Напечатанные в XXXV выпуске "Летописей занятий Археографической комиссии" северные грамоты - источник большого значения для историка, изучающего земельные отношения Поморья и отчасти Обонежья и Двинского края. Грамоты, опубликованные вместе (из них многие были известны и раньше), дают материал для ответа на вопросы; 1) о характере колонизации края, 2) о взаимоотношениях пришлого русского населения с аборигенами края и, наконец, 3) об экономических отношениях на Севере.

"Вопрос о колонизации Севера ставил еще В. О. Ключевский. Им создана следующая схема "монастырской колонизации": движение "пустынных монастырей к студеному морю-окияну" - вот основное, что заселяло беломорский Север. В лесу возникал монастырек-пустынька. "Вокруг пустынного монастыря образовывались мирские, крестьянские селения, которые вместе с иноческой братией составляли один приход, тянувший к монастырской церкви. Впоследствии монастырь исчезал, а крестьянский приход с монастырской церковью оставался. Таким образом, движение пустынных монастырей есть движение будущих сельских приходов, которые, притом в большинстве, были первыми в своей округе"¹ . В работе М. Богословского о земском самоуправлении на Севере этот односторонний взгляд подвергся поправке. Богословский отводит монастырской колонизации очень ограниченную роль, ставя на первое место колонизацию крестьянскую.

Все северные грамоты, напечатанные в XXXV выпуске "Летописей занятий Археографической комиссии", относятся к XV в., т. е. к тому времени, когда процесс колонизации Поморья и Обонежья был в основном закончен, и поэтому в них бесполезно искать прямого ответа на вопрос о характере колонизации, но попытаться найти в грамотах косвенные указания и на основе общественных отношений XV в. реконструировать предыдущий период следует. Уже при беглом просмотре грамот становится очевидным, что монастыри строились не на пустой, никому не принадлежащей земле, а что им приходилось покупать или приобретать другими путями землю, принадлежавшую различным владельцам. Так, до постройки Соловецкого монастыря занятые им острова принадлежали карельским родам и русским поморам; они туда приезжали ловить рыбу, варить соль и "полесовать лес". В жалованной грамоте новгородского веча читаем: "Боярам новогородским и карельским детям в те островы не вступатися".

дарственная, в которой "скотницы и помужницы Тольвуйской земли" дают монастырю половину "Палья-острова"¹ . И здесь, когда возник монастырь, сидело уже население, и монастырь пионером колонизации быть не мог. Монастыри возникали совсем не в пустынной местности, а в населенной; в этом убеждается всякий, знакомящийся с историей северных монастырей; их земельные приобретения были не заимкой никому не принадлежащей земли, а или скупкой последней у бояр и крестьян, или даровым вкладом их, или получением по жалованным грамотам.

Существует и другая точка зрения, сводящаяся к тому, что Север был населен страдниками новгородских бояр. Большинство грамот относится к концу XV в., т. е. к тому времени, когда московское правительство конфисковало земли новгородских бояр, и как раз в это время, если следовать последней схеме, произошло массовое превращение боярских страдников в черносошных крестьян московского князя. Грамоты не дают никакого указания на такой переворот. Это, конечно, значит не то, что его не было, а только то, что, по-видимому, боярских сел в Поморье было не так много, как это думали раньше.

Уже при первом чтении грамот бросается в глаза разномощность земельных владений. Здесь и мелкие владельцы, жертвующие или продающие монастырю свой земельный участок и угодья по морскому берегу и в "полешем лесе"; здесь и крупные бояре, дающие монастырю целые села. Так Артемий Степанов дает монастырю только "свой участок воды ловецкой", а Ончифор Есипов отдает "отчины своей половину в Кореле... и в Шуе реке и в Кеми реке, и в Кореле и по всем рекам морским и воду и ловища, двор с хоромы и страдомая земля и пожни"² .

Представлять Поморье до 1478 г. сплошной боярщиной, а крестьян - боярскими страдниками было бы неправильно. Дарственные грамоты дают нам возможность сделать заключение, что крестьянские владения количественно, по-видимому, далеко превосходили владения бояр и новгородского архиепископа. Количество вкладов мелкими крестьянскими участками превышало число боярских вкладов. Из этого можно сделать вывод, что и до московского завоевания боярские села в Поморье шли далеко не сплошь, но боярские владения были неизмеримо крупнее крестьянских. Не прав был В. И. Сергеевич, когда утверждал, что "ни одного свидетельства не сохранилось о том, чтобы земли составляли собственность крестьянских общин". Это было написано в период ожесточенного спора между сторонниками древности крестьянской общины и их противниками, утверждавшими, что община создана в фискальных целях московским правительством. Сергеевич защищал тот взгляд, что земли на Севере, являвшиеся в московский период черносошными, в новгородскую эпоху составляли частные боярские, церковные и монастырские владения и что Иваном III "черные оброчные земли были конфискованы у частных владельцев"³ . Ошибка сторонников общинной теории заключалась в том, что они смешивали общину с ее периодическими земельными переделами с волостью. Если первая появилась сравнительно поздно, не ранее XVI столетия, то крестьянская волость - явление очень древнее.

Первоначальным способом освоения участка была трудовая заимка: участок принадлежал данному лицу потому, что туда "топор, соха и коса ходили". Но в указанный период ссылка на заимку встречается уже редко. Большинство участков или получено по наследству или куплено. Господствующим типом землевладения является долевое владение. Каждый волен распорядиться своей долей, и большинство дарственных Соловецкому монастырю дано на такие долевые участки.

Поселенец, садясь на морском берегу, становился не только рыболовом, но и земледельцем; ловил рыбу не только по морям или "морским рекам" (рекам, впадающим в море), но и пользовался озерами "в Лопи", т. е. западнее Белого моря, на территории лопарей. По характеру грамоты делят угодья на: 1) ловища по морскому берегу и морским рекам; 2) пожни; 3) страдомая земля и страдомый лес (позднее в Московском государстве этот страдомый лес обозначался в писцовых книгах так: "а пашни лесом поросло столько то"); 4) полеший лес. т. е. лес, где были охотничьи участки; пользоваться этим угодьем называлось тогда "полесовать лес", такое полесование леса на Соловецких островах запрещала, между прочим, жалованная грамота новгородского веча; 5) лешие (лесные) озера, где ловили рыбу и били дичь. Эти лесные озера сплошь да рядом были далеко от основных земельных владений. "Указания на лешие озера большей частью относятся к участкам на "Лопи", "куда все вотчинники и карельские дети ходят". Таким образом, охотничьи угодья были разбросаны очень далеко; одна из грамот определяет эти границы так: "По лешим озерам до Каянского рубежа, а на дикой Лопи до Тирского наволока"¹ .

Границы пашен, пожен, ЕЫГОНОВ И Т. Д. обозначались точно, тогда как границы охотничьих угодий точно не обозначались. В данном случае важнее всего было, сколько человек и с какими орудиями выйдут на лов. Говорили: ловить или полесовать лес стольким-то человекам, "лес полеший на Выгу полесовать 4-ма человеком, ловити 4-ма человеком", "в Варзуге в забори"² столько-то участков³ , "в Кеме реке полтретьи юнды"⁴ или "в Шизни вогом ловить с того села", т. е. в реке Шизни ловить "вопчем" с тем селом.

Пока крестьянин владел этим участком, волость до его владения не касалась, но как только участок пустел вследствие ухода или смерти владельца, он поступал в волость. Мирской сход, или, как тогда говорили, "староста со крестьяны", распоряжались этим участком, чаще всего его отдавали кому-либо из новоприходцев. В разбираемом собрании грамот упоминается такой случай, когда сход распорядился участком. Шунжане отдают "в монастырь святому Николе (Вяжицкому) Аиндиево сиденье на Шунге, а в Толвуе Гавшино сиденье и Мустуево сиденье, Харлово сиденье и Цибуруев наволок"⁵ . К этим пахотным угодьям принадлежал и пашенный лес (лешая земля), рыбные ловли и пожни, но точных границ не было обозначено; угодья-

ми пользовались по обычаю, поэтому "данная земская грамота" оговаривает: "А лешая земля делать их тех сел по старине и пожни косить и рыбу ловить по старине". Эта грамота заслуживает внимания и в другом отношении. "Се даша шунжане" - так начинается она, и дальше идет перечисление нескольких шунженских семей: "Петр Адкин с детьми и племенем, Тойвод Идуев с детьми и племенем, Яков Орин с детьми и с племенем, Оншута Иванов с братом, Волос Петров с братиею, Иван Кондратов с братиею, Иван Тайн с братиею, Василий Тимошкин с детьми и Кирка с детьми" - и дальше, чтобы подчеркнуть, что это не их участки, а мирские, говорится: "И вси шунжане даша землю". Какой смысл имело в грамоте перечисление сначала отдельных семей, а затем ссылка на то, что "и вси шунжане даша землю"? Предположение, что перечисляются должностные лица, нечто вроде мирского совета при старосте, отпадает потому, что перечислены не лица, а целые семьи "с племенем", и затем, если бы это были мирские должности, то последние были бы названы. Скорее всего, это богатые семьи, бывшие в Шунге мирскими заправилами.

На картину внутридеревенского расслоения указывают многие документы. От первобытного равенства деревня того времени ушла далеко. Печище, распадаясь, переходило в складническое товарищество. Там каждый имел определенную, но не равную с другими долю. Складнику до доли своего товарища "не было дела", он мог продать ее, заложить, вложить в монастырь, принять в долю чужого человека и т. д. Ряд данных показывает, что крестьяне дарили и продавали Соловецкому монастырю свои доли в морских ловищах, в лесах, озерах и пашне как чистую частную собственность. Так, игумен Феодосии купил "у Феликса у Кононова сына у Костиева" два участка: отца его и дяди его¹ или Семен Сулгопяев продал монастырю свою треть "промежи братиею Максимом и Семеном"² , а "Василий Патрикеев сын Белой" дает Соловецкому монастырю "половину пожни сытной, что с Корняком была по половинам". Этим путем в крестьянскую среду входил крупный монастырь, под влиянием которого разложение долевого землевладения пошло еще быстрее. В результате через полтора столетия на всем почти Поморье мы встречаем только монастырские волости.

Когда мы обращаемся к рассмотрению боярского землевладения, перед нами, естественно, встает вопрос: как широко были распространены боярщины? Подсчет грамот дал следующие результаты: в Поморье из всех дарственных и купчих 31 грамота говорит о крестьянских владениях и только 7 грамот относятся к митрополичьим и боярским владениям. У обонежских и двинских грамот отношения будут следующие: 12 грамот на крестьянские владения, 5 - на крупные боярские. Конечно, по этим подсчетам судить о действительном соотношении между крупным боярским и крестьянским землевладением нельзя, но эти данные дают косвенные указания на довольно широкое распространение крестьянского землевладения и притом в Поморье больше нежели в Обонежье и на Двине.

1458 гг. большая¹ . К этому же времени относится его же, "данная" Вяжицкому монастырю на "отчину свою в Обонежьи в Толвуе, слободскую землю и воды и пожни и полеший лес по дельной грамоте и старым грамотам отца своего". До этого еще игумен купил у него участок "в Падм-озере землю и села и полеший лес и воду на Выгу". В последней "данной" эта купля подтверждается; там же упоминается купленное игуменом у какого-то Фешака село; по-видимому, Алексей Фатьянов имел к этому селу какое-то отношение. "А ты, брате мой Иване, - пишет он в духовной, - не вступайся ни во чтож, ни в землю мою, ни в воду Толвуйскую, что есми дал святому Николы, ни в люди моя"² . Что были за люди у Алексея Фатьянова, показывает другая грамота. "А где будет, - говорится там, - какого христианина и на землю окупить или помоги чим ни буди" - это делать игумену с ним "сопча". Таким образом, крестьян "окупали", т. е. "помогали" им сесть на землю. "Окупить" значило заплатить за крестьянина долги, вывезти его из старого места и посадить в свою вотчину. Привязывали крестьян к своей вотчине и ссудой. Об этой ссуде крестьянам и пишет в "данной" монастырю Алексей Фатьянов: "А что мне будет имать коя на людях и яз все то отдаю бога ради". Таким образом, в Обонежье еще в новгородский период практиковались те способы закрепощения, которые расцвели в последующем столетии в Московском государстве.

Как это зачастую тогда делалось, Фатьянов в данной монастырю вотчине оставался владельцем до конца жизни, но доходами делился пополам с монастырем, и только после его смерти владение переходило к монастырю полностью. Новгородский архиепископ подтвердил это условие, и послухами при этом были такие значительные лица, как посадник и тысяцкий новгородские.

Крупными владельцами Поморья были новгородский владыка и Марфа Борецкая. Характер боярских владений в Поморье был тот же, что и крестьянских: те же морские ловища, пожни, полешие озера, с той лишь разницей, что в боярских владениях имелись и села. Так, новгородский владыка дает монастырю Бобровую гору и четыре сельца; Марфа Борецкая с сыном дали на Суме-реке два "лука земли, где Парфейко да Перщица живут, ино той деревни земли страдомые и пожни и лес полеший и ловища водные и лешие озера"; жена Луки Федоровича Марья отдает монастырю "села морские".

Новгородские колонисты, приходя в Поморье, сталкивались с коренными обитателями края - карелами и лопарями. Каковы были отношения между новгородскими колонистами и коренным населением в раннюю эпоху колонизации, по грамотам не видно; но эти грамоты дают много материала для изучения взаимоотношений карельского и русского населения в конце XV века. В них мы встречаем много карельских фамилий; они также продают свои участки, вкладывают свои доли в монастырь и т. д., - словом, резкой обособленности национальных групп по грамотам не видно. Карельские фамилии дьячок пишет с русскими окончаниями. Только корень слова в таких фамилиях" как Пируев, Менуев, Сулгопяев, Кякша, Каргуев, Калтуев, Палтуев, Куншин, указывает на то, что эти лица не русские, а карелы.

Судя по грамотам, у карел также распадался строй большой семьи, тоже господствовало долевое владение; хозяева этих долей так же свободно распоряжались своими долями, продавая или отдавая их монастырю, как и русские крестьяне. Но остатки родовой организации еще сохранились. Однако не видно, чтобы род вмешивался в земельные отношения. Все сделки совершаются так, как будто нет и остатков родовой организации. Так, некий Матвей Ильин отдает монастырю "отчину Олене Орванове дочери ей участок промежу корильскими детми", в другом документе трое братьев (к сожалению, не указаны их фамилии, поэтому нельзя определить их национальность) купили у Бориса Калтуева "участок Парандоев". В следующем документе Иван Абакумов покупает у Юрья Каргуева "землю, воду и лес полеший на Выгу"² .

Доли владений карел были также разбросаны по морским ловищам, по лесам, лешим озерам и на Лопи, т. е. далеко на запад среди лопарей. Так, например участок Фомы Менуева, который он продал соловецким старцам "в Выгу у золотца участок и в Шуе реке, и в Кеме реке участок и по морскому берегу и по морским рекам до Сон реки, землю и воду и пожни, и ловища, и полеший лес". Все эти владения у Менуева были "промежу Корелой пяти родов"³ .

В то время как у пришедших из новгородских пятин русских не было не только остатков, но и воспоминаний о родовом строе, у карел эти родовые пережитки были еще довольно сильны. Существовали родовые старейшины, сохранились некоторые родовые привилегии у отдельных семей. Но самый принцип родовой собственности, родовых привилегий потерпел под напором частнособственнических начал такой урон, что эти родовые привилегии стали предметом купли-продажи. С этой стороны представляет большой интерес купчая Ивана Абакумова. Он покупает у Юрия Каргуева не только его участок на Выгу, на Кеми и Вонге реке, на Шуе, но и право "торговати ему Ивану (Обакунову) и празга ему имати между Наволоча рода на пятый год 3 часть межу Корелой и на лешей Лопи". Дальше указывается, скольким человекам "полесовать лес" в боярский и "Карелии" год, именно: "Карелии год полесовать 4 человеком" и только на Выгу, зато в "боярский год в Корельской части, в Золотце, в Шуе реке, в Кеме реке, в Воньге реке и по всим рекам до Кирицкой межи и лешим озерам до Каянского рубежа, а на дикой Лопи до Тирского наволока". На этом небольшом отрывке можно построить целую картину тогдашних общественных отношений. Кроме обычных участков на Кеми и Выгу, Каргуев имел право торговать не только у себя, в Кареле, но и на "лешей Лопи", кроме этого Каргуев брал еще празгу с "Наволоча рода" и с лопарей. Здесь словом "празга" писец перевел те отношения, которые следовало бы назвать оброчными. По-видимому, раньше "лешая Лопь" была покорена карельскими родами, - отсюда, из факта покорения, и выходило право торговать, брать празгу и ловить рыбу в их озерах и т. д. То, что Каргуев - не просто купец, а представитель карельского "боярства",

т. е. семей родовых старейшин, покажет дальнейший анализ текста купчей. Права "полесованья" и рыбной ловли между "боярином" Каргуевым и Наволочем родом были разделены довольно своеобразно. В карельский год охотились и ловили все карелы, и Юрий Каргуев только на Выгу, в своем участке, имел право "полесовати 4-ма человеком, ловити 4-ма человеком", но через сколько-то лет наступал год боярский, когда Каргуев ловил и полесовал кроме того 1 человеком в Золотце и в Шуе реке; в Кеми, Ужьме и Воньге ловил и полесовал 4 человеками. То, что Каргуев пользовался боярским годом, указывает не на отношения его к новгородским боярам, а на то, что Каргуев был сам боярином. Так переводили привычным понятием новгородские поселенцы отношения родового старейшинства. Но у Каргуева от этого старейшинства остались только экономические привилегии, и он их нашел возможным продать Ивану Абакумову, а тот счел выгодным купить их "собе и в векы и своим детем" за пять рублей¹ .

Что продажа ловли в "боярский год" была не единичным явлением, показывает "мирная" грамота Никиты Ивановича с тысяцким Дмитрием Васильевичем² . Никита Иваеович продал Дмитрию Васильевичу ловли на Выгу, не оговорив, по-видимому, "карельских годов", в которые Никита Иванович ловить права не имел. Когда люди тысяцкого явились на ловлю в карельский год, то "корела тысяцкого Дмитриева люди изгониле и сети выкинуле корела, хто в Выгу участники". Никита Иванович за это должен был заплатить тысяцкому рубль, а "иных участников, свою братью корелу вывечае". Последняя приписка говорит, что Никита Иванович с карелами, дольщиками ловли на Выгу, имел очень тесные отношения, по-видимому, он был их "боярин".

Грамота Каргуева наиболее яркая из напечатанных, другие лишь глухо упоминают о каких-то особых привилегиях. В этом отношении заслуживает внимания одна сделка, встречающаяся в двух документах. Вместе с обычными видами владений того времени - морскими ловлями, лешими озерами, пожнями и землей - продается еще торговая козица³ . Эту торговую козицу отдает в монастырь Нестер Иванович, а в другой грамоте - Палага Шаншина. Какое значение имело слово "козица" в древнерусском языке? В словаре Срезневского этого слова в значении, близком по смыслу, нет. Но Даль указывает, что в сибирских говорах козицей называют охотничий кожаный мешок, куда кладется нож, точнее, это сума из шкуры зверя, снятой без надрезов - "чулком". В XV в., возможно, козицей называлась сума для денег, а в переносном значении это были какие-то торговые сборы. Причем следует отметить, что в обеих грамотах козица относится только к Лопи, в обеих грамотах фраза построена одинаково: "и на Лопи торговую козицу". Надо полагать, что в Лопи некоторые карельские семьи имели право сбора торговых пошлин. То, что в обеих грамотах торговую козицу дают монастырю карелы, показывает то, что данные наравне с козицей участки находятся "меж детьми карельскими", или там, "куды иные отчинники владеют, корельские дети".

тили белками и рожью. Встречаются владения, купленные за 40, 60, "три сорока бел". Изба, 2 хлева и мыльня были проданы за 3 коробьи ржи, это указывает на большую дороговизну хлеба, потому что 3 коробьи ржи - это всего-навсего 6 четвертей. В значительном числе грамот сделки показаны в рублях, с некоторой придачей натурой, вроде "рубль и коробья ржи" или "тридцать алтын и бревен избяных нерубленых". Размеры сделок в общем колеблются от рубля до 10. Как ни велика была ценность рубля того времени, незначительные суммы сделок показывают, что особенных денежных богатств в крае не было.

Грамоты оставляют впечатление разгрома крестьянской собственности. Грамоты-купчие между крестьянами, боярами и т. д. - сравнительно редкое явление. Большинство грамот - вкладные монастырю. Крестьяне как будто торопятся вкладывать свои доли в монастырь; там, где нет вклада, монастырский казначей покупает участок, - словом, собирание крестьянской собственности в руки монастыря идет довольно интенсивно. Большую роль в качестве низовых монастырских агентов играли монастырские церкви на погостах. При вкладной сплошь да рядом послухом выступает какой-нибудь "служитель святого Николы в Шуе".

Но монастырское феодальное землевладение на Севере в XV в. росло не только за счет крестьянского, но и за счет крупного боярского землевладения. Обзор деятельности соловецких старцев в Поморье показывает, как огромное количество боярской земли наравне с крестьянской переходило в руки монастыря. Таким образом, это был широкий общий процесс.

ИЗ ИСТОРИИ ЗЕМЛЕВЛАДЕНИЯ НА СЕВЕРЕ В XV ВЕКЕ