Каталог
Порталус
Крупнейшая база публикаций

ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ есть новые публикации за сегодня \\ 26.09.17

ПРОБЛЕМЫ НОВЕЙШЕЙ ИСТОРИИ И МЕТОДОЛОГИИ В ЖУРНАЛЕ "KWARTALNIK HISTORYCZNY" ЗА 1970-1976 ГОДЫ

Дата публикации: 13 августа 2017
Автор: Б. Я. ТАБАЧНИКОВ
Публикатор: Шамолдин Алексей Аркадьевич
Рубрика: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ
Номер публикации: №1502645233 / Жалобы? Ошибка? Выделите проблемный текст и нажмите CTRL+ENTER!


Б. Я. ТАБАЧНИКОВ, (c)

найти другие работы автора

Журнал "Kwartalnik historyczay", орган Института истории Польской Академии наук - одно из старейших в Польской Народной Республике научных изданий. В этом году оно отмечает 90-летие выхода своего первого номера.

Тематический диапазон публикаций журнала чрезвычайно широк, авторский актив журнала многочислен1 . Подавляющее большинство статей посвящено истории Польши, но вместе с тем время от времени печатаются содержательные материалы по истории стран социалистического содружества, Англии, Франции, реже по истории США2 , Италии; почти отсутствуют специальные статьи по истории Германии, что объясняется, видимо, наличием такого печатного органа, как "Przeglad Zachodni", уделяющего большое внимание новой и новейшей истории Германии.

Предлагаемый обзор журнала за минувшие семь лет, естественно, не может претендовать на исчерпывающую полноту. За пределами рассмотрения остаются разнообразные исследования по истории древности и средневековья, в том числе русского, к проблематике которого журнал обращается постоянно3 . Ниже речь идет лишь о некоторых материалах, главным образом по новейшей истории Польши и по теоретическим проблемам исторической науки.

Большой интерес представляет номер журнала, посвященный XIII Международному конгрессу исторических наук (1970, N 3). В нем сосредоточены материалы по актуальным проблемам истории стран Юго-Восточной и Центральной Европы, причем в большинстве статей анализируются события XIX и XX веков.

Вопросы образования и становления системы европейских национальных государств в послеоктябрьский период рассматривают в своих исследованиях Я. Жарновский и А. Чубиньский. Оба автора тщательно изучают причины становления национальных государств в Центральной и Юго-Восточной Европе, убедительно подчеркивают влияние Великой Октябрьской социалистической революции на развитие национально- освободительного движения народов европейских стран. При этом Чубиньский аргументированно критикует утверждения буржуазной историографии о решающей роли ведущих стран Запада и их лидеров в возрождении национальной независимости ряда европейских государств.

Большой раздел того же номера посвящен аграрной истории. В статье Е. Бродовской "Крестьянское движение в Центральной и Восточной Европе в XIX - начале XX в." анализируются проблемы развития капитализма в сельском хозяйстве, специфика положения крестьян в разных странах этого региона; характер и формы кре-


1 Кроме польских авторов довольно часто выступают в журнале советские историки, историки-марксисты Франции и Италии.

2 В этом смысле выделяется N 2 за 1976 г., три статьи которого касаются истории США.

3 См. статью советского автора В. Б. Вилинбахова "Структура древнерусской культуры X - XII вв." (1972, N 4), а также историографический обзор З. Вуйцика, посвященный последним советским исследованиям об эпохе Ивана Грозного (1975, N 2).

стр. 181


стьянского движения, его лозунги и требования; возникновение политических организаций крестьянства. Автор обращает внимание на то, что активизация крестьянского движения часто совпадала по времени с подъемом национально- освободительной борьбы. Это обстоятельство особенно характерно для Польши. Бродовская останавливается на таком малоисследованном вопросе, как взаимозависимость между развитием массового движения крестьян и ростом их самосознания, аргументированно показывая, что представления о монархических взглядах крестьян, довольно часто встречающиеся в историографии, значительно преувеличены. Характер аграрной реформы в народной Польше в том же разделе исследует Г. Слабек. Тщательно анализируя ленинский подход к решению аграрного вопроса и советский опыт преобразований в деревне, автор убедительно доказывает, что реорганизация сельского хозяйства, проведенная в Польше в 1944 - 1948 гг., заложила прочный фундамент сотрудничества рабочего класса и его партии с крестьянством.

Завершает раздел историографическая статья Ю. Шафлика об исследовании истории крестьянского движения в Польше. Автор отмечает, что в последние годы изучение этой проблемы велось достаточно интенсивно. Появилось много содержательных статей и монографий по проблемам крестьянского движения в период разделов Польши и в межвоенное двадцатилетие. Менее всего изучена борьба крестьян в годы гитлеровской оккупации. В статье подчеркивается, что без всестороннего показа разных этапов крестьянского движения нельзя создать полного и глубокого представления о проблемах истории Польши в новейшее время.

Серьезное внимание уделяет журнал проблемам социально-экономического развития Польши, справедливо трактуя эти проблемы как ключевые в понимании сложных процессов, имевших место после создания независимого Польского государства. В статьях "Объем картелизации промышленности в период Второй Речи Посполитой" (1974, N 4) и "Развитие картельного законодательства в межвоенной Польше в свете экономической политики правительства" (1972, N 1) 3. Ландау, сопоставляя многочисленные статистические данные, приходит к выводу о весьма высокой степени картелизации польской промышленности. Картелизованы были именно крупные предприятия, в то время как мелкие, обладавшие ограниченными финансовыми ресурсами, ни в какие картели не входили. Ландау, однако, считает, что количество монополистических объединений, существовавших в стране, еще не свидетельствует о степени картелизации промышленности. Главное, по его мнению, не численность картелей, а объем продукции, выпускаемой этими объединениями. Автор приходит к выводу, что до 1926 г. картели не играли сколько-нибудь существенной роли в польской промышленности. После 1926 г. процесс картелизации проходил значительно интенсивнее. В начале 30-х годов 40% промышленной продукции, поступавшей на внутренний рынок, принадлежало картелям. В 1935 г. картелизованные акционерные общества владели 80% всех капиталов. 60% всей польской промышленной продукции давали предприятия, входившие так или иначе в крупные монополистические объединения. Даже уменьшение количества картелей в 1937 г. не снизило доли выпускаемой ими продукции.

Ландау отмечает, что Пилсудский, стремясь к расширению социальной опоры режима, небезуспешно пытался привлечь на свою сторону влиятельные хозяйственные круги, до той поры находившиеся под сильным влиянием эндеции. Определенная зависимость правительства от крупного капитала обусловливалась и тем, что наиболее крупные представители финансовой буржуазии субсидировали политическую деятельность пилсудчиков. Вследствие этого, считает Ландау, возникла уния между аппаратом власти и монополиями. Представляется справедливым замечание автора, что в период экономического кризиса и особенно в конце его ситуация изменилась. Теперь уже крупный капитал нуждался в широкой поддержке со стороны правительства. Все заметнее становилось стремление "санации" подчинить хозяйственную жизнь страны государственной политике. В годы экономического кризиса недовольство режимом в значительной степени усилилось, и дальнейшее сужение его социальной опоры грезило серьезными осложнениями. Ландау пишет, что органическая слабость и отсталость польской экономики предопределили ограниченную роль монополий в политической жизни межвоенной Польши.

стр. 182


О роли иностранных капиталов в развитии экономики межвоенной Польши речь идет в статье Я. Кофмана "Крупная промышленность и иностранный капитал в 1920 - 1939 гг." (1975, N" 2). Автор считает, что с 1918 по 1930 г. государство всеми способами стремилось привлечь иностранный капитал, в то время как в 30-е годы в связи с сокращением притока инвестиций наблюдается иная тенденция - опереться на собственные силы. Такая перемена курса, отмечает автор, объярнялась глубоким кризисом, поразившим экономику крупнейших капиталистических стран, что, в свою очередь, вызвало утечку капитала с польского рынка, сделало иностранных предпринимателей ненадежными партнерами. Кроме того, Кофман подчеркивает, что 30-е годы были периодом усиления автаркических тенденций в экономике, тоталитарных - в политике и общественной жизни Польши. Все это вызывало враждебное отношение к иностранному капиталу преимущественно со стороны мелкой и средней буржуазии. В то же время крупный промышленный и банковский капитал, земельная аристократия связывали с иностранными инвестициями надежды на более интенсивный рост отечественной экономики.

В отличие от широко распространенной в польской историографии точки зрения4 , что в развитии польской экономики следовало опираться прежде всего на отечественный капитал и внутренние силы, Кофман считает ориентацию на широкое привлечение иностранных средств теоретически более зрелой и для тех условий оптимальной. Он высказывает мысль о том, что Польша в силу ряда причин (положение в системе международных отношений, исторические традиции, размах рабочего движения, многочисленные профсоюзы) не могла стать ни марионеткой в руках иностранных капиталистов, ни сферой их беспощадной эксплуатации. Однако Польша в то время не была и страной высокоразвитого капитализма (как, например, Германия или Бельгия), куда охотно устремлялся частный иностранный капитал, получая высокую прибыль. Таким образом, экономические постулаты крупных польских предпринимателей не выдержали испытания практикой. Суровая действительность вынудила правительство (особенно в последние предвоенные годы) пересмотреть принципы экономической политики, заставила его в большей степени ориентироваться на собственные силы, активнее вмешиваться во все сферы финансово-экономической и хозяйственной деятельности.

Многие из затронутых проблем, как признают и сами польские исследователи, нуждаются в дальнейшем изучении. В целом же вопросы экономического развития межвоенной Польши рассматриваются на страницах журнала довольно подробно и обстоятельно.

Несколько слабее, как нам представляется, отражена картина социального и политического развития страны в эти годы. В журнале пока еще мало публикаций, анализирующих стратегию главных политических партий и лагерей, раскрывающих специфику польских парламентарно-республиканских институтов, выясняющих генезис упадка польского парламентаризма, причины слабости демократической левицы. В дальнейшем изучении нуждаются идеологические особенности и характер санационного режима и направления его эволюции, источники, его питавшие.

В известной степени этот пробел восполняет статья Л. Хасса "У социальных истоков майского переворота" (1 - 970, N 2), в которой рассматривается идейно-политическая эволюция интеллигентско-радикальных кругов, выясняются причины поддержки ими майского (1926 г.) переворота, совершенного Пилсудским. Большой фактический материал дает автору возможность проследить политическое кредо и тактические установки различных групп интеллигенции с самого начала существования независимого Польского государства. Политический либерализм, под знаменем которого выступали эти группы, обилие буржуазно-радикальных программ, имевших целью сгладить социальные конфликты, были обусловлены, по справедливому замечанию Хасса, тем, что старое равновесие сил после Октября 1917 г. безвозвратно исчезло. На арену политической жизни вышел и активно заявил о себе рабочий класс, усилились крестьянские движения. В этих условиях все либеральные и радикальные ин-


4 См. Z. Landau. Wpiyw kapitalow obcych na gospodarke Polski 1918 - 1939 (uwagi ogolne). "Finanse", 1965, N 1.

стр. 183


теллигентские группы сочли необходимым объединиться, причем самыми горячими сторонниками консолидации были группы интеллигенции, испытывавшие на себе влияние пилсудчиков. Представители именно этих групп к моменту спада революционной волны в Европе сочли себя выразителями высших государственных интересов, стоящими над интересами отдельных классов.

Результаты первых выборов в сейм показали, однако, что принадлежность к интеллигенции перестала быть привилегией, обеспечивающей преимущество на выборах. Кандидаты интеллигентских групп потерпели на этих выборах сокрушительное поражение. С тех пор в среде интеллигенции появляются, а затем и усиливаются антидемократические и антипарламентарные настроения. Граница между многочисленными кругами интеллигенции и пилсудчиками, стоявшими на антипарламентских позициях и ободренными успехом итальянских фашистов, становилась все менее различимой. Автор прослеживает активное сотрудничество либерально-радикальных интеллигентских групп и пилсудчиков начиная с 1923 г. и вплоть до государственного переворота 1926 года. Процесс идейной капитуляции и морального разоружения интеллигенции, как справедливо полагает Хасс, был обусловлен сильнейшим воздействием на нее буржуазной идеологии. В меньшей степени проанализированы в статье исторические, социологические, философские и психологические причины, породившие движение интеллигентских групп вправо.

Раскрытию социальной базы режима Пилсудского посвятил свою статью "Пилсудчиковские профсоюзы" (1971, N 3) С. Айзнер. Он исследует причины, по которым до майского переворота и длительное время после него лагерь пилсудчиков пользовался поддержкой некоторых крупных рабочих организаций. Объяснение этому он находит в незаконченном процессе формирования польского рабочего класса, в организационной разобщенности его даже после возрождения национальной государственности. Кроме того, заблуждение по поводу прогрессивного значения майского переворота, долгое время, бытовавшее среди рабочих, в совокупности со сравнительно благополучной экономической конъюнктурой (1926 - 1929 гг.) усилило в пролетарской среде популярность лозунгов санации. Это, в свою очередь, было на руку реформистской пропаганде пилсудчиковских профсоюзов, декларировавших лозунг борьбы с партийностью и провозглашавших профессиональные организации единственным средством преобразования общества. Пилсудчиковские профсоюзы, пишет автор, выступали за реформы, которые должны были упрочить режим санации. Взамен они "ожидали скромных уступок в социально-экономической области" (стр. 573). Несмотря на то, что четыре крупных профессиональных союза находились под идеологическим влиянием пилсудчиков, Айзнер все-таки не относит их к организациям правого толка. В их деятельности он усматривает и некоторые прогрессивные моменты. К сожалению, в дальнейшем изложении тезис этот не конкретизирован и не подкреплен достаточно веской аргументацией.

Анализ идеологических и политических концепций одной из ведущих и крупнейших партий польской буржуазии, постоянного и сильного соперника пилсудчиков в борьбе за власть содержит статья Р. Вапиньского "Национальная демократия и национальный вопрос в 1893 - 1939 гг. Из истории националистических тенденций" (1973, N 4). Она интересна не столько новизной материала, сколько попыткой проследить эволюцию взглядов эндеков в тесной связи со спецификой и особенностями исторического развития Польши. Говоря в генезисе этой националистической партии, автор выделяет три важных обстоятельства ее появления. Он обращает внимание, во-первых, на острую конкуренцию, которую испытывал польский капитал со стороны русской, германской и еврейской буржуазии; во-вторых, на интенсивное развитие социалистического движения, порождавшего у национальной буржуазии ощущение слабости своих позиций; и, наконец, в-третьих, на усилившиеся в начале XX в. тенденции германизации и русификации Польши, которые побуждали польскую буржуазию стремиться к сплочению собственных сил.

Документом, окончательно сформулировавшим основные положения националистической доктрины, Вагагаьский считает книгу Р. Дмовского "Мысли современного поляка" (1903 г.), ставшую катехизисом польского националистического движения. Социальный характер эндековской идеологии наиболее полно проявился в 1904- 1908 годах. Благодаря умелой и дифференцированной пропаганде эндеки пользова"

стр. 184


лись значительным влиянием в кругах ремесленников, рабочих и крестьян. Сильные позиции занимала эта партия и в среде господствующих классов. В первые годы XX в. эндеки формулируют в качестве своей главной политической цели достижение широкой автономии Королевства Польского, что, по сути дела, означало компромисс с царизмом. В этом, как справедливо считает Р. Вапиньский, конкретно проявился реакционный характер эндеков, их воинствующий антисоциализм, страх перед надвигавшейся революцией. "Нельзя также забывать, что господствующим классам, интересы которых все более явственно выражала эндеция, более импонировали легальные формы борьбы, ибо они не угрожали экономическому союзу польской буржуазии и русского капитала" (стр. 830). Вапиньский полагает, что Дмовский не мог определить до конца своего отношения ни к России, ни к "восточным кресам" (восточным окраинам шляхетской Польши). Ярый национализм эндеков и их конечные, далеко идущие цели мешали этому.

Мировая война и последовавший за ней период становления независимого Польского государства заставили руководство эндековского лагеря более интенсивно заниматься проблемами текущей политики. В 1922 - 1939 гг., замечает исследователь, наибольшее влияние на развитие националистических концепций оказывали внутренние противоречия и органические слабости Польского государства, прежде всего сложный национальный вопрос5 и слабые позиции Польши в послевоенном мире. Заметную роль в развитии эндековских доктрин сыграли националистические круги университетской молодежи, особенно усилившиеся после майского переворота 1926 года. Подвергнув жестокой критике старшее поколение эндеков, обвинив его в филистерстве, фразерстве, беспомощности и приверженности к парламентаризму, они сформулировали новую программу, содержавшую идею сильного правительства и создания мощного национального капитала. Международный аспект этой программы предполагал укрепление польских позиций в Центральной Европе, включение Гданьска в состав Польши, ликвидацию Литвы как самостоятельного государства. Кроме того, они считали, что в пропаганде националистических лозунгов активнее и значительнее должна быть роль католической церкви. Особое внимание, по мнению Валиньского, должно быть уделено исследованию национального вопроса в программных требованиях молодых эндеков, которые пытались трактовать литовское, русское и белорусское население Польши как единый польский народ, объединенный духовной общностью и историческим прошлым. В 30-е годы реакционные черты эндековской идеологии приобрели крайние формы. Атмосферу экономического кризиса и подъема революционного движения партия использовала для того, чтобы с помощью махрово-националистических лозунгов усилить свое влияние на мелкую буржуазию и крестьянство. Главной целью эндеков было достижение политической власти.

Сравнительно-исторические исследования, пишет в заключение Вапиньский, дают возможность говорить о том, что националистическая идеология в интерпретации эндеков напоминает в большей степени карлизм в Испании и глинковщину в Чехословакии. В меньшей степени похожа она на германский национал-социализм и итальянский фашизм, несмотря на то, что сами эндеки считали идеологию и тех и других близкой и родственной своим взглядам. Аргументируя свою мысль, Вапиньский указывает на долговременную эволюцию эндековской идеологии от умеренных форм к крайним и на усиление связи между националистским мистицизмом и католицизмом, присущей в равной степени эндекам, карлистам и глинковцам. Думается, однако, что выводы автора должны были подкрепляться более тщательным и всесторонним анализом проблемы, особенно в той части, где речь идет о сопоставлении эндековских доктрин с идеологическими установками фашизма.

Время от времени журнал обращается к вопросам истории и идеологии фашизма. Историографический очерк Ф. Рышки "Общественность и власть при фашизме. К вопросу об истории гитлеризма в свете новых исследований" (1970, N° 3) представляет собой обстоятельный разбор работ западногерманских и американских буржуазных авторов, исследовавших главным образом генезис фашизма, процессы становления и укрепления гитлеровской власти, массовую базу фашизма и его взаимоотношения с


5 Примерно 40% населения страны составляли лица непольских национальностей.

стр. 185


традиционной элитой, некоторые наиболее существенные черты идеологии и практики фашизма. Внимание автора привлекает стремление ряда буржуазных ученых использовать социологический и психологический анализ в качестве инструмента исследования. Вместе с тем хотелось бы, чтобы автор более определённо показал, в какой мере подобные исследования углубляют и расширяют позиания о фашизме, а в какой искажают его подлинную суть. Это тем более важно, что целью очерка, по словам Рышки, является уточнение существующих оценок фашизма и акцентирование на проблемах, ещё не исследованных.

Вторая статья того же автора - "Авторитаризм и фашизм" (1972, N 2)-посвящена анализу наиболее характерных черт "санационного" режима. Нужно сказать, что вопрос этот является предметом довольно острых споров и дискуссий в польской исторической науке, не утихающих и по сей день6 . Многие польские историки, социологи, юристы признают наличие фашистских тенденций в межвоенной Польше7 . Вместе с тем некоторые из них считают, что в тот период в Европе и, в частности в Польше, существовали авторитарные режимы, отличные от фашизма. Основная мысль статьи сводится к тому, что полный тоталитаризм, который отличает фашистские режимы от всех других моделей диктаторской власти, был свойствен лишь муссолиниевской Италии и гитлеровской Германии. Таким образом, автор дает понять, что представления о санации как польской разновидности фашизма сильно устарели.

Иной, практически неразработанный аспект истории фашизма исследует Е. Борейша в статье "Италия и проявление фашистских тенденций в прибалтийских странах (1922 - 1940 гг.)" (1974, N 1). Широко используя итальянские источники, автор подробно выясняет характер взаимоотношений Италии с Латвией, Литвой, Эстонией и Финляндией, останавливаясь на том идеологическом влиянии, которое оказывал итальянский фашизм на становление диктаторских режимов в этих странах. Анализ большого и разнообразного фактического материала позволяет ему довольно точно определить генетические связи, существовавшие между итальянским фашизмом и диктаторскими режимами в Прибалтике. Автор указывает на причины, обусловившие распространение в странах этого региона именно итальянской, а не германской модели фашизма. Е. Борейша не идентифицирует итальянский фашизм с военно-полицейской диктатурой, сложившейся в прибалтийских странах. Напротив, он отмечает весьма заметные различия, имевшие место между ними. Однако стремление прибалтийских диктаторских режимов усвоить черты фашистской идеологии, попытки перенести на собственную почву идеи корпоративного государства, а также воинствующий антикоммунизм, как подчеркивается в статье, определяли близость итальянского фашизма и методов господства буржуазии в странах указанного региона.

Содержание журнала свидетельствует о серьезном интересе польских историков к проблемам методологии. В этом плане привлекает внимание статья Е. Топольского "Современные методологические проблемы исторических наук" (1974, N 3). Подвергнув психоаналитические и структуралистские упражнения буржуазных историков глубокой и острой критике, автор отмечает, что их теории не оказали сколько-нибудь заметного воздействия на польскую историографию в силу того, что она прочно опирается на марксистскую теоретическую базу. Топольский выступает за комплексное изучение истории общественной жизни, за создание моделей и использование количественных методов исследования исторического процесса. В связи с этим он ставит вопрос о расширении и обновлении источниковой базы путем привлечения новых категорий источников, относящихся к исторической демографии и позволяющих рассматривать различные общественные группы в их развитии. Автор ратует за более тесные контакты истории с социологией и социальной психологией.

В статье "Экономическое развитие и формирование нации" (1975, N 3) Топольский вскрывает механизм действия разнообразных сия, формирующих нацию, и прежде всего экономического фактора. При этом подчеркивается, что воздействие от-


6 См., например, информацию о советско-польском симпозиуме по проблеме "Европейский фашизм": "Советское славяноведение", 1976, N 4.

7 См. A. Kaminski. Faszyzm. Warszawa. 1972.

стр. 186


дельных факторов может в значительной степени разниться в зависимости от специфических особенностей существования того или иного государства. Выводы статьи сводятся к следующему: 1. Нация является определенной структурой, развивающейся динамически. 2. Экономический фактор (развитие хозяйства) необходим для развития нации в такой степени, в какой он необходим для возникновения современного общества и государства; однако этот фактор не является достаточным условием появления нации. В различных ситуациях на первый план могут выступать в качестве главных иные факторы, хотя в принципе экономический фактор играет все-таки решающую роль в формировании нации. 4. Экономический фактор никогда не проявляет себя непосредственно. Он находит свое выражение в сознательной деятельности людей. Экономические процессы - результат этой деятельности. 5. Формирование нации, равно как и экономические процессы, может быть и спонтанным и сознательно направляемым.

Другая статья Топольското "Революция в новой и новейшей истории (XVII - XX вв.)" (1976, N 2) во многом созвучна с работой советского исследователя М. А. Барга, посвященной аналогичным проблемам8 . "Революции являются наивысшим проявлением исторической активности общества", - пишет автор (стр. 263). Он уделяет большое внимание их движущим силам, роли масс, подробно анализирует интересы различных общественных групп в той или иной революции; выявляет роль и непреходящее значение революций во всемирном историческом процессе.

Таким образом, взгляд на историю как на оружие идеологической борьбы, действенное средство революционного обновления мира, столь убедительно прозвучавший в выступлениях ведущих польских историков на II конгрессе польской науки (1973, N 2), широко реализуется в материалах, публикуемых на страницах журнала "Kwartalnik historyczny". Отличительной чертой всех публикаций является широкая источниковая база и высокий научный уровень. Вместе с тем, несмотря на свой сугубо академический характер, журнал адресуется не только историкам-профессионалам, но и массовому читателю. Редакция проявляет постоянный интерес к новым, еще не исследованным сюжетам, ищет своеобразные и свежие формы подачи материала. Относительно большое место занимают в журнале статьи и обзоры, посвященные различным проблемам истории последних 100 лет, что также свидетельствует о возрастающем значении исследований по новой и новейшей истории в современной польской историографии.


8 М. А. Барг. Сравнительно-историческое изучение буржуазных революций XVI- XVIII вв. "Вопросы истории", 1975, N 9,

Опубликовано 13 августа 2017 года




© Portalus.ru, возможно немассовое копирование материалов при условии обратной индексируемой гиперссылки на Порталус.
Ваше мнение?