В. М. Панеях. ТВОРЧЕСТВО И СУДЬБА ИСТОРИКА: БОРИС АЛЕКСАНДРОВИЧ РОМАНОВ. СПб.: изд. Дм. Буланин, 2000

Дата публикации: 29 июня 2021
Автор: Б. С. Каганович →
Публикатор: Научная библиотека Порталус
Рубрика: БИОГРАФИИ ЗНАМЕНИТОСТЕЙ →
Номер публикации: №1624960534 / Жалобы? Ошибка? Выделите проблемный текст и нажмите CTRL+ENTER!

446 с.

Борис Александрович Романов (1889-1957) был одним из крупнейших отечественных историков XX в., автором фундаментальных монографий "Россия в Маньчжурии" (1928), "Люди и нравы древней Руси" (1947), "Очерки дипломатической истории русско-японской войны" (1947, 2-е изд. 1955). Сами названия этих работ свидетельствуют о широком диапазоне его научного творчества. Романов был замечательным педагогом. К его ученикам принадлежат видные ученые: академики А.А. Фурсен-ко и Б.В. Ананьич, член-корреспондент РАН Р.Ш. Ганелин, доктора исторических наук Н.Е. Носов и В.М. Панеях. Первыми работами о Романове были опубликованные вскоре после его смерти превосходные статьи коллег и современников ученого С.Н. Валка и Д.С. Лихачева. Позднее его ученики выпустили два сборника памяти Романова: включавшие и их работы о своем учителе. К 100-летию со дня рождения Б.А. Романова в "Вопросах истории" была напечатана содержательная статья А.А. Фурсенко, в которой о многом было сказано впервые. Последние годы изучением жизни и творчества Б.А. Романова специально занимался В.М. Панеях, опубликовавший в разных изданиях свыше десятка статей о нем. Венчает эти работы большая монография В.М. Панеяха, увидевшая свет в конце 2000 г.

Книга эта представляет собой всестороннее исследование жизни и творчества выдающегося ученого на основании не только печатных источников, но и обширных архивных материалов. Особенно широко и едва ли не исчерпывающе использован автором личный архив Романова, хранящийся в Петербургском филиале Института российской истории РАН. Семья, молодые годы, формирование ученого в стенах Петербургского университета, где его учителями были крупнейшие российские историки С.Ф. Платонов, А.С. Лаппо- Данилевский и особенно А.Е. Пресняков - все эти темы находят обстоятельное освещение в книге В.М. Панеяха. До революции Романов только начинал свою научную деятельность, почти вся она пришлась на советский период и большая часть книги В.М. Панеяха посвящена взаимоотношениям историка с советской властью. Романов по своим взглядам был противником царского режима, но отнюдь не являлся большевиком и новый строй поставил его перед множеством жизненных и моральных проблем. С 1918 г. до конца 20-х Романов работал в Центральном государственном историческом архиве в Ленинграде, где перед ним открылись богатейшие архивные сокровища недавнего прошлого, сделавшие его не только историком Древней Руси (специальность, полученная в университете), но и крупнейшим исследователем истории конца XIX - начала XX в. Выход в начале 20-х годов мемуаров С.Ю. Витте определил конкретную форму выражения его новых интересов. В серии блестящих статей и книге "Россия в Манчьжурии" Романов дал "документальный комментарий" к воспоминаниям Витте, глубоко исследовав прежде всего дальневосточную политику царизма. В.М. Панеях подробно рассматривает эти новаторские исследования Романова и их далеко неоднозначную критику тогдашней научной средой. Он справедливо подчеркивает, что суть подхода к теме Романова заключалась в применении к документам новейшей истории строгих и точных методов источниковедческого анализа, разработанных петербургской исторической школой на материале русского средневековья. Заслуживают внимания и соображения В.М. Панеяха о соотношении позиции Романова с деятельностью М.Н. Покровского и его учеников, также усиленно занимавшихся тогда - но в духе большевистской партийности - последними предреволюционными десятилетиями.

Трагическую печать на всю позднейшую биографию Романова наложили его арест в 1930 г. и осуждение по сфабрикованному "Академическому делу", предваряемое следствием, на котором от обвиняемых незаконными методами добивались показаний против себя и друг друга. Страницы, которые В.М. Панеях посвящает этому периоду биографии своего учителя, читаются с напряженным интересом и волнением. Жизнь после выхода из лагеря в 1933 г., полная мытарств, без постоянной работы, под продолжавшейся долгие годы угрозой высылки из Ленинграда надломила Романова и привела его на грань психического заболевания. Но в эти же годы, преодолевая немыслимые препятствия, Романов написал свою книгу о людях и нравах Древней Руси и первый вариант работы о русско-японской войне 1904-1905 г. Последующие годы жизни историка также были богаты драматическими событиями: война и эвакуация в Ташкент; некоторая передышка в самые послевоенные годы, когда Романов получил наконец работу в Ленинградском отделении Института истории (ЛОИИ) и ЛГУ и когда в 1947 г. увидели свет сразу две его книги, быстро сменилась нападками и проработками 1949 г.; закрытие ЛОИИ в 1953 г. наполнило его тревогой за судьбу наиболее близкого и дорогого ему направления в науке. Правда, в послевоенные годы у Романова появились ученики, которым он отдавал много души и которые, в свою очередь, окружили его глубочайшим почтением и почти сыновней любовью. Он напряженно работал до конца жизни и за три месяца до смерти получил бумагу о реабилитации.

Все этапы трагической и героической жизни Романова тщательно реконструированы

стр. 210

В.М. Панеяхом по документам, а научные работы его подвергнуты серьезному анализу. Следует особенно отметить, что он обильно цитирует сохранившиеся в архивах письма Романова, что украшает и оживляет изложение.

В целом книга В.М. Панеяха о Романове является очень ценным и интересным исследованием и заслуживает высокой оценки.

Отметим некоторые недостатки книги. Едва ли проф. Э.Д. Гримм в 1921-1923 гг. мог быть зам. директора Исторического института при Петроградском университете (с. 60), так как в эти годы он находился в эмиграции в Болгарии. Можно было бы привести еще несколько мелких фактических неточностей. Более принципиальный характер носит следующее замечание. На с. 48 В.М. Панеях принижает, на наш взгляд, научную деятельность Д.Б. Рязанова: "В эмиграции он по поручению немецких социал-демократов занимался поисками рукописей К. Маркса и Ф. Энгельса, пытался осуществлять их первичную классификацию и имел вследствие этого некоторый практический опыт архивной работы". Рязанов, несомненно, был крупнейшим марксологом, в огромной мере создавшим корпус собрания сочинений Маркса и Энгельса и осветившим многие вопросы их идейной биографии отнюдь не в казенно-советском духе. Заслуги его в этой области признаны во всем мире.

И еще кое в чем с автором хочется поспорить. В.М. Панеях на протяжении всей книги подчеркивает принадлежность Романова к петербургской исторической школе, основную особенность которой он, цитируя А.Е. Преснякова, видит в "конкретном. непосредственном отношении к источнику и факту - вне зависимости от историографической традиции", полагая, что в силу этого ей присуща меньшая идеологичность. Процесс работы историка В.М. Панеях представляет как установление твердых исторических фактов на основании объективного изучения источников, а затем уже как построение на основе этих фактов исторических концепций и обобщений. Такой метод работы присущ, по его мнению, именно петербургской исторической школе, в отличие от московской, которая, начиная с С.М. Соловьева и В.О. Ключевского, часто исходила от общих концепций, подгоняя под них факты. Представление это, упорно проводимое автором (замечу в скобках, что В.М. Панеях в соответствии с особенностями своего творческого стиля формулирует гораздо более резко и решительно, чем Пресняков, Валк или Романов), грешит, как мне кажется, некоторым упрощением. Спешу оговорить, что я тоже считаю единственно научной ту историю, которая основана на источниках и фактах, и не люблю спекулятивных концепций.

Процесс работы историка гораздо более сложен и "диалектичен", чем это представляется В.М. Панеяху. Очевидно, что "беспредпосылочного знания" не существует и что интерпретация источников и фактов в очень значительной мере определяется нашим мировоззрением и ментальными установками. Петербургская историческая школа безусловно выработала свой стиль работы, заметно отличающийся от московского, но принципы научного исследования и закономерности исторического мышления одни и те же повсюду. Не подлежит сомнению, что историк должен стремиться к максимально объективному изучению источников и интерпретации фактов, отрешаясь от своих идеологических и прочих пристрастий, но столь же несомненно и то, что в полной мере это неосуществимо (подчас независимо от нашего желания). И это прекрасно понимали Пресняков, Валк и Романов, но делали акцент на необходимости стремления к объективной истине. (Полюбившиеся В.М. Панеяху слова Романова о "возведении непроницаемой плотины из фактов", которые он готов сделать чуть ли не методологическим принципом (с. 103, 379, 390), носят не вполне однозначный характер). Коронным примером правильного подхода историка служит для В.М. Панеяха Платонов, "фундаментальному труду которого, посвященному исследованию Смуты начала XVII в., предшествовала книга, в которой анализировались древнерусские сказания и повести о Смутном времени" (с. 84). Но уже П.Н. Милюков отметил, что общее понимание Смуты у Платонова во многом инспирировано идеями Ключевского. Изучение научных школ как культурного феномена и выявление в этой связи специфики каждой исторической школы - дело чрезвычайно интересное и перспективное, но при этом следует остерегаться элементов мифологизации.

Книга В.М. Панеяха о Романове - важное и ценное исследование, достойно увековечивающее образ одного из блестящих представителей российской науки и интеллигенции XX в. и много дающее для понимания ее драматических судеб.

Б. С. Каганович, доктор исторических наук, Петербургский филиал Института российской истории РАН

Опубликовано 29 июня 2021 года