Рейтинг
Порталус


БОРИС ФЕДОРОВИЧ ПОРШНЕВ (1905 - 1972)

Дата публикации: 23 июля 2021
Автор(ы): О. Т. ВИТЕ, А. В. ГОРДОН
Публикатор: Научная библиотека Порталус
Рубрика: БИОГРАФИИ ЗНАМЕНИТОСТЕЙ
Номер публикации: №1627036100


О. Т. ВИТЕ, А. В. ГОРДОН, (c)

Если попытаться определить характер творчества и образ научного мышления Б. Ф. Поршнева одним словом, это слово будет "системность". Вся его деятельность была направлена на разработку и формулирование определенной познавательной системы. Он был "гегельянцем" в самом общем и лучшем смысле этого слова; создававшаяся им "система истории" - один из самых значительных в советской историографии примеров "системосозидания". Поршнев, размышляя о смысле истории, видел его в социальных силах, что давали ход историческому процессу.

В "системосозидании" Поршнев проявил себя вполне "универсалистом", иначе говоря, всю жизнь и во всех аспектах научной деятельности вполне в духе Гегеля стремился к построению универсальной системы. Он не признавал разрыва между гуманитарным и естественным знанием, преодолевал барьеры наук об обществе и человеке, да и в рамках собственно исторической науки выступал реформатором-разрушителем отраслевой специализации, будучи искренне убежденным, что свое подлинное значение факты прошлого той или иной страны приобретают лишь во всемирно-историческом контексте.

Поршневская "система истории" охватывала весь исторический процесс и была проникнута осознанием его единства. "Когда говорят о всемирной истории, - писал Поршнев, - имеют в виду три аспекта. Во-первых, подразумевается, что она цельна и едина во времени - от ее начала в доисторические времена до наших дней. Во-вторых, подразумевается, что она цельна и едина в смысле охвата живущего на земле человечества, т.е. является всеобщей историей живущих в каждый момент рас, языков, народов. В-третьих, подразумевается цельность, полнота, единство многогранной общественной жизни. Общественное бытие и общественное сознание, политика и культура, войны и мирный быт, лингвистика и психология, словом, все человеческое должно быть охвачено во взаимосвязи"1 .

Признавая такое триединство "практически недостижимым идеалом"2 , Поршнев вел поиск целостности исторического процесса во всех трех измерениях. Два из них, следуя швейцарскому лингвисту Ф. де Соссюру, он назвал синхроническим (реальная взаимосвязь всего человечества в каждый момент времени) и диахроническим (вектор восходящего развития человечества с момента выделения из животного мира). Постигал ученый и третье измерение - взаимосвязь всех проявлений жизни людей.

Поршнев был коренным петербуржцем. Его отец, Федор Иванович Поршнев, получил инженерное образование в Германии. Он владел небольшим кирпичным заводом (построенным его отцом в Гавани Васильевского острова). Кирпичи с фамильным клеймом "Поршневъ" находят в городе до сих пор. По воспоминаниям дочери ученого Ека-


Вите Олег Тумаевич - главный эксперт Фонда поддержки законодательных инициатив. Гордон Александр Владимирович - доктор исторических наук, главный научный сотрудник Института научной информации по общественным наукам РАН.

1 Поршнев Б. Ф. Мыслима ли история одной страны? - Историческая наука и некоторые проблемы современности. М., 1969, с. 302 - 303.

2 Там же.

стр. 181


терины Борисовны Поршневой, дед критически воспринял социалистическую революцию, в отличие от бабушки Аделаиды Григорьевны (урожденной Тинтуриной), большевички и сподвижницы Н. К. Крупской на ниве педагогики3 .

В 1922 г. Борис закончил среднюю школу. Именно тогда произошло первое знакомство юноши, воспитанного в отцовском преклонении перед естественными науками, со своей будущей специальностью. Провалив выпускной экзамен по истории и готовясь к переэкзаменовке, он стал читать историческую литературу, постепенно увлекаясь. Подобное самообразование оказалось поистине судьбоносным, предопределив в конечном счете своеобразие Поршнева-историка. Обнаружив, что "существующие книги по истории описывают отдельные ее события, а не саму историю", он, по собственным воспоминаниям об этом времени, "захотел написать обо всей истории целиком, о том, как она началась, по каким законам развивалась, так, чтобы получилась настоящая наука, наука, в основе которой лежит теория, а не только описание фактов"4 . В результате был сформулирован "категорический императив" Поршнева-историка: "Тот, кто изучает лишь ту или иную точку исторического прошлого или какой-либо ограниченный период времени, - не историк, он знаток старины, и не больше: историк только тот, кто, хотя бы и рассматривая в данный момент под исследовательской лупой частицу истории, всегда мыслит обо всем этом процессе"5 .

Сдав выпускные экзамены, Борис Поршнев поступил в Петроградский университет на общественно-педагогическое отделение факультета общественных наук (ФОН), а в связи с переездом семьи перевелся в 1-й Московский государственный университет на то же отделение. ФОН включал две профилирующие дисциплины - историю, которой Поршнев начал заниматься под руководством тогдашнего ректора МГУ и будущего академика В. П. Волгина, навсегда оставшегося для него глубокоуважаемым учителем, и психологию. Выбор последней тоже не был случайным. "К окончанию университета, - вспоминал он много позднее, - созрело верное решение: психология - смык биологических и социальных наук, и, как ни сложны биологические, социальные еще много труднее, кто не понял их - немощен. А история - слиток всех социальных наук. Долгим трудом я достиг признанного мастерства историка: центр - история XVII века, широкий концентр - исторические судьбы "срединной формации", феодализма, еще более широкий - сам феномен человеческой истории от ее инициации до сегодня. Все это - закалка, прежде чем вернуться в психологию"6 .

По совету профессоров Г. И. Челпанова и К. Н. Корнилова, у которых Поршнев занимался психологией, он стал параллельно учиться и на биологическом факультете. Однако, выбрав профессией историю и получив в 1925 г. диплом об окончании ФОН, Поршнев не стал добиваться документа об окончании биофака, о чем позже сожалел. Отсутствие свидетельства о биологическом образовании оказывалось для оппонентов решающим аргументом, чтобы отвергнуть его работы в области физиологии высшей нервной деятельности, эволюционной зоологии и других биологических наук. Спустя 40 лет, Поршнев мог утешать себя лишь "неписаным правом" на диплом биолога: "Кто сделал дело в биологии, тот биолог"7 .

В 1926 - 1929 гг. Поршнев - аспирант Института истории Российской ассоциации научно-исследовательских институтов общественных наук (РАНИОН), одного из лучших исследовательских учреждений советской поры, где сотрудничали представители немарксистской и марксистской научной формации. А. З. Манфред вспоминал своего аспирантского товарища "очень подвижным, задиристым, готовым вот-вот ввязаться в


3 Поршнева Е. Б. Реальность воображения (записки об отце). - Поршнев Б. Ф. О начале человеческой истории, 2-е доп. изд. СПб., 2006.

4 Там же.

5 Поршнев Б. Ф. О начале человеческой истории. - Философские проблемы исторической науки. М., 1969, с. 95.

6 Поршнев Б. Ф. Борьба за троглодитов. - Простор, Алма-Ата, 1968, N 7, с. 124.

7 Там же, с. 125.

стр. 182


спор, полным энергией, бьющей через край". Эта "задиристость", "азартность" в отстаивании своих позиций остались у Поршнева на всю жизнь, превратившись, по оценке Манфреда, в постоянную "готовность к бою"8 .

В начале 30-х годов определилась франковедческая специализация ученого. Издательство "Academia", планировавшее публикацию мемуаров видного участника Фронды кардинала Ретца (Поля Гонди), предложило Поршневу написать комментарии и предисловие к переводу. В мемуарах ему встретилось "беглое упоминание о каких-то народных волнениях накануне Фронды". При тогдашней востребованности темы и собственного настроя молодого ученого "беглое упоминание" явилось "искрой" творческого процесса. Он "захотел сделать как можно более обстоятельное примечание"; причем "чем труднее было найти материалы и факты, тем сильнее становилось упорство"9 . Реализации исследовательского замысла помог найденный в Публичной библиотеке в Ленинграде архив канцлера Сегье.

С 1935 г., будучи сотрудником кафедры средних веков Государственной академии истории материальной культуры (в рамках этого исследовательского центра в 30-х годах были разработаны положения формационной теории древности и средних веков), Поршнев начинает знакомить коллег с результатами своих исследований: "Восстание в Байонне в 1641 г.", "Восстание в Бретани в 1675 г."10 В 1939 г. на общем собрании отделения истории и философии академии, посвященном 150-летию Французской революции, Поршнев выступил с докладом (тогда же опубликованным) "Крестьянские и плебейские движения XVII-XVIII вв. во Франции". В ноябре 1940 г. на Ученом совете Московского института философии, литературы, истории, профессором которого он стал двумя годами раньше, Поршнев защитил докторскую диссертацию "Народные восстания во Франции перед Фрондой (1623 - 1648 гг.)". С 1943 г. становится сотрудником Института истории АН СССР, продолжая преподавательскую работу в Московском государственном университете.

Подготовленная на основе диссертации одноименная монография была опубликована в 1948 г. Удостоенная Сталинской премии в 1950 г., она предопределила не только репутацию Поршнева как крупнейшего советского исследователя народных движений, но и обеспечила международное признание ученого11 . С рецензиями (а всего их по 1965 г. зафиксировано в зарубежной печати 21) выступили виднейшие французские специалисты Ж. М. Берсе, Г. Лемаршан, Э. Леруа Ладюри, Д. Лигу, Р. Мандру, Р. Мунье, Ф. Фюре. Воссоздав картину непрерывной цепи народных восстаний, советский историк открыл для французов, что их XVII в., "Grand siecle"12 , был до краев наполнен классовой борьбой, и с этой позицией нельзя было не считаться самым убежденным противникам марксизма (наиболее известный пример - ставшая хрестоматийной в мировой историографии полемика между Поршневым и Мунье). А 20 - 40-е годы XVII в. получили название "le temps porschnevien"13 .

XVII в. стал поистине "поршневским временем", причем смысл оценки раскрывается двояко: и в значимости того, что сделал ученый для его изучения, и в последствиях, которые имело это изучение в творческой судьбе ученого. Монография 1948 г. определила два генеральных направления научных исследований: разработка вопросов истории народных движений, теории феодализма и общественно-экономических формаций; "го-


8 Манфред А. З. Борис Федорович Поршнев. - Французский ежегодник. 1972. М., 1974, с. 340 - 341.

9 Поршнев Б. Ф. Как я работал в СССР над книгой по истории Франции XVII в. - Европа, вып. 3. Тюмень, 2003, с. 195.

10 См.: Кондратьева Т. Н. Б. Ф. Поршнев в Московском отделении ГАИМК. - Европа, вып. 5. Тюмень, 2005.

11 Книга была переведена на немецкий (1954) и французский (1963) языки; на основе сокращенного французского издания 1972 г. (2 изд. - 1978) изданы испанский (1978) и итальянский (1976, 1998) переводы. Отдельные главы книги переведены на английский язык (1977).

12 Великий век (франц.).

13 Поршневское время (франц.).

стр. 183


ризонтальные срезы" европейской истории периода Тридцатилетней войны. Исследования развертывались в известной мере параллельно, но теоретические обобщения начались с первого направления.

Поворот от конкретных исследований к философии истории в допустимых существовавшими идеологическими догматами рамках истмата и марксистской политэкономии был для ученого вполне подготовленным шагом. Еще в самом начале 30-х годов в рамках дискуссии о политической экономии докапиталистических обществ Поршневым было осуществлено исследование на стыке политэкономии и истории - о роли торгового капитала14 . Занимался Поршнев в это время и анализом первобытного общества15 , и теоретическими проблемами феодализма16 . Но не спешил с публикацией этих работ17 , возможно из-за убеждения, что без и до освоения эмпирического материала теоретические конструкции должны оставаться рабочими гипотезами. Только опираясь на опыт исторических исследований и признанный авторитет, Поршнев находит возможным довести свои теоретические размышления до публикации. Семь подготовленных во второй половине 40-х годов статей были посвящены феодальной эпохе18 . В них, опираясь на исследование народных движений XVII в., Поршнев сформулировал основания своей концепции классовой борьбы, представив последнюю воплощением диахронического единства истории и универсальным носителем энергии исторического процесса.

Место, которое занимала в его представлениях классовая борьба, Поршнев пояснял "парадоксом Оскара Уайльда": "Непокорность, с точки зрения всякого, кто знает историю, есть основная добродетель человека. Благодаря непокорности стал возможен прогресс, - благодаря непокорности и мятежу". "В этом афоризме, - утверждал Поршнев, - сквозит истина, по крайней мере, для всякого, кто действительно знает историю. А ее знал уже Гегель и поэтому тоже говорил, что движение истории осуществляет ее "дурная сторона", "порочное начало" - неповиновение"19 .

Исключительная роль классовой борьбы как движущей силы истории оказалась в центре острой полемики, которую вызвали статьи Поршнева в "Известиях АН СССР". Значение произошедшего конфликта с большинством коллег-медиевистов в творческой и человеческой судьбе ученого трудно переоценить20 . События 1948 - 1953 гг. породили известную изоляцию (и определенную самоизоляцию) Поршнева в академической среде, которая не могла не способствовать развитию его теоретического "монологизма".

Сложной была, разумеется, и позиция тогдашних оппонентов Поршнева: их легко можно было обвинить в покушении на классовый подход, методологическую основу советской историографии. Е. В. Гутнова, относившаяся к лагерю противников Поршнева, вспоминала: "Было очень трудно выступать против трактовок Поршнева. Тем не менее


14 Поршнев Б. Ф. [Торговый капитал в докапиталистической истории]. - Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (далее - ОР РГБ), ф. 684, карт. 19, ед. хр. 4, л. 1 - 97, 120 - 147.

15 Поршнев Б. Ф. Противоречия доклассового общества (тезисы доклада). - Там же, л. 100 - 101.

16 В частности, сохранился конспект доклада о феодальной денежной ренте, о необходимом и прибавочном продукте при феодализме, о феодальном государстве и др. - Там же, л. 98 - 118, 148 - 151 и др.

17 Единственной оказалась критическая заметка "Рецидив абстрактного социологизирования" (о книге В. В. Рейхардта "Очерки по экономике докапиталистических формаций"). - Книга и пролетарская революция, 1935, N 3.

18 Были опубликованы четыре: Современный этап марксистско-ленинского учения о роли масс в буржуазных революциях. - Известия АН СССР. Серия истории и философии, 1948, т. 5, N 6; История средних веков и указание товарища Сталина об "основной черте" феодального общества. - Там же, 1949, т. 6, N 6; Формы и пути крестьянской борьбы против феодальной эксплуатации. - Там же, 1950, т. 7, N 3; Сущность феодального государства. - Там же, N 5.

19 Поршнев Б. Ф. Контрсуггестия и история (Элементарное социально-психологическое явление и его трансформация в развитии человечества). - История и психология. М., 1971, с. 18; ср.: Поршнев Б. Ф. Социальная психология и история, 2-е изд. М., 1979, с. 122.

20 Переживания отца ярко отражены в воспоминаниях Е. Б. Поршневой. Подробнее о ходе конфликта см.: Вите О. Т. "Я - счастливый человек...". - Поршнев Б. Ф. О начале человеческой истории.

стр. 184


наши медиевисты отважились на это, поскольку согласиться с этой концепцией означало, по сути дела, вообще отказаться от серьезных научных исследований, вернуться от изучения общегражданской истории к изучению истории классовой борьбы, как это уже практиковалось в двадцатые годы"21 .

Интересное как ретроспективная самооценка одной из сторон это мнение страдает преувеличением. Столкнулись две научные позиции, и обе они в условиях идеологического режима, обострившегося в ходе "борьбы с космополитизмом", максимально использовали аргументы из арсенала политической борьбы. Господствовала характерная для советских научных дискуссий с 30-х годов беспощадность. Даже "более умеренные", по оценке Гутновой, оппоненты Поршнева требовали его "полного разоружения"22 . Все это не могло не повлиять на ученого, его полемический стиль: привычное патетическое отстаивание "нашей марксистской позиции" - явное наследие идеологических схваток конца 40-х - начала 50-х годов. Казавшаяся анахронизмом в период "оттепели", эта риторика оставалась для Поршнева выстраданной в самом буквальном смысле слова23 .

Описавшие недавно этот конфликт тюменские историки СВ. и Т. Н. Кондратьевы во многом правы. "Почти каждому хотелось стать классиком"24 , что в реальностях научной жизни советского времени означало представить свою позицию предельно ортодоксальной, а при возникавших разногласиях - единственно ортодоксальной. О том же писала Гутнова: "Ситуация отразила стремление советских историков разных направлений к монополизму, к абсолютизации своих взглядов на историю, к недопущению разномыслия"25 . Причиной были не только научные амбиции, но и элементарные, особенно в 30 - 50-х годах, требования самосохранения, ведь различие мнений не допускалось идеологическим режимом науки.

Похоже, Поршнев "азартней" доказывал свою ортодоксальность. Но можно ли считать, что утвердившееся в советской медиевистике направление обеспечивало больший "сюжетный" (тематический) и особенно "дискурсный" плюрализм, чем допускал поршневский "монизм"26 ? По отношению к 50-м годам о победе последнего уместно говорить лишь предположительно. А в 60-х годах Поршнев нередко демонстрировал терпимость к различию подходов в советской историографии; достоверный пример - постоянная полемика с А. З. Манфредом и В. М. Далиным в оценках идейных направлений и деятелей эпохи Великой французской революции27 .

В ряду предлагаемых объяснений полезно задержаться на тех образующих конфликта, что соотносятся с метаморфозами усвоения марксизма в советской науке. В дискуссии по теории феодализма столкнулись две формы этого усвоения - экономоцентризм и классовый детерминизм. Экономоцентризм выкристаллизовался еще в дореволюционной историографии, где представал "экономическим материализмом", в 20-е годы он был потеснен классовым детерминизмом, но возродился с необходимыми формационными "добавками" после разгрома "школы Покровского".


21 Гутнова Е. В. Пережитое. М., 2001, с. 266 - 267.

22 Там же, с. 267.

23 См.: Гордон А. В. Б. Ф. Поршнев: впечатления и размышления. - Французский ежегодник. 2005. М., 2005.

24 Кондратьев С. В., Кондратьева Т. Н. Наука "убеждать", или споры советских историков о французском абсолютизме и классовой борьбе (20-е - начало 50-х гг. XX века). Тюмень, 2003, с. 50.

25 Гутнова Е. В. Указ. соч., с. 267.

26 Объясняя негативное отношение к поршневским обобщениям, современные авторы пишут, что коллеги "не желали принимать его слишком последовательный... монизм. Историки, думается, все-таки хотели бы права на разнообразие исследовательских сюжетов, если уж подходу суждено было оставаться одному - марксистскому". - Кондратьев С. В., Кондратьева Т. Н. Указ. соч., с. 203.

27 Одному из нас неоднократно приходилось присутствовать при этой полемике, касавшейся по преимуществу противоречий внутри якобинской диктатуры, отношений между якобинским руководством и "левыми" представителями секционного движения, оценки социалистов, а позднее и роли Наполеона см.: Гордон А. В. Встречи с Далиным. - Французский ежегодник. 2002. М., 2002, с. 39 - 40.

стр. 185


Для исследователя социальных движений экономоцентризм, принимавший форму технико-экономического детерминизма, объяснения всего исторического процесса сдвигами в производстве, представлял несомненную "удавку". Под предлогом установления "объективных закономерностей", а "объективной", в конечном счете, представлялась лишь динамика роста "производительных сил", вопрос об историческом субъекте, о людях как "творцах истории", по словам Маркса, отходил на задний план. Возникала перспектива "обесчеловечивания" истории28 . От этого как "от противного" и отталкивался Поршнев, используя другую из допустимых официальным учением возможностей и полемически доказывая, что сама экономика, конкретно феодального общества, является насквозь классовой.

Среди участников дискуссии Поршнев, что многое объясняет в его поведении, "как никто другой был увлечен поиском смысла и логики истории"29 . Оппонентам его попытки выстроить "диахроническое" единство исторического процесса представлялись чрезмерной схематизацией, а подчеркивание универсальной роли классовой борьбы - "социологизированием", тем более что сам Поршнев отнюдь не боялся напоминать о методологическом опыте ранней советской историографии (без нормативных ярлыков). Он открыто допускал возможность полноценного изложения всемирной истории по схеме преподавания, принятой до 1934 - 1935 гг., как "восхождение от одной эпохи социальной революции к следующей", чтобы "всемирная история выглядела бы как восходящая кривая этих великих революционных конфликтов"30 .

Отстаивая эту позицию, Поршнев разошелся с большинством не только медиевистов, но и античников. В работе "Генезис социальной революции", написанной в 60-х годах в качестве главы для неопубликованной монографии "Докапиталистические способы производства", он писал: "Советские историки решительно отказались принять формулу И. В. Сталина "Революция рабов ликвидировала рабовладельцев и отменила рабовладельческую форму эксплуатации". Любопытно, что эта формула встретила оппозицию специалистов еще при жизни Сталина, в разгар культа его личности. Это неожиданное мужество питалось разными источниками. Одни видели в этой формуле чисто фактическую неосведомленность. Никакой одноактной революции в конце классической античности не было, не было и изолированного от других слоев трудящихся чистого движения рабов. Однако этот мотив выглядит академическим прикрытием, ибо ведь Сталину прощались не менее схематичные упрощения истории... Борьба с формулой Сталина послужила предлогом или поводом для исключения идеи социальной революции на пороге древней и средневековой истории"31 .

В полемике конца 40-х - начала 50-х годов можно видеть, помимо прочего, попытку Поршнева преодолеть междисциплинарный разрыв между историками и философами, историками и политэкономами, однако успех был половинчатым. Характеризуя дискуссию об основном экономическом законе феодализма, он отметил: "Историки сплошь и рядом не подозревают, насколько отличаются фундамент и метод науки политической экономии... от способа работы и мышления в исторической науке. Если по отношению к капитализму они связаны почтением к "Капиталу" Маркса, хоть и знают его, в лучшем случае, в изложении Каутского32 .., то в отношении докапиталистических способов производства они резво предаются кустарничеству, уверенные, что это их дело, что их-то тут и не хватало". В результате "гора импровизаций в науке, чуждой им как доколумбова Америка - европейцам"33 .


28 См.: Поршнев Б. Ф. Социальная психология и история, с. 8.

29 Кондратьев С. В., Кондратьева Т. Н. Указ. соч., с. 238.

30 Поршнев Б. Ф. Роль социальных революций в смене формаций. - Проблемы социально-экономических формаций: историко-типологические исследования. М., 1975, с. 35.

31 ОР РГБ, ф. 684, карт. 18, ед. хр. 21, л. 43 - 44.

32 Речь идет о книге К. Каутского "Экономическое учение Карла Маркса", впервые опубликованной в 1886 г. и многократно издававшейся в русском переводе.

33 ОР РГБ, ф. 684, карт. 19, ед. хр. 1, л. 5.

стр. 186


Доставалось от Поршнева и политэкономам: "Плачевное зрелище представляют и главы по докапиталистическим способам производства в учебниках по политической экономии, как и немногие сочинения экономистов на эту тему от Г. Рейхардта до К. Островитянова. Да, политическая экономия - наука обобщающая, абстрактно-аналитическая, но как быть, если тебе нечего обобщать и анализировать, не от чего абстрагироваться? Исторические знания тут отсутствуют, либо мизерны и фрагментарны... Поэтому историки отбрасывают с непочтительным смехом эти сочинения экономистов"34 .

Не обретя признания свой позиции, Поршнев тем не менее преуспел в научной самореализации. Результатом стало опубликование в 1964 г. монографии "Феодализм и народные массы", куда в переработанном виде вошло все написанное о феодализме в конце 40-х - начале 50-х годов. Учтя обвинение, что он лишает экономический базис определяющей роли в развитии общества, Поршнев обстоятельно подвел под классовую борьбу экономический фундамент, включив в монографию "Очерк политической экономии феодализма". Опубликованный еще в 1956 г. отдельной книгой "Очерк" приобрел широкую известность в СССР и был переведен на китайский (1958), чешский (1959), румынский (1967) языки. Сама монография была защищена в марте 1966 г, как докторская диссертация по философии. Академики Ф. В. Константинов, Т. П. Ойзерман, другие специалисты по истмату высоко оценивали вклад историка в теорию формаций; и их поддержка (и связи в центральном партийном аппарате) имела немаловажное значение для Поршнева, как в дискуссии среди медиевистов, так и позднее, когда он подвергся жесткой критике антропологов, зоологов и представителей других естественных наук.

В 50 - 60-е годы Поршневым было подготовлено несколько статей о специфике рабовладельческой формации и концепции "азиатского способа производства". Критика последней была характерной для Поршнева на всем протяжении его творчества, начиная с 30-х годов. Он доказывал три тезиса: приписывание Марксу представления об особом способе производства основано на недоразумении, на игнорировании исторически сложившегося европейского дискурса, в рамках которого Маркс пользовался термином "азиатский"; добавление "азиатского способа производства" в марксистскую концепцию общественных формаций полностью ее разрушает; для преодоления противоречий между сложившейся теорией и накопленным массивом новых фактов возможна такая модификация первой, которая ее не разрушит.

Итогом "диахронического" направления исследований стала монография "Докапиталистические способы производства (основные экономические и социологические категории)", где Поршнев суммировал важнейшие элементы своей теории исторического процесса. "Диахронический горизонт" охватывал период от первобытности до генезиса капитализма, в проспекте издания было указано: "Книга излагает не экономическую историю, а теоретическую экономию докапиталистических способов производства, однако... она отличается от того, что обычно пишут о докапиталистических обществах в учебниках по политэкономии и истмату, ибо автор - историк и поэтому достаточно знает относящийся к делу предмет"35 .

Параллельно шла разработка синхронических аспектов всемирной истории на материале внешней и внутренней политики европейских стран в эпоху Тридцатилетней войны (так, эмпирическим путем была обозначена "толщина" диахронической протяженности "горизонтального" среза исторического процесса - 30 лет). Из задуманной трилогии при жизни Поршнева увидела свет только заключительная часть "Франция, Английская революция и европейская политика в середине XVII в." (М., 1970). Посмертно, в 1976 г., была опубликована первая часть "Тридцатилетняя война и вступление в нее Швеции и Московского государства". В 1995 г. книга переведена на английский язык.

Два обстоятельства вывели Поршнева на тему первой общеевропейской войны. С одной стороны, изучение народных восстаний во Франции перед Фрондой показало, что


34 Там же, л. 6

35 Там же.

стр. 187


полноценное понимание хронологической и территориальной локализации, масштабов и продолжительности восстаний невозможно без учета взаимодействия страны, являющейся их ареной, с соседями (Франция открыто вступила в войну в 1635 г.). Уже через три месяца после защиты докторской диссертации Поршнев выступает в Институте истории с докладом о влиянии Английской революции на общественную жизнь Франции того времени36 .

С другой стороны, начавшаяся в 1941 г. Великая Отечественная война подтолкнула Поршнева к исследованию взаимоотношений России и Германии, которое привело к их общей переоценке, включая роль России в Тридцатилетней войне: "Максимум, что допускал шаблон для XVI-XVII вв., - это изучение торговых связей русских купцов с западными. О существенном воздействии военно-политической силы Московского государства на Западную Европу не могло быть и речи... Покуситься на эту традицию и солидно обосновать свое покушение значило действительно сделать открытие"37 .

В свое время наделала немало шума постановка Поршневым вопроса "мыслима ли история одной страны". И сейчас эта попытка выглядит дерзким актом из-за неизбывных идеологем национально-исторического сознания; тем опаснее они были, когда "история СССР" пребывала почти в таком же сакральном статусе, как "история КПСС", поскольку была призвана воспитывать "животворный советский патриотизм". Поршнев был озабочен сугубо научными задачами: единство всемирно-исторического процесса, считал он, делает "искусственным" разделение исторической науки на "всеобщую" и "отечественную"38 . Но идеологически выступление оказалось двусмысленным. И это интересно, помимо прочего, как один из тех случаев, когда научный поиск, независимо от намерений ученого, трансформировался под влиянием потребностей идеологического режима, адаптируясь к установкам "текущего момента".

Потребности и установки 40-х годов предполагали однозначное решение интересовавшей Поршнева проблемы - некий аншлюс, преодоление, как указывалось, "вредного отрыва" всеобщей истории от истории СССР39 . От специалистов по всеобщей истории требовалось "показать" исключительную роль Московского государства, Российской империи, Советского Союза во всемирно-историческом процессе. Ученый приступил к осуществлению своего замысла под влиянием этих установок; и первые его шаги выглядели предельно прямолинейными, хотя и по-поршневски оригинальными.

Отчетливо заметно прежде всего насыщение исторического анализа отдаленных времен специфической фразеологией середины XX в.: так, Ледовое побоище оказывалось частью "гигантской всемирной борьбы сил реакции и сил прогресса, наполняющей XIII век"40 . Но главное историк совершенно буквально стремился доказать этот идеологический постулат, представив государственные образования Гогенштауфенов и Чингизидов воплощением всемирной реакции, грозившей утверждению "прогрессивного" феодального строя. Разгромив рыцарей, новгородцы нанесли, по Поршневу, смертельный удар европейской реакции; и стратегический выбор русского князя, обеспечивший невмешательство Орды, не много не мало "детерминировал расхождение путей Запада и Востока". С тех пор "силы прогресса... сконцентрировались в Европе, силы реакции - в Азии"41 .


36 См.: Ярецкий Ю. Л. Б. Ф. Поршнев. Очерк творческой биографии. Уссурийск, 1983, с. 18. Депонировано в ИНИОН РАН N 13303.

37 Поршнев Б. Ф. Тридцатилетняя война и вступление в нее Швеции и Московского государства. М., 1976, с. 6.

38 Там же, с. 7.

39 См.: Предисловие. - Ученые записки Академии общественных наук. Вып. 2. Вопросы всеобщей истории. М., 1948, с. 3.

40 Поршнев Б. Ф. Ледовое побоище и всемирная история. - Доклады и сообщения исторического факультета МГУ, вып. 5. М., 1947, с. 29. (В примечании отмечалось, что статья была написана к 700-летию события в 1942 г.).

41 Там же, с. 44.

стр. 188


И более поздние, послевоенные, работы Поршнева в раскрытии международного значения Российского государства несут отпечаток терминологической и отчасти эпистемологической зависимости от идеологических установок. Идеологемы 1945 г. очевидны и в толковании разделов Польши, в частности в оценке "возвращения" Украины, Белоруссии, Прибалтики как "исправления исторической несправедливости"42 , и особенно - в рассуждениях о перспективах для Российской империи стать в XVIII в. "лидером прогрессивного человечества"43 .

Эпизодически Поршнев "отметился" в кампании "борьбы с космополитизмом", попеняв в соответствующих терминах О. Л. Вайнштейну за недооценку роли России в Тридцатилетней войне44 , а заодно А. И. Неусыхину за "непонимание" сталинского положения о роли "революции рабов" в установлении феодального строя45 . Все же понятие "исторической справедливости" в отношении территориальных приобретений не выглядит органичным элементом концепции синхронического единства, а по духу ученый оставался чужд восторжествовавшему в конце 40-х официальному патриотизму. Верный своей исследовательской логике, Поршнев приходил к разрушительному для идеологем (по сию пору сохраняющих влиятельность) историческому итогу. Россия, доказывал он, в начале XIX в. окончательно сокрушила "внешний барьер", отделявший ее от сил прогресса, но оказалась блокированной "внутренним" - самодержавно-крепостническим строем. В результате - "страшное банкротство" правящего режима и "жестокая трагедия" для страны. "Несколько веков рваться к Европе, титаническим натиском сломить "барьер", триумфатором и освободителем вступить в круг европейских народов - и в итоге не только ничего не принести им, кроме торжества ими же отвергнутой реакции, но и самой не получить ничего"46 .

Система межгосударственных отношений в Европе пребывала в центре исследований Поршнева 50 - 60-х годов, в ее эволюции ученый стремился раскрыть ход всемирно-исторического процесса, разработав особый комплексный подход, своего рода социологию международных отношений (конструированием которой в это время на Западе занялся Р. Арон). Подчеркнем, речь не шла об использовании всеевропейского или всемирно-исторического контекста для апологии известного "центра", как делали другие и как поступил в том числе академик Р. Ю. Виппер (учитель учителя Поршнева В. П. Волгина), пришедший в результате своего сравнительно-исторического анализа Европы XVI в. к "апофеозу" Ивана Грозного и его державы47 . Напротив, исторический процесс раскрывался Поршневу как самоценность в единстве его составляющих. Установка на "рассмотрение судеб многих народов и стран в их одновременной связи"48 отчетливо торжествовала над обоснованием "центральности" какого-то (какой-то) из них.


42 Поршнев Б. Ф. К вопросу о месте России в системе европейских государств в XV-XVIII веках. - Ученые записки Академии общественных наук. Вып. 2. Вопросы всеобщей истории, 1948, с. 18.

43 Там же, с. 29.

44 Полемика с Вайнштейном, который почти одновременно занялся той же темой, началась до "борьбы с космополитизмом" и имела последующее продолжение уже без штампов этой идеологической кампании, см.: Поршнев Б. Ф. Борьба вокруг шведско-русского союза в 1631 - 1632 гг. - Скандинавский сборник, т. 1. Таллин, 1956, с. 12.

45 См. отчет М. И. Стишова о заседаниях Ученого совета истфака МГУ 25 - 28 марта 1949 г. - Вопросы истории, 1949, N 2, с. 157.

46 Поршнев Б. Ф. К вопросу о месте России..., с. 32.

47 Оценку этой концепции Виппера С. Ф. Платоновым цит. по: Шмидт СО. Сергей Федорович Платонов. - Портреты историков, т. 1. М. - Иерусалим, 2000, с. 123. Поршнев находил у Виппера "зачатки" отстаиваемого им "всемирно-исторического метода", смешанного, однако, с методом "ассоциаций", т.е. открытия подобия различных явлений, а не их взаимосвязи (Поршнев Б. Ф. Мыслима ли история одной страны. - Историческая наука и некоторые проблемы современности, с. 309; его же. Франция, Английская революция и европейская политика в середине XVII в. М., 1970, с. 20 - 21).

48 Поршнев Б. Ф. Франция, Английская революция и европейская политика, с. 21.

стр. 189


Тем не менее в концепции синхронического единства можно проследить определенную иерархичность миропорядка, напоминающую деление на "центр" и "периферию". Так, в наложении диахронического на синхроническое решалась проблема субъекта всемирно-исторического процесса. Структурируя историческое пространство эпохи в соответствии с принципом диахронического единства, Поршнев выделял "передний край" и "тылы".

Следуя в своей "системе истории" классической философско-исторической традиции, ученый утверждал, что периодизация (по формациям Маркса или "эпохам прогресса" Гегеля) "имеет в виду передний край человечества, выдвинутые вперед рубежи всемирной истории". Поршнев ставил при этом важнейшей задачей "доказать закономерную, необходимую связь между существованием этого переднего края" и "тылов". "Недостаточно констатировать неравномерность экономического развития отдельных стран... Должно быть показано, что сам передний край невозможен, немыслим без этой огромной тени, которую он отбрасывает на остальную массу человечества"49 .

Свой синхронический подход Поршнев намеревался применить и к XVIII в. Примечательна коллизия, что возникла при планировании в секторе новой истории Института истории, который Поршнев возглавлял, трехтомника по истории Французской революции. Столкнулись тогда (в начале 60-х годов) две историографические позиции. "Традиционалисты" считали, грубо говоря, что сами по себе события во Франции образуют "систему", хотя и не выступали против присовокупления к ним международных "откликов" на революцию. В замыслах Поршнева получалось нечто другое. Он доказывал, что весь XVIII в. был "кануном" Революции и что она была подготовлена ходом всемирно-исторического развития, а не только процессами, происходившими во Франции в конце Старого порядка50 .

Специфику "третьего измерения" единства исторического процесса, особенность поршневского отношения к взаимосвязи различных сфер человеческого бытия можно выявить в его подходе к истории общественных идей. Ту же борьбу народных масс Поршнев исследовал и под углом зрения "роли личности в истории" - через отражение "дыхания народа" определенной исторической эпохи в интеллектуальной и общественной деятельности выдающихся исторических фигур. Самым ранним опытом было большое предисловие к "Литературным воспоминаниям" П. П. Перцова (1933). К 100-летию со дня смерти А. С. Пушкина в 1937 г. готовилась работа, от которой сохранились выписки и наброски об отношении поэта к революции, к народным движениям, к европейским событиям конца XVIII - начала XIX в.51

Внимание Поршнева привлекают отношения науки и религии, генезиса религиозных учений, истории христианства. Так появляются "Эпоха Коперника" (1955) и "Кальвин и кальвинизм". В начале 60-х Поршневым было подготовлено исследование об Иисусе Назарянине, его соратниках и его времени, о собирании христианских сект в единую церковь после поражения восстания Бар-Кохбы (132 - 135 гг.)53 . По воспоминаниям


49 Поршнев Б. Ф. Периодизация всемирно-исторического прогресса у Гегеля и Маркса. - Философские науки, 1969, N 2, с. 63.

50 Позиции Поршнева и его оппонентов Манфреда, Далина, других коллег ярко отражены в материалах обсуждения проспекта издания (1962 - 1963 гг.), которые были любезно предоставлены нам А. В. Чудиновым. Сам проспект был опубликован тиражом в 100 экз. в Институте истории и разослан специалистам и кафедрам новой истории страны: Проспект коллективного труда "Великая французская буржуазная революция XVIII века" в трех томах. М., 1962.

51 ОР РГБ, ф. 684, карт. 27, ед. хр. 12, 13.

52 См.: Вопросы истории религии и атеизма. М., 1958. Примечательно, что эта работа утверждена Учебным комитетом Российской православной церкви в качестве рекомендуемой для учащихся IV курса Московской духовной семинарии по программе "Сравнительное богословие".

53 Поршнев Б. Ф. Некоторые вопросы возникновения христианства (вопросы датировки и исторических условий возникновения новозаветной литературы). Работа должна была появиться в журнале "Наука и религия" в 1964 г., но осталась неопубликованной. - ОР РГБ, ф. 684, карт. 27, ед. хр. 4.

стр. 190


И. З. Тираспольской, историка и соратника Поршнева, в 1971 или в 1972 г. последний сообщил ей о том, что подал в издательство "Молодая гвардия" заявку на книгу об Иисусе Христе для серии "Жизнь замечательных людей" (ЖЗЛ).

К происхождению религий Поршнев подходил с тех же классовых позиций, что и к изучению народных движений, рассматривая эволюцию народных верований в классовых обществах как выражение социального антагонизма. С таких позиций и генезис христианства представлялся массовым движением протеста против гнета и несправедливости существовавшего строя, выражением "теогонической борьбы классов"54 . Народные верования были для Поршнева социальной реальностью, своего рода контркультурой, которую массы созидали в борьбе против угнетательского строя с господствующей в нем моралью и религией. Поэтому он требовал, чтобы их история рассматривалась в "категориях оппозиции, протеста, антагонизма"55 .

Продолжая традицию Волгина, Поршнев занимается социалистами-утопистами. В центре оказался Жан Мелье. Ему посвящены доклад на X Международном конгрессе историков в Риме (1955), книга в серии ЖЗЛ (1964) и другие публикации, среди которых и "Мелье, Морелли, Дешан", где автор пытался доказать, что за именами "Морелли" и "Дешан" скрывается одна историческая личность56 . Эти исследования можно оценить с точки зрения историографического приоритета, важность которого для советских историков Поршнев неизменно (и нередко патетически в стиле послевоенной риторики) отстаивал. При всей популярности изложения книга о Мелье была научным исследованием, притом первой в мировой науке монографией о нем. Однако нельзя не увидеть в ней печать советского времени и существовавшей тогда идеологии.

Мелье представлен мессией, слово которого "широчайшие народные массы Франции" ждали, как "сухая земля ждет дождя". Он был призван "выковать оружие" для разрушения феодально-абсолютистского строя57 . Оружием сделалась идеология, включавшая три положения, которые формулировались Поршневым как антиидеи, отрицание основоположений Старого порядка: "авторитет имущества, собственности, богатства"; "авторитет власти, начальства"; "авторитет религии и духовенства"58 . Она родилась в голове Мелье из настроений стихийного возмущения и явилась идеологией победоносной революции. На этом пути общинно-коммунистические, революционные, антиклерикальные идеи Мелье прошли через фильтр просвещенчества, которое отринуло неприемлемую для буржуазии часть, но сохранило основу - боевой народный дух. В результате идеолог народного протеста оказывался родоначальником Просвещения: "циклопические строения всех зодчих эпохи Просвещения", в трактовке Поршнева, "расколотое на куски наследие Мелье", Вольтер, Руссо, другие "титанические тени" -порождение его духа (к тому же в "урезанном виде")59 .

Если поршневское "системосозидание" предполагало в принципе свободный полет научной фантазии, особый дар творческого воображения, то системные блоки, напротив, отличались порой чрезмерно жесткой "материальностью". Она характерна для поршневского подхода к истории социалистических идей. Поршнев требовал категорической фиксации этой области исследований, подразумевая существование некоей твердой грани, абсолютного "водораздела". Такая категоричность была типичной для ранней советской историографии; и можно искать причину прежде всего в том, что он был воспитан в этой традиции, одним из основателей которой можно считать его учителя. Волгин еще в 20-х годах "узаконил" особую систематизацию истории общественной мысли, смыслом которой было отмежевание социализма от всех проявлений "несоциа-


54 Поршнев Б. Ф. Книга о религии и морали угнетенных классов Римской империи. - Вестник древней истории, 1963, N 1, с. 94.

55 Там же, с. 89.

56 См.: Век просвещения. М. - Париж, 1970.

57 Поршнев Б. Ф. Мелье. М., 1964, с. 44.

58 Там же, с. 36.

59 Там же, с. 219.

стр. 191


лизма", включая самый радикальный эгалитаризм. Поршнев принимал этот постулат "раздвоения" истории общественной мысли, понимая условность проделанной операции.

"Разработка социалистического идеала, - признавал он, - никогда не занимала изолированного, обособленного места в общественной мысли прошлых веков... Но мы, историки, в особенности историки, живущие при социализме, по праву вычленяем такую специфическую линию социального мышления"60 . "Право вычленения" обосновывалось идеологическими задачами. В безбрежном море мечтаний, представлений, мнений, учений, теорий, явленных человечеством от седой древности, советскими историками выискивались необходимые элементы для обоснования постулата о "столбовой дороге", что привела в конечном счете к торжеству социализма в СССР. Такая перспектива или, точнее, ретроспектива диктовала специфическую методологию, при которой стремление к историзму сталкивалось с более или менее явственными телеологическими установками.

Вместе с тем, обосновывая "право вычленения", трактуя создание особой истории социалистических идей как "научный подвиг", Поршнев подчеркивал, что "обособить" их - лишь первая часть работы. "История социалистических идей, - утверждал ученый, - изолировалась только для того, чтобы в конечном счете стало видно, насколько без нее была искажена и непонятна совокупная история общественной мысли". Следующий этап - возвращение социалистических идей в общий контекст идейной (или, как сейчас принято говорить, "интеллектуальной") истории человечества61 .

Подобно другим советским ученым, Поршнев разделял утвердившуюся в новое время идею бесконечного совершенствования человеческого общества, абсолютного прогресса; но, вычерчивая траекторию такого процесса, оставался чужд механистическим представлениям. Не во власти Поршнева было опровергнуть постулат, что бытие определяет сознание, но он стремился раскрыть значение субъективной стороны исторического процесса. Он никогда не прекращал борьбу против "экономического материализма", "величайшим" пороком которого провозглашал, "претензию описать человеческую историю без всего субъективного". "История без психики - это история без живых людей"62 , - утверждал Поршнев, обосновывая необходимость обращения историков к социальной психологии. А непосредственным толчком оказывалась и здесь проблематика социальных движений.

Отталкиваясь от их исследования, ученый выдвигал задачу "реконструкции психики и идеологии масс простых людей той или иной эпохи". Его интересовало, как "объективные законы общественного развития воплощаются в жизнь через субъективно мотивированные действия и поступки огромных масс"63 . Он понимал, что постулат о "решающей роли народных масс в истории" оказывается формальным без умения проникнуть во внутренний мир простых людей, представить их с такой же ясностью, как "героев" истории.

Социальная психология мыслилась Поршневым как междисциплинарное направление исследований, объединяющее психологов, социологов, историков. "Нужны, - считал он, - исследования и по современности, и по историческому прошлому... по психологии разных социальных слоев в различные эпохи... Такие частные проблемы... впишутся как своего рода экспериментальный материал во всемирно-историческую шкалу, которая дает понимание, от чего и к чему совершается совокупный процесс развития психики"64 .


60 Поршнев Б. Ф. В. П. Волгин. - Волгин В. П. Очерки истории социалистических идей с древности до конца XVIII в. М., 1975, с. 5 - 6.

61 Там же, с. 6.

62 Поршнев Б. Ф. Социальная психология и история, с. 8.

63 Поршнев Б. Ф. Книга о религии и морали, с. 87.

64 Поршнев Б. Ф. Состояние пограничных проблем биологических и общественно-исторических наук. - Вопросы философии, 1962, N 5, с. 129.

стр. 192


Но прежде всего требовалось идеологическое обоснование науки "социальная психология", завоевание ею права на существование в СССР. "Изучение психических явлений в истории, в общественной жизни, - доказывал Поршнев, - неправильно оставлять во владении буржуазных антинаучных школ "исторической психологии", "психологической социологии" и т.д. Это как бы микропроцессы, включенные в гигантский макропроцесс развития психики в филогенезе и совокупном ходе всемирной истории"65 . Когда было заявлено о начале в СССР строительства коммунизма, Поршнев публикует в 1963 г. в N 8 журнала "Коммунист" статью "Общественная психология и формирование нового человека", где подчеркивает связь науки с решением политических задач. Поршнев обращается к авторитету основателя партии и советского государства. В докладе на Всесоюзной научной сессии "В. И. Ленин и историческая наука" (1965 г.) он доказывает, что важнейшей причиной успеха Ленина как политика было понимание им психологических особенностей различных национальных и социальных групп в России66 .

Обосновав социальную психологию идеологически, Поршнев идет дальше в плане теоретическом. В докладе на VII Международном конгрессе антропологических и этнографических наук (Москва, 1964 г.) он сформулировал центральное понятие своей парадигмы: "Субъективная психическая сторона всякой общности людей... конституируется путем двуединого психического явления: оно резюмируется выражением "мы и они""67 . Не обошлось здесь без "искорки сопоставления". После включения в круг научных интересов реликтовых палеоантропов этнографические данные, хорошо знакомые Поршневу с 20-х годов, стали обнаруживать перед его взором не только древнейшие отношения между группами людей, но и еще более древние отношения между людьми и окружавшими их троглодитами. Так возникла гипотеза, что оппозиция "мы - они" есть перенесение исходного восприятия людьми окружающих троглодитов ("не-люди") на восприятие друг друга группами людей.

В межродовых отношениях, объяснял Поршнев, "каждая группа относится и к ближней, и к другим, как в некоторой степени "не-людям". Людьми называют и считают только свою группу"68 . Следовательно, "первое человеческое психологическое отношение - это не самосознание первобытной родовой общины, а отношение людей к своим близким животнообразным предкам и тем самым ощущение ими себя именно как людей, а не как членов своей общины... По мере вымирания и истребления палеоантропов та же психологическая схема стала распространяться на отношения между группами, общинами, племенами, а там и всякими иными общностями внутри единого биологического вида современных людей"69 .

Поршнев увидел в оппозиции "мы и они" универсальный принцип, наиболее общее выражение движущих сил истории, по отношению к которому классовый антагонизм выступает важнейшим, но частным случаем. "Вся огромная человеческая история - это тоже "они и мы", - утверждал он. - Противоположный нам конец истории... - это "они". Исторический прогресс от доисторического времени до эпохи коммунизма все более формирует в сознании антитезу нашей цивилизации и их дикости, нашего высокочеловеческого состояния и их предчеловеческого"70 .

Поршнев был увлечен познавательным ресурсом и возможностями применения психологической антитезы в историческом анализе: "Чем далее разрабатывается этот вывод, тем более он представляется поистине всеобщим, универсальным и помогающим анализу самых разнообразных общественных фактов... Диапазон этих "мы и они" простирается от сопоставления самых гигантских общественно-исторических систем и


65 Там же.

66 Первая глава вышедшей в 1966 г. книги "Социальная психология и история" (занимала треть объема) повторяла название доклада "Ленинская наука революции и социальная психология".

67 Поршнев Б. Ф. Принципы социально-этнической психологии. М., 1964, с. 6.

68 Поршнев Б. Ф. От высших животных к человеку. Рукопись, с. 70. - Личный архив А. И. Бурцевой.

69 Поршнев Б. Ф. Социальная психология и история, с. 83.

70 Там же, с. 210.

стр. 193


классов до самых второстепенных, узких, эфемерных"71 . Классификация по признаку "они и мы" становится инструментом определения уровня социальной консолидации: "Такую общность, которая противостоит аморфным и неопределенным "они", можно назвать организованной общностью - у нее есть лидер, авторитет, есть дифференциация функций руководства, есть соответствующая внутренняя структура. Напротив, чем определеннее и ограниченнее "они", тем однороднее, сплошнее общность, иными словами - тем менее она организованна и иерархична"72 .

В качестве всеобщего закона эту оппозицию, наряду с "законом противоборства внушения и самозащиты от внушения (суггестии и контрсуггестии)"73 , сформулированном Поршневым в 1967 г., можно было положить в основу социальной психологии, превратив ее тем самым из более или менее систематизированной сводки данных в полноценную, "фундаментальную", по слову Поршнева, науку, к чему он стремился74 . Открывался не только новый подход к классовому сознанию, но и выход к психологии личности, к психоанализу. "Конкретные наблюдения психоаналитиков, - отмечалось в тезисах доклада на VII Международном конгрессе антропологических и этнографических наук, - могли бы сразу приобрести совершенно новую трактовку, если бы были перенесены хотя бы в такой эволюционный кадр: патологические подавленные влечения, чрезмерное либидо - это наследие того, что было совершенно нормально в биологии нашего предка... Необходимость в каждой индивидуальной психике вытеснения и сублимации пережитков неандертальца выглядела бы при таком допущении куда более рационально и исторично"75 .

В 1970 г. Поршнев выдвигает новое понятие "пара", "диада", существенно дифференцирующее понятие психической общности. "Социально-психические отношения (межобщностные) способны превращаться в парные (межличностные), чтобы затем, наконец, уйти в личность - стать личностью с ее удвоенностью, с ее сознанием. При этом фиксируемые социометрией симпатии выступают как минимальные зачаточные парные сцепления внутри той или иной группы людей. Элементарным явлением речевой деятельности также оказывается диалог - парная коммуникация. В результате предложенного анализа... категория "мы" распадается на "мы - общность" и "мы - вдвоем""76 .

Таким образом Поршнев вторгался в сферу общей психологии, объектом которой была индивидуальная личность. Стремясь постичь "трансформатор, включающий отдельного человека в мир человеческих общностей или групп", он указал, во-первых, на "образование в общественной жизни множества двоек - "диад" (пара, чета)", а, во-вторых, предложил учитывать внутреннюю "сдвоенность" личности: "Если внешне каждое "я" сочетается попарно с теми или иными "ты", то внутри себя каждое "я" состоит из невидимой двойки... Совесть, самоконтроль, внутренний диалог, спор с самим собой - это разные проявления той внутренней удвоенности психики, которая является наиболее индивидуализированным и личностным уровнем сращенности человека с социальной средой: он как бы постоянно в процессе выбора себя и тем самым "своих""77 .

Поршнев полностью отдавал себе отчет в главной трудности превращения социальной психологии в "фундаментальную науку" - посягательстве на главенство в психоло-


71 ОР РГБ, ф. 684, карт. 25, ед. хр. 10, л. 14 - 15.

72 Поршнев Б. Ф. "Они" и "мы" как конститутивный признак психической общности. - Там же, л. 23.

73 Там же, ед. хр. 10, л. 14, 16.

74 "Прикладными мы обычно называем такие дисциплины, теоретический фундамент которых подготовлен другими, более общими отделами науки. Вот ныне со всей неотложностью и встает вопрос: а не должна ли социальная психология, во имя конечных интересов практики, стать в полном смысле фундаментальной наукой? Положительный ответ представляется правильным. Нам нужна такая теоретическая наука". - Поршнев Б. Ф. Успехи и трудности социальной психологии. - Там же, л. 7.

75 Поршнев Б. Ф. Принципы социально-этнической психологии, с. 10 - 11.

76 Поршнев Б. Ф. Категория "пара" и "чужие" в социальной психологии. - Тезисы докладов на II Международном коллоквиуме по социальной психологии. Тбилиси, 1970, с. 18.

77 ОР РГБ, ф. 684, карт. 25, ед. хр. 10, л. 15 - 16.

стр. 194


гическом поле: "Хотя она будет опираться и на социологию, и на историю, и на лингвистику, в основном она должна найти свое место в рамках науки психологии и даже, может быть, оказать на последнюю принципиальное влияние, разрешив некоторые большие методологические проблемы общей психологии". При этом возникал порочный круг: с одной стороны, любой серьезный шаг на пути превращения социальной психологии в фундаментальную науку роковым образом обострял ее отношения с общей психологией, с другой - робость социальных психологов перед общей психологией столь же роковым образом тормозила развитие самой социальной психологии как теоретической науки78 .

Разорвать этот круг Поршнев не смог или не успел. И в этой отрасли научного знания ему не удалось преодолеть междисциплинарный разрыв сложившейся многими десятилетиями специализации. Однако без важнейших идей и понятий недостроенной им теоретической социальной психологии не сложилась бы и книга "О начале человеческой истории". "Поршнев, - замечает А. Я. Гуревич, - спешил... спешил и потому, что был уверен в важности и плодотворности каждой мысли, зарождавшейся в его голове, и потому, что у него было мало времени"79 .

После 1968 г. работа Поршнева в области антропогенеза сводится почти исключительно к подготовке книги, которую он считал главной. "Эта книга, - написал он во введении, - является извлечением из более обширного сочинения, задуманного и подготавливаемого мною с середины 20-х годов... Первая его часть путем "палеонтологического" анализа проблем истории, философии и социологии должна привести к выводу, что дальнейший уровень всей совокупности наук о людях будет зависеть от существенного сдвига в познании начала человеческой истории... Последняя часть восходящий просмотр развития человечества под углом зрения предлагаемого понимания начала"80 .

Почему Поршнев, готовя обобщение своего понимания исторического процесса, придавал такое значение "началу" и почему он "мысленно именовал" свое сочинение "Критикой человеческой истории"? "То или иное привычное мнение о начале истории... служит одной из посылок общего представления об историческом процессе. Более того, вся совокупность гуманитарных наук имплицитно несет в себе это понятие начала человеческой истории. Но хуже того, начало человеческой истории - ... место стока для самых некритических ходячих идей и обыденных предрассудков по поводу социологии и истории. Самые тривиальные и непродуманные мнимые истины становятся наукообразными в сопровождении слов люди с самого начала""81 .

Советский ученый занял особую позицию в характерном для европейской мысли со времен Просвещения столкновении мнений о начале человеческой истории. В противоположность построениям Руссо и иных идеологов эпохи "естественное" состояние вовсе не представало для него "утраченным раем", однако и идти за Гоббсом с "войной всех против всех" он не собирался. Сформулировав стоящую перед исследователем "доистории" дилемму, "либо искать радующие... симптомы явившегося в мир человеческого разума", либо "искать свидетельства того... от чего мы отделывались"82 , Поршнев провозгласил единственно научным путем познания вторую позицию, сосредоточившись на изживании человечеством своего древнейшего наследия.

"Последовательный историзм ведет к выводу, что в начале истории все в человеческой натуре было наоборот, чем сейчас", - утверждал Поршнев, полагая в основу своей концепции методологический принцип "двух инверсий": ""перевертывание" животной натуры в такую, с какой люди начали историю"; "перевертывание исходного состоя-


78 Поршнев Б. Ф. Успехи и трудности социальной психологии. - Там же, л. 7 - 8.

79 Гуревич А. Я. История историка. М., 2004, с. 28.

80 Поршнев Б. Ф. О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии). М., 1974, с. 13.

81 Там же, с. 37.

82 Там же, с. 17.

стр. 195


ния" в ходе истории83 . Ученый категорически высказывался за качественный скачок при возникновении человеческого рода. Союзником при этом оказывался Декарт, которому советский историк открыто отдавал предпочтение перед материализмом XVIII в.

"Декарт, - писал Поршнев в 1956 г., - провел пропасть между животными и человеком; чтобы показать особую божественную природу человеческого разума, он выдвинул тезис о машинообразном, рефлекторном характере всей жизнедеятельности животных. Хотя цель была теологическая, результатом явилось великое материалистическое открытие... Французские материалисты XVIII века атаковали это картезианское противопоставление человека и животных... Картезианцам они противопоставляли, с одной стороны, доказательства в пользу того, что и человек - машина... с другой - доводы... в пользу наличия у животных тех же элементарных ощущений и представлений, зачатков того же сознания и разума, что и у человека. Хотя цель была материалистическая, результатом оказались полуидеалистические представления о субъективном мире животных по аналогии с субъективным миром человека"84 .

Советский историк поставил задачей "материалистическое снятие" того, что он назвал "теоремой Декарта" на путях выявления связи между "телесно-физиологическим" и "социальным (в том числе сознанием) в человеке"85 . Но на этих путях ему пришлось столкнуться не просто с привычным (от материалистов XVIII в.), а с каноническим (от Энгельса) толкованием антропогенеза. Поршнев в характерном стиле "обошел" классика, сделав вид, что устраняет "формально-логическую" ошибку в понимании классического произведения "Роль труда в происхождении человека от обезьяны"86 . На самом деле в противовес известному постулату - "труд создал человека" - позицию Порпшева можно афористично выразить известным библейским выражением - "в начале было Слово"87 .

Признав справедливой религиозную (картезианскую) постановку вопроса о принципиальном отличии животного "человек" от всех остальных животных, Поршнев как ученый-материалист пошел тем не менее своим путем. Он бросил вызов сложившемуся "разделению труда" (особенно отчетливому в XX в.): наука занимается количественными различиями между "человеческим" и "животным", религия качественными или, в более общей форме, наука признает "научно познаваемыми" лишь количественные различия, оставляя качественные религии, в лучшем случае философии. Именно на это разделение труда и покусился Поршнев, вознамерившись исследовать естественнонаучными методами качественный скачок между животным и человеком.

Он избрал главным объектом своих исследований возникновение и развитие речи, точнее речевой коммуникации как перехода от физиологии животных к сознанию человека. Уже в первом изложении концепции антропогенеза88 Поршнев определил особенность своего подхода: "Порочность всех... попыток вывести специфически человеческую психику из анализа каменных орудий и процесса их изготовления состоит в том, что человек берется лишь в его отношении к вещи... Прогресс технического отношения индивида к предмету, например, к кремню, сам по себе решительно ничего не может объяснить в возникновении специфически человеческого мышления, ибо генезис этого нового качества лежит в отношении людей к людям, а не к вещам"89 .


83 Там же.

84 Поршнев Б. Ф. Проблемы палеопсихологии (философские проблемы изучения древнейшей стадии человеческой психики), с. 19 - 20. - Личный архив А. И. Бурцевой.

85 Поршнев Б. Ф. О начале человеческой истории, с. 142 - 143.

86 См.: Поршнев Б. Ф. О начале человеческой истории. - Философские проблемы исторической науки. М., 1969, с. 87.

87 Готовя в 1972 г. к изданию книгу "О начале человеческой истории", Поршнев предпослал ей именно эту библейскую цитату в качестве эпиграфа. И получил от издательства категорический отказ.

88 Это был доклад в Институте антропологии МГУ "Некоторые проблемы предыстории второй сигнальной системы" (июнь 1956 г.).

89 Поршнев Б. Ф. Проблемы палеопсихологии, с. 28.

стр. 196


Во многих своих работах Поршнев подчеркивал, что модель "особь - среда" основана на игнорировании фундаментального значения человеческой речевой коммуникации90 . Именно через речь, считал он, выражается связь каждого отдельного человека со всем человечеством: "Как мозг сформирован из миллиардов клеток, так сознание - из миллиардов мозгов... Как нейроны мозга связаны синапсами, так мозги - речевой коммуникацией (второй сигнальной системой)"91 .

Поршнев обстоятельно выявлял формирование самых ранних предпосылок второй сигнальной системы, привлекая данные этнографии о древних запретах и табу, подчеркивал значение запретительных ("интердиктивных") сигналов для торможения одной особью биологически полезной деятельности другой особи. Синтезируя результаты исследований физиологических школ И. П. Павлова и А. А. Ухтомского, Поршнев предложил понятие "тормозной доминанты", разработку которого считал своим важнейшим достижением в физиологии, открывающим путь к постижению перехода от животного к человеку. Поршнев обосновывает вывод, что управление поведением животного осуществляется не одним "центром", а системой двух "центров". Один центр работает ""по Павлову", по принципу безусловных и условных рефлексов, другой "по Ухтомскому", по принципу доминанты"92 ; первый возбужден и обнаруживается в видимой деятельности животного, второй, собирающий на себя все, что этой деятельности может помешать, глубоко заторможен и не виден. Этот второй центр Поршнев и называет "тормозная доминанта". Тем самым обнаруживается и принципиальная возможность вызвать смену ролей двух центров: активизация одним животным деятельности, заторможенной "центром Ухтомского" у другого животного, путем провоцирования инстинкта подражательности, автоматически тормозит, блокирует деятельность "центра Павлова", т.е. биологически необходимую деятельность, у этого второго животного. Такой механизм "внешнего" торможения Поршнев называет "интердикция".

Стремительное освоение интердикции ближайшими предками человека разумного и явилось, согласно Порпшеву, непосредственным кануном прыжка через "декартову пропасть" - к человеческой речевой коммуникации, ко второй сигнальной системе: "Именно функцию запрета и выполняла, по-видимому, та пра-речь, которая предшествовала речи-мышлению... И. П. Павлов говорил, что все "мышление" животных выражено в их деятельности, в их двигательных реакциях. Нет деятельности - нет и мышления. Напротив, мышление человека начинается с торможения двигательных реакций. Развитие этой новой функции - торможения действий себе подобных путем такого рода сигналов и реакций - можно предполагать лишь у ближайших предков человека современного типа"93 .

Поршнев выделял связь "слова" как "интердиктивного" звукового сигнала с "действием" (жестом прикосновения, а затем указания), позволяющим на анатомических данных строения кисти человека реконструировать роль жеста на разных ступенях формирования речи: "Указательный жест, во всей дальнейшей истории человеческого сознания связывающий слова с предметами внешнего мира, несет в себе ясные следы своего генезиса: указательное движение - это заторможенное или отмененное хватательное движение... Это реципрокный антагонист хватательного движения, выработавшийся в процессе становления человека"94 .

Формирование механизма интердикции у ближайших предков человека, его дальнейшая трансформация последовательно прослеживается вплоть до порождения речевой коммуникации, человеческой психики, социальности (общественных институтов), способности к творчеству, логического мышления... Превращение интердиктивного сигна-


90 Поршнев Б. Ф. От высших животных к человеку, с. 53 - 54. - Личный архив А. И. Бурцевой; Поршнев Б. Ф. Антропогенетические аспекты физиологии высшей нервной деятельности и психологии. - Вопросы психологии, 1968, N 5, с. 17; Поршнев Б. Ф. О начале человеческой истории, 1969, с. 101 - 102.

91 ОР РГБ, ф. 684, карт. 26, ед. хр. 6, л. 1.

92 Поршнев Б. Ф. О начале человеческой истории, 1974, с. 261.

93 Поршнев Б. Ф. Проблемы палеопсихологии, с. 51, 53.

94 Там же, с. 58.

стр. 197


ла, тормозящего определенное действие, в сигнал, тормозящий любые действия, кроме одного единственного, т.е. в повелительный сигнал ("суггестию", по его выражению) становится, по Поршневу, началом "первой инверсии", выделившей человека из мира животных, и с этим превращением он связывал дивергенцию палеоантропов и неоантропов.

Поршнев подчеркивал колоссальную сложность исследования последней. Здесь находятся предпосылки его увлечения "снежным человеком". Конечно, существование реликтового палеоантропа (живого троглодита) во второй половине XX в. открывало бесценные возможности для прямых экспериментальных исследований. Но с теоретической точки зрения было не так уж важно, сохранилось ли это животное до конца XX в., исчезло ли окончательно в XIX в. или, скажем, в первые века нашей эры. Куда важнее было опровергнуть версию, согласно которой период сосуществования Homo sapiens с его ближайшим предком был крайне непродолжителен, не превышал, как считалось, 3 тыс. лет и не мог оставить следов в культуре человечества и его истории.

Напротив, для Поршнева такое сосуществование и возникшие в нем взаимоотношения предка современного человека с палеоантропом становились архетипом социальных отношений с их особой антагонистической природой в классовых обществах. Потерпев неудачу со "снежным человеком", он взялся за троглодита с другого конца, анализируя признаки сосуществования Homo troglodytes и Homo sapiens в древнейших проявлениях человеческой культуры - в мифах, преданиях, верованиях, культах.

Можно предположить, что Поршнев под влиянием этнографической литературы достаточно давно пришел к самой идее об особом характере отбора, лежащего в основе дивергенции, о расщеплении в ходе последней единого вида палеоантропов на "кормимых", питающихся себе подобными, и "кормящих", предоставляющих пищу для первых, как исходном пункте дальнейших культурных трансформаций. Он обратил внимание на особую группу табу - "запреты убивать себе подобного"95 . Как проявления подобных запретов, ссылаясь на работы Д. К. Зеленина и Д. Фрезера, он характеризовал сохранившиеся палеолитические погребения, а также указал на эволюцию жертвоприношений как трансформацию исходных отношений дивергенции: "Даже там, где утрачен образ получеловека, которого надо кормить, чтобы добывать дичь, самый обряд принесения жертвы сохраняется, деформируется, переосмысливается. Иногда жертвоприношение смягчается до символического обряда: идолу или фетишу мажут губы кровью, окуривают его дымом сжигаемого мяса или сала, а то даже заменяют кровь красной краской или еще чем-либо"96 .

Тем не менее смысл действия сохраняется, сосуществование предка современного человека с палеоантропами оставило особый след в человеческой культуре: "Люди - единственный вид, внутри которого систематически практикуется взаимное умерщвление... Все формы эксплуатации, известные в истории, были ступенями смягчения рабства, а рабство возникло как смягчение (первоначально - отсрочка) умерщвления пленника... Точно так же всевозможные виды жертвоприношений, подношений, даров, отдарков и обменов, видимо, восходят к древнейшему корню - человеческим жертвам и являлись сначала их заменами, смягчениями и суррогатами"97 .

Убийство себе подобных оказывается и в основе генезиса государства: "Глубоко скрытым существом аппарата государственной власти всегда... была монополия на обуздание, подавление, включая в первую очередь монополию на умерщвление людей... Закон сурово карает преступника-убийцу и суровее всего за преднамеренное убийство, т.е. за то, что он поднял руку на саму монополию государства убивать ... Как и почему возникло само "свойство" людей уничтожать друг друга - проблема антропологов. Историческая наука начинает исследование этой проблемы с того времени, когда зарождается чье-то отстраняющее остальных "право" на умерщвление и происходит его монополизация государственной властью"98 .


95 Поршнев Б. Ф. Проблемы возникновения человеческого общества и человеческой культуры. - Вестник истории мировой культуры, 1958, N 2, с. 40.

96 Поршнев Б. Ф. Поиски обобщений в области истории религии. - Вопросы истории, 1965, N 7, с. 147.

97 Цит. по рукописи гл. 9 "О начале человеческой истории". - Личный архив О. Т. Вите.

98 Поршнев Б. Ф. Мыслима ли история одной страны?, с. 307 - 308.

стр. 198


Итак, Поршнев не только воссоздал по-новому антропогенез, но и сумел показать, что подобная реконструкция начала человеческой истории придает особую характеристику историческому процессу в целом. Притом "Критика человеческой истории", как называл свой главный труд ученый, осталась далеко неоконченной. Сообщая будущему читателю книги "О начале человеческой истории" о родившемся в начале пути замысле, автор добавлял: "Но может статься, мне и не суждено будет завершить весь труд, а настоящая книга останется единственным его следом"99 .

Поршнев спешил, но отдавал себе отчет в грандиозности поставленной задачи. Подчеркивая принципиальную сложность естественнонаучного исследования дивергенции палеоантропов и неоантропов "на таксономическую дистанцию подвидов, видов, родов, семейств, наконец, на дистанцию двух различных форм движения материи - биологической и социальной"100 , он писал: "Этот процесс невозможно эмпирически описать, так как ископаемые данные бедны, его можно реконструировать только ретроспективным анализом более поздних явлений культуры - раскручивая их вспять, восходя к утраченным начальным звеньям"101 . Как, очевидно, полагал Поршнев, на подготовленной его исследованиями почве эту задачу смогут осуществить другие. Оставлял он будущим исследователям и описание второй "инверсии" - развитие "контрсуггестии", т.е. борьбы против системы повеления, значение которой собирался проследить в заключительной части исследовательской трилогии.

Сохранились лишь наброски этого замысла, формулировки важнейших аспектов второй инверсии. Во-первых, выдвижение контрсуггестии на передний план не приводит к исчезновению суггестии, но оставляет для ее неустранимого воздействия узкий коридор - логику убеждения, научное доказательство: "истина обязательна, принудительна", она "неумолима". Во-вторых, в этом процессе осуществляется и само становление человечества как реальной общности в субъективном, а не только в объективном смысле: "Научное мышление глубочайшим образом, нерасторжимо сочетается с идеей человечества. Доказательство адресуется не кому-либо, а человеку вообще". Наконец, в-третьих, на передний план выходит специфическая "диахроническая" оппозиция "мы и они", в которой "мы" - все человечество, человечество как "рождающаяся сверхобщность", оппозицию к которой представляет "древнейшая стадия его собственного прошлого" и его следы в настоящем. ""Они", "чуждое" для научного мышления поднимающегося человечества - это как раз все явления суггестии", - заключал Поршнев102 .

История собственно издания книги "О начале человеческой истории" продолжалась четыре года (1970 - 1974), была связана с острейшей борьбой и завершилась уже после смерти автора. Сначала рукопись была сокращена с 35 до 27 авторских листов, оговоренных договором с издательством "Мысль" (были исключены главы "Появление огня", "Плотоядение" и наполовину "Дивергенция троглодитид и гоминид"), затем набор был рассыпан.

Для Поршнева уничтожение его любимого детища становится сокрушительным ударом. "Они нас убивают", - сказал он Манфреду. Последней каплей стали выборы в академию. Конечно, Поршнев знал о неблагоприятном соотношении сил. Но "как он хотел стать академиком!"103 . И не в одном честолюбии, общественном признании значения многотрудных свершений дело. Главное видится в том, что академическое звание открывало дорогу для публикации его неувидевших свет многочисленных работ, для вовлечения их в научный оборот.

26 ноября 1972 г. Борис Федорович Поршнев скончался.


99 Поршнев Б. Ф. О начале человеческой истории, 1974, с. 13.

100 Там же, с. 370.

101 Цит. по рукописи гл. 9 "О начале человеческой истории". - Личный архив О. В. Вите.

102 Поршнев Б. Ф. Контрсуггестия и история, с. 33, 34 - 35.

103 Оболенская С. В. Первая попытка истории "Французского ежегодника". - Французский ежегодник. 2002, с. 68.

стр. 199


С уничтожением набора и смертью Поршнева борьба за выход его книги в свет не прекратилась. Оказалось, что у него есть не только многочисленные противники, но и серьезные союзники. Прежде всего, должны быть названы заведующая философской редакцией издательства "Мысль" И. А. Кадышева и рецензент поршневской книги заведующая сектором философских проблем психологии Л. И. Анцыферова. В свою очередь, они привлекли в союзники известных ученых - С. А. Токарева и Х. Н. Момджяна. В 1974 г. в еще более урезанном варианте книга, наконец, опубликована - с удалением завуалированной полемики с Энгельсом и с "Предисловием", подписанным Момджяном, Токаревым и Анцыферовой.

В 2005 г. петербургским издательством "Алетейя" при поддержке РФФИ готовится второе издание книги на основе полной авторской рукописи, включающей все, что было сокращено в 1971 - 1974 гг.104

Тем не менее ученый мог быть убежден, что выполнил главное дело своей жизни. Он сделал, что мог, на избранном пути. Да, его система может отталкивать анахронизмом "дискурса", а его подход - "монологизмом". Поршнев не просто позиционировал себя приверженцем официального учения; у него было достаточно оснований воспринимать себя ортодоксальным последователем Маркса в ленинской версии марксистской теории. Но все эти "вопиющие" для умонастроения постсоветской научной общественности проявления "ограниченности" не могут заслонить очевидное: у поршневской системы оказался запас прочности. Потому следует поразмыслить об ее "апориях".

Конечно, абсолютизация антагонистического начала в человеческих отношениях на всех уровнях и этапах (кроме первобытности и искомого коммунизма) может вызывать неприятие и даже раздражение. Но разве современная западная концепция "столкновения цивилизаций" и идеологическая война, объявленная отечественными "почвенниками" различных методологических школ и политических ориентации процессу глобализации, не представляют новейшую вариацию на поршневскую тему "мирового антагонизма"105 ? А многие ли историки готовы отказаться от представления об исходной обусловленности исторических явлений и перейти в их анализе от прямолинейного детерминизма к допущению вариативности исторического процесса? И, наконец, так ли устарело убеждение, что цель науки - поиск закономерностей, а раскрытие исторических закономерностей позволяет прогнозировать будущее?

Актуальны как никогда две ведущих оси поршневской "системы истории": идея единства всемирной истории при всех драматических воплощениях его и идея движения человечества от несвободы к свободе при всех катаклизмах и попятных движениях. И именно принцип единства всемирно-исторического процесса, в первую очередь, требует развития поршневской системы, новой, "постпоршневской", постановки вопроса, учитывающей множественность субъектов истории и качественную разнородность исторического пространства, которая отчетливо проявляется в признании субъектности каждого "отряда человечества".

Другой компонент "постпоршневской" философии истории - активная роль человеческого сознания. Всемирно-исторический процесс опирается на фактор столь же основательный, как противоречие интересов различных субъектов, а именно - их заинтересованность в поддержании связей между собой, в сохранении, говоря словами Поршнева, "сверхобщности" человечества. Столкновение различных объективных тенденций придает решающее значение сознанию, его зрелости на всех уровнях от индивидуального до национального и его интернационализации, формированию универсалистских установок. "Люди сами творят свою историю", в том числе - ее всечеловеческое единство.


104 Полная авторская рукопись восстановлена одним из авторов этих строк О. Т. Вите. Осенью 2005 г. опубликовано болгарское издание, российское выйдет в свет в апреле 2006 г.

105 Поршнев Б. Ф. Периодизация всемирно-исторического прогресса. - Философские науки, 1969, N 2, с. 64.

Опубликовано на Порталусе 23 июля 2021 года

Новинки на Порталусе:

Сегодня в трендах top-5


Ваше мнение?




О Порталусе Рейтинг Каталог Авторам Реклама