вероятно, на содействие Таканена, попытался уехать легально. Он обратился по телеграфу к приставу 3-го участка Сущевской части Москвы, по прежнему месту жительства, с просьбой "сообщить гельсингфорсским властям о неимении препятствий к выезду за границу" и через несколько дней, 25 августа, лично справился в канцелярии финляндского генерал-губернатора о заграничном паспорте. Паспорта ему не выдали, но и не арестовали, хотя в финляндское жандармское управление уже поступил "розыскной циркуляр" от 22 августа об его аресте. Позже, при расследовании дела, Таканен, умолчав о телеграфном запросе в Сущевскую часть и о полученном ответе ("розыскной циркуляр"), сообщил чиновнику имперской полиции, что разыскиваемый за три дня до ареста, предполагавшегося 28 августа, уехал на пароходе из Торнео в Швецию и как будто бы далее в Бер-

 

 

42 Письмо артисту Малого театра А. И. Сумбатову-Южину начинается словами: "Москва, 9 апреля 1909 г.". Имеет приписку: "Рад быть у Вас 1 мая" с пометой адресата: "был лично". Там же, ф. 878, д. 1645, л. 1.

 

43 Письмо М. Я. Фитерману от 12 апреля 1909 года. Там же, ф. 597, д. 398, л. 32; письмо от 21 апреля 1909 г. адресовано Л. А. Лурье, незадолго перед тем ставшему директором-распорядителем Т-ва "Мир". Там же, д. 185, л. 3.

 

44 Письма М. Я. Фитерману от 12 апреля и Л. А. Лурье от 21 апреля 1909 года. За подбор иллюстраций взялся не Н. М. Никольский, а В. Н. Сторожев.

 

45 Письмо М. Я. Фитерману от 16 июля 1909 года. Там же, д, 398, л. 33.

 

46 Отношение начальника Московского губернского жандармского управления начальнику Московского охранного отделения от 13 октября 1908 года. ЦГАОР, ф. 63, оп. 15, д. 1212 - 1907, л. 5.

 

47 Докладная записка начальника финляндского жандармского управления в департамент полиции от 8 августа 1914 года. Там же, ф. ДП, делопр. VII, д. 2, ч. 66, 1914, лл. 1 - 2. В 1911 г. Таканен вынужден был оставить пост помощника гельсингфорсского полицеймейстера и выйти в отставку.

 
стр. 130

 

лин48 . Действительно ли Покровский уехал через Торнео или другим путем, сказать трудно. Далее же путь его лежал не в Берлин, а в Париж, где он провел на этот раз восемь лет. В жизни революционера и ученого начался период эмиграции.

 

Еще при первом знакомстве с условиями работы в Национальной библиотеке в Париже М. Н. Покровский писал: "Заниматься русской историей в крайнем случае можно и здесь - хотя, ох, какой здесь хаос по части иностранных, особенно русских книг! Иногда неделя уходит только на то, чтобы разыскать все, что нужно"49 . Личная библиотека, отправленная из России малой скоростью, не могла прибыть в Париж раньше середины сентября. Более же тщательный просмотр каталогов Национальной библиотеки после окончательного переезда в столицу Франции показал, что, пользуясь только ее книгами, "нет никакой возможности справиться с очередными темами по древней русской истории. У них совершенно отсутствует новейшая литература - да и по части источников есть лишь кое-что, без всякой системы. К стыду русских университетов, туда не посылают даже диссертаций (немецкие, даже американские посылают все), а какая масса их гниет по разным "правлениям" без всякого толку! Потом сторожа ими печи топят"50 . Между тем личная библиотека прибыла в Париж с опозданием на два месяца, только в ноябре. Все это время автор, как принято теперь выражаться, "не укладывался в установленные сроки". Работа над "Курсом" в связи с поездкой на Капри51 , а также выполнением других литературных обязательств совсем прекратилась на две недели. В феврале 1910 г. М. Н. Покровский писал: "Как Вы, может быть, догадываетесь, тормозит необходимость работать в два кнута, - ибо я еще не расквитался со своей недоимкой перед Гранатами. Как только я буду окончательно свободен с этой стороны, дело пойдет, надеюсь, уже безо всяких задержек. Я понимаю, что изд. "Мир" нет дела до этих моих старых обязательств, - но мне от этого не легче". Даже в мартовских письмах встречаются строки: "Надеюсь, это будет последним опозданием, ибо впереди на довольно долгое время не предвидится инцидентов, которые могли бы нарушить ход моей работы"52 .

 

Не сразу наладилось дело и у В. К. Агафонова, хотя и по другим причинам. Он тоже находился в Париже, но первое время оба автора не встречались друг с другом, даже не знали, что живут по соседству. Когда Агафонов прислал свою главу, ее сразу набрали; только после этого издательство спохватилось, что работа написана плохо, и послало гранки Покровскому с просьбой переработать текст. Тот был разочарован еще больше: "Вы говорите "переработать", но, простите - я буду вполне откровенен: ведь работа свидетельствует о полном отсутствии популяризаторского таланта у человека; этого уже никак не переработаешь. Когда речь шла о приглашении В. К., его литературная физиономия была для меня совершенно не ясна. Теперь очевидно, что мы "влетели". Остается возможно деликатнее убедить его до "minimum'a сократить эту главу: лучше пусть пропадет два листа, чем четыре". Далее следовала весьма характерная для М. Н. Покровского сентенция: "А что читатель будет над ними позевывать - это отчасти искупится похвалами критики, которая любит бездарных, но основательных авторов". К этому добавлялось: "Оговариваюсь, что столь жестокое мое суждение относится только к литературной стороне дела: оценить научную компетентность Агафонова я совершенно лишен возможности, ибо в его науке ничего не понимаю"53 . На этот раз соавторы отыскали друг друга и обо всем договорились. Агафонов согласился сильно сократить свою главу и заново написал ее конец - "спайку" с главой Покровского. Последний сообщал в издательство: "Кстати сказать, эта заключительная глава (имелся в виду вновь написанный раздел. - А. Г .) удалась ему в литературном отношении гораздо лучше, так что я должен очень смягчить свой первоначальный отзыв о его очерке. Крайняя сухость первых глав (опять же имеются в виду разделы, а не главы. - А. Г .) объясняется, по-видимому, необычайной спешностью работы, что он и сам признал; результаты чрезвычайной спешности, конечно, были бы одинаковы у нас обоих"54 . Успешнее начал Н. М. Никольский. Возвращая в издательство гранки его главы, М. Н. Покровский писал: "Статья Ник. Мих. в литературном отношении оправдала мои ожидания - написана живо, ярко, прочтется, вне всякого сомнения, с интересом". Однако с научно-педагогической точки зрения она вызвала некоторые замечания: "Прочтя главу, я хорошо себе представляю, какие были религиозные представления у русских славян, но не совсем, как они развивались. Ник. Мих., вероятно, сошлется на невозможность дать цельную эволю-

 

 

48 Там же. См. также отношение начальника отдела по охране общественной безопасности в г. Москве в департамент полиции от 12 мая 1910 года. Там же, д. 5, ч. 84, лл. 229 - 230. Сведения, приведенные здесь, в основном совпадают со сказанным в докладной записке. Отъезд М. Н. Покровского из Торнео датируется 26 августа 1909 года.

 

49 Письмо от 21 апреля 1909 года. ЦГАЛИ, ф. 597, д. 185, л. 2.

 

50 Письмо от 3 сентября 1909 года. Там же, л. 5.

 

51 М. Н. Покровский ездил туда для чтения лекций в Каприйской школе.

 

52 Письма от 12 февраля и 16 марта 1910 года. Там же, д. 398, лл. 35 и 46.

 

53 Письмо от 16 ноября 1909 года. Там же, д. 185, л. 12.

 

54 Первоначально В. К. Агафонову было поручено написать только геологический обзор, позднее М. Н. Покровский передал ему и главу "Первобытный человек" (там же, д. 246, лл. 3 и 4).

 
стр. 131

 

ционную картину на основании русских данных, но ведь в популярном изложении допустимо очень широкое пользование аналогией. Как бы то ни было, эта глава не отобьет у публики охоту читать нашу книгу"55 . Приходилось делать критические замечания и по другим главам Никольского, но в общем М. Н. Покровский отзывался о них положительно, даже с похвалой.

 

Пока авторы работали над первыми главами, издательство думало о картах и об иллюстрациях. Их надо было подготовить заблаговременно. М. Н. Покровский же имел на этот счет свои соображения: для сторонников карамзинской концепции исторические карты, демонстрирующие неуклонное расширение государственных границ, были очень полезны. Такие карты помещались во всех учебниках и общих курсах. Это стало традицией, и она сохранялась, когда на смену карамзинской приходили новые концепции. Покровский же скептически относился к такого рода картам: "Их читатель найдет в каждом учебнике". Поэтому он считал излишним помещать карты о расселении славян и советовал совсем не давать карт в I выпуске: "Первую карту - образование Московского государства - надо бы дать ко II выпуску, но я не решил окончательно, что эта карта необходима. В моем изложении, как оно теперь складывается, география пока играет очень небольшую роль. Но карты, безусловно, понадобятся позже - к главам "Смутное время" и "Крестьянская реформа" (распределение барщины и оброка, интенсивного и экстенсивного хозяйства, группировка капиталов и т. д.)"56 . Карты готовились по эскизам автора на основе учебного атласа Е. Е. Замысловского. Оторванность от издательства чувствовалась здесь еще больше, чем при работе над текстом. Возникшие трудности преодолеть не удалось и, потратив напрасно много времени, от помещения исторических карт в конце концов отказались. Споров между издательством и автором на этот счет не было.

 

Иначе дело обстояло с иллюстрациями. Помимо технических трудностей, тут долгое время сказывалось и расхождение во взглядах: автор по-прежнему был против иллюстраций, а издательство настаивало на своем и заказало их выполнение заграничной фирме, на что должно было уйти много времени. Между тем Никольский тоже отказался от подбора иллюстраций. Выручил Сторожев. Он с увлечением взялся за дело. Однако стали возникать новые вопросы: помещать ли портреты историков? Каких именно (Покровский рекомендовал радикально настроенного шестидесятника А. П. Щапова)? Нужны ли вообще портреты? "Мир" был против: на рынке и без того слишком много книг с портретами. Покровский не настаивал, зато воспользовался случаем снова посетовать: напрасно "Мир" хочет сделать книгу "роскошной", а значит, и слишком дорогой. Получив проспект, он писал: "Как дальше будет обстоять дело с "роскошным", не знаю, пока же можно констатировать, что внешность по меньшей мере втрое проще гранатовской, а цена та же: 20 к. за печ. лист. Это, разумеется, не может не отразиться на подписке"57 . Когда его заверили, что книга окажется гораздо лучше проспекта, он ответил: "Буду очень приятно поражен, если наш спор о внешности первого выпуска решится в Вашу пользу... Само собой разумеется, что вопрос этот имеет какой-нибудь смысл только в связи с ценой: я бы лично предпочел, чтобы наша книжка была издана втрое проще, вроде "Очерков" Милюкова, - но зато была бы и втрое доступнее. Что же касается Вашего указания, что подписные издания "идут теперь плохо", то тут, во-первых, для меня непонятно, почему же "Мир" настоял именно на подписном издании, а, во-вторых, известные мне исторические книги по подписке ("История XIX в." Лависс и Рамбо, "История России в XIX в." и Ваша "История русской литературы") прошли вовсе неплохо". "Мир", однако, и на этот раз остался при своем мнении. Не сразу удалось решить, как лучше связать иллюстрации с текстом. В конце концов сложился необычный, но вполне себя оправдавший метод: иллюстрации отбираются на культурно-бытовые мотивы (портретов допускается очень мало) и помещаются в соответствующих главах, исключительно на вкладных листах, каждая с объяснительным текстом размером не свыше одной страницы. Всего намечалось не более 100 иллюстраций (фактически дали 104). В совокупности они представляли нечто цельное и самостоятельное, что подчеркивалось выделением особого раздела о них в предисловии за подписью В. Н. Сторожева. Получив позднее I выпуск, М. Н. Покровский был удовлетворен, хотя и отметил: "Сказывается только неизбежная, по условиям работы, неслаженность иллюстраций и текста - каждая сама по себе довлеет. Тут очень кстати, что к картинкам есть особый текст"58 .

 

(Окончание следует)

 

 

55 Там же, д. 185, л. 11.

 

56 Письмо М. Я. Фитерману от 4 мая 1910 года. Там же, д. 398, л. 51.

 

57 Письмо Л. А. Лурье от 12 ноября 1909 года. Там же, д. 185, л.

 

58 Письмо от 16 марта 1910 г. Там же, д. 398, л. 47.

Опубликовано 28 октября 2016 года




© Portalus.ru, возможно немассовое копирование материалов при условии обратной индексируемой гиперссылки на Порталус.
Ваше мнение?