Содержание / Критика, библиография
Валерий Белоножко
ТРИ САГИ О НЕЗАВЕРШЕННЫХ РОМАНАХ ФРАНЦА КАФКИ
«Через рай порока попадаешь в ад добродетели»
Франц Кафка
Фатальная симметрия объединяет три неоконченных любовных романа Франца Кафки и три его детища — три незаконченных романа поистине притчевой выразительности.
Франц Кафка обладал особенностью общения лишь с далеким, сияюще далеким; приближение к нему словно сворачивало перспективу, заземляло его потенциал, приковывало к объекту внимания, не оставляя свободы для выражения своей необыкновенной особенности создавать ауру общения, по существу — поле, в котором он взаимодействовал с объектом. Таково вообще человеческое свойство — далекое считать или чувствовать идеальным, приближение к нему оборачивается потерями, разочарованиями, но в конце концов человеческие особи приспособились к этому курбету судьбы, научились переступать через него, как через порог, не замечая даже этого. Франц Кафка был лишен этой особенности, как и многих других, о чем речь, конечно, еще будет вестись. Следует сказать, что главное его свойство, главный его талант — необычайная чувствительность в сочетании с неповторимым языком фиксации своих переживаний — явились как бы компенсацией некоторых его недостатков, в частности — отсутствие музыкального слуха (при необычайно тонком слухе вообще), неспособность различения цветовой гаммы (зато — исключительная тонкость гаммы вкусовой), отсутствие пространственного воображения (при поистине гениальном воображении, душевном и духовном).
«Среди привычного я был уже счастлив», — это признание Кафки как бы определяет границу его социальных и семейно-дружественных отношений, его духовные поиски и душевные переживания уже были почти что лишены личностного аспекта, напротив — личное становилось всего лишь строительным материалом его литературного творчества. Для Кафки душевный мир был терра инкогнита — каждый шаг грозил неожиданными открытиями, за которыми грезились еще более грандиозные пространства — сейчас это обозначили бы термином «виртуальная реальность». Наверное, развертывание подобных (или еще более чудесных панорам) для душевнобольных — дело обыкновенное, но они переживают эти моменты бессознательно, Кафка же выплавляет из них свои литературные литеры (простите за тавтологию!), которыми впечатывает в читательское сознание свои душевные импульсы, вызывая иногда чувство сопротивления или отторжения, но — главное! — открытие в душе читателя маленького Страшного Суда, призванного примером самого Кафки.
В этом плане он, быть может, первенствовал в литературной традиции, так как не преследовал своей откровенностью никаких привходящих целей — правду, только правду и ничего, кроме правды! И если этих правд — на протяжении всего лишь одного предложения! — оказывается несколько, ничего не попишешь — действительность ведь не избавилась от своих фантомов, а мы все еще не отучились делать фантомы достоянием общественности, составляя из них невесть какую долю истин.
В этом плане Франц Кафка как бы следовал традиции Сократа или нет — скорее он пошел даже дальше прикидывающегося простаком философа, предлагая несколько вариантов не ответа даже, а — разветвлений мысли. Но было еще кое-что общее у этих великих людей. Они сделали свою жизнь и свою смерть достоянием общественности. А это не было поэтической традицией, включающей в себя и самостоятельное отпущение грехов. Сила духа Сократа и присутствие духа у смертельно больного Франца Кафки — два яблока с одной Божественной ветви.
Если уж мы не смеем жить без оглядки на ближнего, почему бы нам не сделать этим ближним людей вроде Франца Кафки?! Он сознательно предложил себя на роль мишени, в которую каждый волен метнуть свои, выстроенные из самости стрелы в надежде если не избавиться от скверны, то хотя бы узреть ее со стороны. Свои пороки в других мы обнаруживаем скорее и судим строже, так что и выбор нами зеркала может послужить самостоятельным симптомом еще не замеченного нами душевного неполадка. Психотерапия подобного рода замечательна тем, что врач сам болен сходной болезнью, знает о ней не понаслышке и даже предоставляет свою персону в качестве примера! Мы все — пациенты одной болезни: ЖИЗНИ, и неглупый доктор по справедливости прописал бы нам Франца Кафку и его горькую литературную панацею.
сага первая
АМЕРИКА «АМЕРИКИ»
Моя мать, вернув мне перевод этого романа после прочтения, воскликнула: «Как же можно так обращаться с людьми?!» Наивная! Ее, от первого дома строившую с отцом цитадель БАМЛАГа, город Свободный, родившую меня рядом с зоной и там же воспитавшую, потрясла вымышленная история скитаний Карла Россмана, чистота и наивность шестнадцатилетнего юноши, попавшего в плавильный котел общественных отношений и национальностей Нового Света.
И сам роман в большей части чист и наивен, даже — светел, в первую очередь благодаря молоденьким Карлу и Терезе, далек, несмотря на свою завязку, от хлопот плоти и даже влюбленности — одним из главных движущих сил традиционных романов, а такой как раз и намеревался создать Франц Кафка. Диккенс, «Давид Копперфилд» — даже в дневнике они упоминаются рядом с мыслями об «американском романе».
Сама манера письма — неторопливого, обстоятельного, лишенного, казалось бы, намеков и подтекста, не рвущегося к финалу (потому что финал, собственно, писателем не определен), напоминает огромные фолианты английской литературы 18-19 веков.
Неудивительно, что когда в 1913 году первая глава романа — «Кочегар» — была опубликована в Лейпциге, этот простой, отмытый чистой водой камешек засверкал в сумеречных тонах экспрессионизма, и у писателя даже появилась некоторая известность.
Жизненные реалии Кафки в романе минимальны, но сам характер героя — это самоощущение юного писателя, и тому, кто хочет узнать настоящего Кафку, следует — раньше других! — прочитать именно этот роман. Собственно говоря, начав его писать, Франц Кафка словно вознамерился перебороть семейную, литературную и общественную атмосферу вокруг себя.
В 1911-1916 г.г. он способен был еще повернуться и светлой, и мрачной стороной своего творчества, и если переборола вторая, расширяющая сумеречную зону, нам не стоит забывать, что этот молодой роман так и мчится со своим молодым героем по просторам вымышленной и все-таки Иеллоустонской Америки.
Глава первая.
«АМЕРИКА»? «ПРОПАВШИЙ БЕЗ ВЕСТИ»?
Так все же: как назвал бы при публикации Франц Кафка свой роман — «Америка»? «Пропавший без вести»?
— Не один черт! — воскликнет нетерпеливец, и так как его мнение имеет право быть, извлечем из этого восклицания новый аспект — равенство, тождество, одномерность этих названий и тогда уж вспомним математику: «Америка» равна «Пропавшему без вести», то есть самому факту пропажи без вести, исчезновению в неизвестности, а поскольку Америка на рубеже веков казалась устремившимся в эмиграцию «Землей Обетованной», «райской» страной, уж не в неизвестности ли рая пропал Карл Россман, главный герой романа? Уж не умер ли он, наконец?
Вот что свидетельствует глава последняя — «Оклахомский летний театр»: «Большой Оклахомский театр зовет вас! Только сегодня! Только один раз! Кто думает о своем будущем — наш человек! Приглашаются все!» И вот главный герой отправляется на встречу с этим «театром»:
«На низком длинном помосте сотня красоток, наряженных ангелами, в белых балахонах, с большими крыльями за спиной, трубили в сверкающие золотые трубы. И стояли они не просто на помосте, у каждой был свой пьедестал...»
Ангелы с крыльями, золотые фанфары — только что Святого Петра с ключами не видно! И пьедесталы, по-видимому, не случайно появляются «у каждой», у каждого, то есть! — чем не надгробные памятники в немалом количестве, как на всяком порядочном кладбище
Для того же, чтобы нам мало не показалось, автор заканчивает главу последнюю так: «мелькали широкие горные потоки, вскипая валами на холодном ложе и рассыпаясь тончайшим пышным кружевом, они устремлялись под мосты, по которым мчался поезд, и были так близко, что от их холодного дыхания пробирала дрожь».
Вот! Разве не пробирает читателя дрожь при этой концовке? Разве это — не потоки Стикса? Это его технически, а по существу — волшебно — пересекает поезд, и — множество людей, и — главный герой романа. Таков знаменитый челн — поезд, и Харон — машинист.
А ведь это — первый роман Франца Кафки, и первая настоящая новелла автора «Приговор» также заканчивается исчезновением героя в стиксовых речных водах! И настойчивые мысли о самоубийстве в этот период — тоже не фикция: друг его Макс Брод вынужден был даже вмешаться в действие этой пьесы, разыгрывающейся на сцене крохотного буржуазного театрика Германа Кафки.
— Все так просто? — воскликнет недоверчивый. Отнюдь! Что касается смерти — да! С точки зрения природы, что может быть банальнее, тривиальнее, обыкновенное ее? Но когда в ход пускаются наши, человеческие эмоции — дело другое! Здесь мы можем и должны говорить о причинах и поводах, о роке и собственной ответственности, о воспитании в человеке традиции смерти — религией, искусством, литературой. При виде настоящего мертвого тела нас пробирает первобытная дрожь, смерть же на подмостках или страницах — крохотная, еле заметная тренировка, хотя известно, что камень... и т.д. «Они поженились, жили счастливо и умерли в один день» — это не для Кафки, у него — все с точностью до наоборот. И в одном из вариантов романа «Процесс» герой погибает, и роман «Замок», по свидетельству Макса Брода, автор собирался закончить смертью героя. Это — тенденция, но насколько разнятся три концовки: Карл Россман прямиком попадает в рай, Йозефа К. зарезали «как собаку», землемер К. должен был умереть в дружественном, в общем-то, кругу сельчан, правда, не приблизившись к своей цели, но — у ее подножия, в сущности — пред Вратами.
Конец — делу венец. Философы также считают смерть венцом жизни. Но в ряду этих трех смертей концовка «Процесса» — словно шип, которым индийские философы предлагают извлекать шип же из раны. И я извлекаю его: в приложениях к роману обнаруживается и иное — «воспарение» героя над процессуальной рутиной, над судебной обстановкой, над предложенным Максом Бродом нам финалом. В конце концов это «воспарение» вполне умещается на той чаше весов, которой противостоит другая — с начальной фразой романа: «Кто-то, по-видимому, оклеветал Йозефа К., потому что, не сделав ничего дурного, он попал под арест». Но при подобном предположении мы, включив триаду этих романов в пантеон своих мыслей, обязаны задать следующий вопрос: к какому из трех вариантов концовок относится смерть самого Кафки?
Его не зарезал нож хирурга, он умер пусть не в кругу домашних, не в семейной обстановке, но в кругу дружеских, любящих, поистине — родственных душ. Мало того: своими завещаниями и распоряжениями он требовал уничтожить свое литературное, эпистолярное и дневниковое наследие — вот нам и «Пропавший без вести»!
Глава вторая
ТРЕХМЕРНОЕ ПРОСТРАНСТВО ДАГЕРРОТИПА
Америке в начале века все возрасты покорны: подростки со страниц Майн-Рида и Фенимора Купера готовы были сбегать (и сбегали!) к гуронам и атабаскам, а бедняки и бедолаги в эмиграции обретали свою последнюю надежду. Случай с Карлом Россманом — иное: он не выдает нам свидетельства увлечения Францем Кафкой приключениями подлинными или мнимыми, и само его плавание через океан напоминает скорее высылку английской короной преступников в сверхудаленную Австралию. Даже пять суток пребывания Карла Россмана на пароходе напоминает злополучное положение каторжников в трюмах дальнорейсовых кораблей прошлого. К самому «преступлению» юноши мы еще вернемся, сейчас же отметим его полумужество, полупокорность в переломный период жизни. Когда Атлантический океан баюкает его тело меж Европой и Америкой, между прошлым и будущим, разве не пристало сердцу опережать мерный перестук пароходных машин?! Но юноша отправляется в плавание взрослыми (родителями!) почти играючи — так дети выталкивают на течение игрушечный, излаженный их тщанием пароходик. Что остается ему? Лишь одно — покориться превратностям течения, ожидать случайного поворота или остановки. Почти ничем не оснащенный кораблик Карла Россмана отправлен в кругосветное, кругожизненное путешествие — много ли у него шансов вернуться в родные края или хотя бы открыть для себя собственную Америку?!
В гавани его встречает «такая высокая» статуя Свободы с мечом в подъятой руке. Что это — ошибка, описка Кафки или — она несет Карлу Россману не мир, но меч? И — действительно — этот дамоклов меч наличествует над героем на протяжении всего романа.
Итак, каков внешний антураж романа? Гавань со статуей Свободы, огромные небоскребы, широкие, полные автомобилей и народу улицы, грандиозный отель, праздничные шествия и манифестации, особняки и безработные, трущобы и проститутки, гигантские виадуки мостов, юноши, работающие днем и ночью, продавец, посвящающий ночи учебе... Все это почерпнуто Францем Кафкой из лекции об Америке с картинками «волшебного фонаря» да немногих книг, в частности — автобиографии Бенджамена Франклина. Скудный, если не сказать больше, материал. Но самый главный — человеческий — материал был всегда под рукой у автора — это он сам, его представления о добре и зле, его предусмотрительность и внешность, способность наделять героя собственными чертами и неумение противостоять злу — силой.
На ковре-самолете фотографии Кафка переправляется через океан, и там уже ее двухмерность приобретает глубину, пусть не до горизонта, а хотя бы до задника сцены — автор недаром в главе последней так старательно описывает фотографию не Оклахомского театра даже, а лишь ложу в нем президента Соединенных Штатов Америки. И тут же — описание медальона с изображением одного из них — автор не упускает возможности продемонстрировать и еще одну фотографическую достоверность «американского» романа. Не стоит преувеличивать наивности автора; в конце концов, нам неизвестен вариант названия романа, буде он опубликован при жизни Франца Кафки. Нам же еще раз остается кивком подтвердить деловое чутье публикатора и друга писателя — Макса Брода: в послевоенной Европе, разрушенной и обнищавшей, одно только слово — «Америка» способно было вызвать и интерес, и надежду на известность. Кроме того, американцы, слепо и безоговорочно влюбленные в свою страну, также не могли пропустить без внимания роман с подобным названием. Макс Брод родился и умер под знаком Меркурия — сообразительного и делового.
Может быть, это даже и хорошо — не выписанная четким почерком Америка не отвлекает читателя от главного: героя, выброшенного в это сценическое пространство, полное обычных человеческих страстей и привычек. Наша любовь к рассматриванию фотографий помогает и здесь: неторопливость побуждает к глубине мышления, глубина мысли — к постижению замысла автора.
Глава третья
КАК УДАЛИТЬ СЕКСУАЛЬНУЮ ТАТУИРОВКУ
Давайте будем более точны и правдивы: все мы — родом из секса. Другое дело — если секс обнаруживается на пограничье с детством, в крайнем случае — с юностью.
Так или иначе, завязкой романа «Америка» служит повод сексуальный: Карла Россмана соблазнила-совратила служанка. Напомним: ему -16 лет, а у него уже есть ребенок.
Дневник Франца Кафки. 10 апреля 1922 года: «В юности я был так неискушен и равнодушен в сексуальном отношении (и очень долго оставался бы таким, если бы меня насильно не толкнули в область сексуального), как сегодня, скажем, в отношении теории относительности. Меня удивляли только мелочи — и то лишь после долгого обучения, например, что именно те женщины, которые на улице казались мне самыми красивыми и самыми нарядными, непременно должны быть дурными» (пер. Е. Кацевой). Данное признание имеет непосредственное отношение к роману, мало того — совпадаемость реалий, вымышленных, литературных и упоминаемых в дневнике, заставляют нас внимательнее относиться к ним. Франц Кафка — не тот человек и не тот писатель, который открещивается от своего жизненного опыта, хотя таковая попытка — на первый взгляд — именно присутствует в романе. Но — будем последовательны.
Итак, совращение — соблазнение. Макс Брод свидетельствует призрачно-прозрачно о некоем любовном опыте 16-летнего Франца Кафки с француженкой-гувернанткой. Однако, приверженный искренности писатель в письме к Фелиции Бауэр, своей дважды невесте, упоминает о сцене, разыгравшейся в семействе, когда в его присутствии родители выговаривали их служанке за «неподобающее» поведение». И хотя Карл Россман отправляет этот случай — после единственного воспоминания, причем по чужой инициативе, на периферию сознания, как видим, Кафке даже перед смертью, за два года до нее, не удается отделаться от юношеского сексуального опыта.
А еще через несколько страниц Карл борется в ночи с юной Кларой — уж не напоминание ли это «первой ночи» и юной продавщицы, выпавшее к нему из 1903 года?
История отношений Карла и Терезы — совсем иное. Дружба с этой деловой, работящей девушкой напоминает, пожалуй, до определенного момента достаточно платонические отношения со своей дважды невестой.
Но... Парижские путевые записи посвящаются в немалой степени публичным домам, а дневник 19 ноября 1913 года прямо-таки вопиет: «Я нарочно хожу по улицам, где есть проститутки. Когда я прохожу мимо них, меня возбуждает эта далекая, но тем не менее существующая возможность пойти с одной из них. Это вульгарно? Но я не знаю ничего лучшего, и такой поступок кажется мне в сущности невинным и почти не заставляет меня каяться. Только хочу я толстых, пожилых, в поношенных, но благодаря разным накидкам кажущихся пышными платьях. Одна из них, по-видимому, знает меня. Я встретил ее сегодня после обеда, она была еще не в профессиональном наряде, непричесанная, без шляпы, в простой рабочей блузе, как кухарка, и несла большой сверток, вероятно, белье к прачке. Ни один человек, кроме меня, не нашел бы в ней ничего соблазнительного. Мы мельком посмотрели друг на друга. Теперь, вечером, когда стало прохладно, я увидел ее на противоположной стороне узкого, ответвлявшегося от Цельнергассе переулка, где она обычно поджидала клиентов; она была в облегающем, желто-коричневом платье. Я дважды оглянулся на нее, она ответила на мой взгляд, но я прямо-таки сбежал от нее» (пер. Е. Кацевой).
И вот в романе «Америка» появляются: пышная пожилая «фрау старшая кухарка» и «роскошная» неряшливая Брунельда, которую герой «сдает», как в ломбард, в «заведение» — вся эта сцена исполнена столь достоверно и насмешливо, что вполне можно представить грустную улыбку Франца Кафки, таким образом избавлявшегося от своих сексуальных порывов.
Глава четвертая
МОЙ ДЯДЯ — ДИККЕНС?
Как бы мы ни обсуждали вместе с Францем Кафкой «дэвид-коппер-филдовскую» фонограмму романа, нам придется признать главное: герои Диккенса живут в одном и том же мире, несмотря на все их отличия морального и социального порядка. Герои романа «Америка» — это планеты, вращающиеся по собственным, не совпадающим с другими, орбитам. Да, иногда их орбиты пересекаются, но тут же выясняется, что это — или звезды разной величины, причем часто скорее мнимой, чем действительной, или атмосфера одной планеты противопоказана другим, и электромагнитная природа колебаний имеет разную частоту. Особенно показателен в этом отношении «Кочегар», первая глава романа. Все собравшиеся в корабельной канцелярии связаны общественными или личными отношениями, но отношения их друг к другу не адекватны: говоря, каждый слышит себя, а не собеседника. Конечно, все дело в том, что у каждого героя — своя точка отсчета, отсчет идет от самого себя, и достучаться — достучаться до другого — весьма затруднительно. На каком-то этапе, например, Карл не понимает, но доверяет точке зрения кочегара; не выслушав даже противолежащей стороны, он просто привык доверять своему сердцу, готовому пригреть любого бедолагу — чистый поток омывает и правых, и виноватых. Но в то же время Карл укоряет дядю в том, что тот не совсем прав, судя обстоятельства своих отношений с европейскими родственниками. Официальные лица в канцелярии поступают каждый по своему разумению и «электромагнитной» силе.
Творческий прием Франца Кафки — снабжать своих героев в первую очередь арсеналом второстепенных аргументов и привходящих обстоятельств, ибо он понимает главный довод дипломатии, повод всегда — поверх причины.
И здесь вполне уместен упрек, который каждый из героев Кафки мог бы предъявить своему визави: «Ну, ты, брат, открыл Америку». Это действительно так: высказывается лежащее на поверхности, но под ним — зияющая бездна ловушки, грозная опасность бездны, страшный оскал фатума. В этом писатель следует обыкновению природы, обращающей к нам в первую очередь маску красоты или безобразия (на наш взгляд) и лишь по прошествии времени и усилий — шестерни и тяги космического механизма. Мы — не слишком удачные ученики природы, мало того — иногда ленивые или небрежные. Кроме того, мы пошли дальше этикета, уравновесив его лицемерием. Умение лгать другим придает нам смелости лгать и себе, а уж с этой карусели спрыгнуть затруднительно.
Ложная мысль — ложная речь — ложный поступок — вот, оказывается, три кита, держащих землю. Как же все-таки населению планеты удается справиться с трехглавым драконом? Очень просто. Например — история христианства: «Что есть Истина?» Множество маленьких истин запутывается клубком, расставляет на нас петли и ловушки, душит в объятиях, как Лаокоона, сжимая и разжимая кулаки сильных, вскидывая и клоня головы — гордых, пряча в раковинах одиночества — умных.
Вот что делает писатель с Карлом Россманом — испытывает его плотью, зажиточностью, бедностью, людской несправедливостью и неблагодарностью, в конце концов, даже юностью, ибо не предоставив ему возможности испытать зрелость и старость, приобрести обычный человеческий опыт, наделать кучу уже заведомых и задуманных ошибок, не искупить ни единой вины, не обрести радости и горя в детях, он отправляет юношу в дальнее-дальнее путешествие, из которого, похоже, не будет возврата.
Разве Диккенс так поступает со своими героями? Разве может он огорчить и без того несчастного читателя?
Вот и Кафка находит окольный путь литературы утешительства, медный обол, чеканенный нам при жизни. Но, нагромождая в главе последней массу фантастических, пусть по отдельности и вполне реальных, подробностей, он говорит читателю: «Не верь мне... Ведь ты видишь, что я просто подаю тебе лепту, я стараюсь, как только могу, но у меня плохо получается — я заигрываюсь, перехожу все границы, ибо моя недосказанность и моя разговорчивость — две стороны одной медали, одна ложь влечет за собой другую и умножает призраки мира».
Лучше бы Кафка написал рождественскую сказку!.. Стоп! А разве она не перед нами — роман «Америка», сказка об Америке, сказка о райской жизни, которая ожидает всех в конце концов, в самом конце... В этом нет ничего удивительного, Кафка и писал всю жизнь сказки; сказочны даже его письма, некоторые из них написаны с андерсеновскими подробностями. В таком роде написало письмо сестре Валерии:
«Милая Валли, стол, стоявший у печки, я только что отодвинул, потому что там слишком жарко даже вечно холодной спине; моя керосиновая лампа горит замечательно, шедевр — как козней лампы, так и покупки, она — из позаимствованных и собранных вместе отдельных частей, конечно, не мной — как бы я это осуществил! У лампы — головка огромная, словно чайная чашка, и конструкция, при которой ее можно зажечь, не сняв стекла и колпака; собственно говоря, у нее только тот недостаток, что ее не зажечь без керосина, но ведь мы по-другому и не поступаем, и так я сижу и занимаюсь твоим, теперь уже старым письмом. Тикают часы, даже с тиканьем я свыкся, впрочем, слышно оно очень редко, обычно тогда, когда я поступаю особенно достойно; они, эти часы, относятся ко мне лично известным образом, как вообще многие вещи в комнате, только вот сейчас они, с тех пор, как я расторг отношения(или точнее: с тех пор, как меня известили о расторжении этой связи, что в любом отношении неплохо и, впрочем, осложнило многочисленные описываемые обстоятельства), кое что стало от меня отворачиваться, прежде всего — календарь, изречения которого я уже родителям приводил. В последнее время он словно переродился или вовсе заскрытничал, потребуется, например, срочно его совет, идешь к нему, и он ничего не скажет, кроме, например: «торжество Реформации», что, вероятно, тоже имеет очень глубокий смысл, если суметь его обнаружить; но он коварно — ироничен, на днях, например, я читал что-то и наткнулся на идею, показавшуюся мне весьма недурной или во всяком случае весьма многозначительной, настолько, что я пожелал вопросить об этом календарь (по столь случайному поводу он ответил мне только на исходе дня, точно листок календаря отвечает к определенному часу). «Многое отыщет слепая курица и т.д.» — заявил он; в другой раз я пришел в ужас из-за расчета угля, после чего он возвестил: «Счастье и удовлетворенность — это блаженство жизни», — в чем, конечно, наряду с иронией таилось оскорбленное тупоумие, он нетерпелив, он не в состоянии перенести, когда я ухожу, но, может быть, впрочем, только потому, что не хочет затруднять мне расставание; по-видимому, следом за листком календаря исчезает картинка моего оборвавшегося дня, который я уже не увижу и который отмечен чем-нибудь вроде: «Предопределено Господом и т.д.»
Правда, если бы Франц Кафка писал по-андерсеновски так же, как по-диккенсовски, его, конечно, не ввели бы в пантеон детской литературы, да и в пантеон литературы взрослой он попал скорее из-за страха, чем из благодарности человечества.
Глава пятая
ЛОГОВО
Как сообщает Макс Брод, Франц Кафка дал названия шести главам романа, таким образом, глава седьмая поименована «Sin Asyl» — «Убежище» или «Приют» публикатором если и не издевательски, то насмешливо, даже — с чуть грустной усмешкой. Что ж, в данном случае Макс Брод точно уловил интонационно-юмористический ход мыслей Кафки, — уравновешивавший его беспощадную точность описания грязи и мерзости жизни. Так что после прочтения главы на память приходят и иные поименования — «Логово», «Нора» и т.д.
Следует признать, что за многими юмористическими ситуациями, как бы смягчающими жесткость и жестокость событий в главе, нельзя упускать главного: Карла Россмана привозят в «логово» (и тогда название «Убежише» вообще теряет какое-либо право на существование) так, как в Америку раньше доставляли негров из Африки — в качестве слуги, бесправного, раба. Этот далеко не выпяченный автором мотив, однако, способен ретроспективно выявить и общую ситуацию с эмиграцией, — начиная с того, что более существенным кажется двойное упоминание в первой главе «четвертого класса» — удела несчастных эмигрантов, начало их далеко неблагополучной судьбы. Но в таком случае проблема «рабства», возможно, имеет в романе и более существенный аспект.
Мне неизвестен другой писатель такой величины в ХХ веке, который был бы, как Кафка, непрофессионалом-литератором и хотя бы в малой степени был осведомлен о ситуации с промышленностью и проблемах трудового люда. Франц Кафка в силу своей профессии являлся специалистом страховой организации и постоянно инспектировал район Богемии (Чехии) определяя положение с охраной труда на той или иной фирме. Подобный опыт не мог пройти мимо внимания столь обязательного чиновника и писателя. Седьмая глава романа «Америка» — тому пример. Конечно, условия жизни бедноты мало рознились по обе стороны Атлантического океана, а чешский деклассированный элемент вряд ли дал наступить себе на ногу американскому (как и наоборот). Отребье, с которым встречается Карл Россман, выписано так, словно Кафка ежедневно встречался с ним по дороге на работу или обратно — полнокровно и осязаемо.
Изображенные переулки-закоулки и доходные дома с их бесчисленными, уходящими в неведомую высоту лестницами — прямая противоположность великолепию небоскребов, овеваемых вольным морским ветром, на первых страницах романа. На них же — и иконка Богоматери кочегара, а бедняцкие районы, проживающие по воле автора без присмотра религии, словно оставлены Богом на произвол судьбы, на волю людских низменных страстей и убожества. И уж, конечно, — под пристальное наблюдение полицейских, которые готовы даже безо всякой причины, а, как всегда, воспользовавшись лишь поводом, прицепиться к бедняку со своим подозрительским тщанием.
Что ж, обстановка в квартале и впрямь не оранжерейная, коли даже такой ушлый и грубый малый, вроде Деламарша, обращает на это внимание Карла. Так что вместо прогулок обитатели квартала всем семейством заполняют балконы и проводят время до сна в созерцании таких же бедняков под аккомпанемент бесчисленных граммофонов (о которых автор, конечно, не мог не упомянуть, ведь его невеста №1, и она же — №2, Фелиция Бауэр, служила в граммофонной фирме и весьма в этом преуспела). Не слишком щедрый на описания природы, Франц Кафка дарит им все же созерцание звезд и лунного света, и вечерней прохлады. Он достаточно сочувственно относится к идиллии подобного рода, правда, затем переведя события в «партийно-выборное русло», уделив несколько страниц манифестации с представлением кандидата на должность окружного судьи и соответствующей этому реакции уже было опустевших балконов и окон — с криками, музыкой, опять де, граммофонов и пением — за, и против, и на всякий случай. Правда, раздача бесплатного спиртного вынуждает мужчин покинуть свои семейные очаги и принять теперь уже непосредственное участие в событиях, которые, конечно же, не преминули принять оборот боевой и небезопасный. Если на каких страницах автор и упомянул американскую демократию, то не иначе, как именно в этой главе, — преисполненной, однако же отчаянного юмора.
Если бы на сцене театра последовательно, в один вечер, были разыграны два представления — «В ожидании Годо» Беккета, например, и « Диалог Карла Россмана и Робинсона» из романа — все стало бы на свои места, и никто уже не называл бы Кафку модернистом, основателем модернизма. В чем-чем, а в этом Франца Кафку упрекать не стоит. Модернисты — те, кто, не имея ни таланта, ни ответственности Кафки перед литературой и своей ролью в ней, придумывают «покойников в шкафу», «Бога из машины за сценой». Или многозначительность зияния — зияния, за которым можно скрыть все, что угодно, но не высветить, не показать, не вложить в душу, ибо для этого требуется извлечь из авторской души не абстрактное и дешевое нечто, а в первую очередь — боль, на что модернизм и не способен, будучи — и об этом не стоит забывать ни критикам, ни, особенно, читателям и зрителям — порождением желтого дьявола, жажды успеха у столь же мало чувствующей или еще не научившейся чувствовать публики, а таковой... но об этом разговор особый, и бодаться при этом придется с театральными критиками на их ветряных мельницах.
Итак, в разговоре Карла Россмана и Робинсона несколько раз высказываются (конечно же — Карлом) прописные истины, которые, собственно, выражают абсурдность ситуации и ее истолкований беседующими, только они и западают в душу читателя, ибо он — не враг себе и посреди беспошадно вязкого болота ухищрений человеческого рабства предпочтет, конечно же, твердый и надежный островок действительно здравого смысла, который часто — как непреложность утренней или вечерней Венеры.
Представим себе ситуацию поистине чудовищную — если вдуматься! — отношений трех обитателей «Логова"-"Убежиша»: у Брунельды, богатой, взбалмошной и ни на что не пригодной «дамы» в приживалах — не желающий ничего пропускать мимо своих рук Деламарш; на всякий случай Деламарш позволяет находиться при их особах беспринципному и жалкому Робинсону. Но и Робинсон, оказывается, может гордо заявить Карлу: «Когда у меня на постое была кошка»...
Эта фраза сама по себе может вызвать тихий смех. И — тихий ужас! Это — свидетельство рабовладельческой градации общества, и — скажем прямо — основной его принцип. Потому что рабство — уж так человек, по-видимому, устроен — умело маскируется. Принцип животной иерархии обставляется тюремными и кладбищенскими решетками и — одновременно — букетами цветов и «букетами» законов — для равных и для более-менее равных.
Афоризм Элиаса Канетти «Кафка — главный эксперт в вопросах власти» удачен, удал и чрезмерен. Сам Кафка никогда бы не согласился с этим, ибо он — напоминатель. Он с точностью и постоянством минутной стрелки напоминает о наших неразрывных связях, о связях, которые мы стремимся обрести, установить — ко благу или наоборот, дело иного рода.
И напоминает Кафка о связи всего со всем только ему одному присущим способом: выпячивая побочные моменты, как мы это часто делаем в жизни, ибо взгляд в глаза истине-сфинксу почти всегда чреват... Это его утрирование «человеческого, слишком человеческого» вполне понятно: у ада тоже есть свои ступени.
Итак, полный лучших намерений Карл Россман становится обитателем «логова» и для этого ему потребовалось менее суток, доверительной агитации Робинсона, взбучки жестокого Деламарша и судьбы продавца-студента, влачащего свою участь скорее по привычке, чем в надежде на будущее. Конечно, засыпая, и Карл тешит себя картинами будущей «нормальной» жизни, но это — так, подспудный укор самому себе, уже сдавшемуся и смирившемуся. Франц Кафка все еще пытается смягчить итоги этого поражения, которым он наделяет своего героя, но два фрагмента, вынесенных за рамки основного текста романа, уже вопиют, и лишь своеобразный юмор Кафки еще выручает читателя, умеющего отождествить себя с героем, не бросив презрительно-равнодушного: «Сам виноват!»
Я более чем согласен с мнением исследователя жизни и творчества Франца Кафки Клауса Вагенбаха, что при формировании корпуса произведений друга Макс Брод руководствовался «предположительными намерениями» Кафки, это отмечает и другой исследователь-Кнут Бек, но вынесение двух фрагментов романа «Америка» в приложение скорее обедняет Франца Кафку как писателя и дискредитирует его как личность, последовательно отделяющего и выделяющего плевелы нашего конформизма.
Правда, писатель не преминул заметить: «Обычно Карл думал, попадая куда-нибудь, о том, что можно бы здесь улучшить, и какая радость — содействовать этому, не обращая внимания на, возможно, бесконечную работу, которая для этого потребуется». Да, так оно и есть — Карл Россман не является исключением в недрах человечества, несчастная часть которого строит даже в концлагере свои маленькие, хотя бы на завтрашний день, реформы. Но что мог бы написать Франц Кафка, доживи он до восстания еврейского гетто в Варшаве?! Впрочем, вопрос этот риторический и несправедливый — скорее всего он сам бы последовал вслед за своими сестрами и своей возлюбленной Миленой Есенской-Поллак в фашистский концлагерь, в «исправительную колонию», на вселенскую Голгофу, от которой даже Христос не избавил человечество.
Вот нам и «светлый» роман, как выражался сам писатель! Вот нам и Божественная презумпция невиновности! Если бы Господь хотя бы брал пример с Карла Россмана с его стремлением «улучшить» все, на что падал его взгляд! Думаю, что это — вполне кафковские мысли при написании этого, да и не только этого, романа. И верующий, и неверующий равно неспособны понять Бога: первый — в силу наличия в нем гипотезы Божественного Промысла, второй — в силу отсутствия оной.
Вот почему седьмая глава равно может быть названа и «Убежище», и «Логово» — юдоль земная, похоже, разнится лишь терминами, имеющими психологически заостренный смысл.
Ну, а если мы поддадимся влиянию кафковского юмора и вспомним, как Карл Россман, убегая от доходного дома, где располагалось «логово» Брунельды, Деламарша и Робинсона, в конце концов прибегает к нему же, тогда с полным правом мы сможем назвать главу и — «Прибежище».
Глава шестая
ПОДАРКИ КАФКИ СВОЕМУ ГЕРОЮ
Некоторое знакомство с биографией писателя побуждает задаться вопросом: Карл Россман — не Alter Ego ли Франца Кафки? Вопрос этот имеет далеко не академическое значение: сам факт наличия Франца Кафки в литературе XX столетия и общественном сознании общества не привлек такого внимания, как, например. Толстого — в России и Гете — в Германии. А если мы вспомним, как много значения придавал Кафка фигуре германского гения, сколь много он обращался к ней на страницах своего дневника, с каким пиететом свершил поездку в Веймар — всего этого нельзя оставлять без пристального внимания, потому что недаром сказано: «Сообщи мне, о чем ты хлопочешь, и я скажу тебе, кто ты».
Помимо явного поклонения Гете, общего в немецкоговорящих областях Европы, которым, конечно же, был заражен и Кафка, хотя бы в силу своего обучения, мы с полным правом можем подозревать подспудное руководительство Кафкой этой мощной фигурой европейской культуры. В конце концов в этом нет и не может быть ничего особенного — людям свойственно выбирать себе кумиров, и образцы для подражания немало способствовали плавному перетеканию общественной и культурной мысли из одного поколения в другое.
Я останавливаюсь на этом потому, что роман «Америка» написан не только вослед Диккенсу, но и во след Гете. Это -"роман воспитания», а еще более — роман антивоспитания. Пока, наконец, не приходишь к мысли, что это роман об идеале, роман о неумирающих ценностях человеческой души. Честность, чистота, доброта, участливость, чувство долга, наконец, и многие другие органичные свойства главного героя освещают каждую страницу этого произведения, причем настолько естественно, что задаешься еще одним вопросом — уж не сам ли это Франц Кафка странствует по Америке?
Дело в том, что сама манера мышления и письма Франца Кафки таковы, что часто заводят в дебри бескрайнего тропического леса с родившимся, казалось бы, из фантазий растительным и животным миром. Это разнообразие настолько захватывает внимание зрения и слуха, обоняния и осязания, что уже не остается ни желания, ни возможности привести в порядок собственные мысли, и уж вовсе невозможно — помыслить о Создателе этого великолепия и разнообразию и его соответствию всему этому.
Но каждая страница романа несет на себе тавро и жизни самого писателя, тавро жизненных его реалий, факты, казалось бы, незначительные и малозаметные, но — настойчивые.
О завязке романа я упоминаю отдельно. Она сама по себе многозначительна, хотя упомянутый в первой главе маленький Якоб, конечно же, — всего лишь скрепа для главного героя романа и его дяди. Дядя (и не один), само собой разумеется, у писателя имелся. «Американским» же Алфред Леви, дядя со стороны матери, генеральный директор железных дорог Испании, стал в силу своего знакомства с американским вице-консулом Вайсбродом, отцом представителя страховой компании, в которой служил писатель. Дядя Алфред иногда навешал Прагу и много рассказывал своему «любимому племяннику», даже возбудив в нем некоторые надежды на бегство из Праги в «дальние страны», так в конце концов не осуществившееся, скорее всего — из-за некоторой холодности закоренелого холостяка и, быть может, в силу непростых отношений с семейством Франца — которые он так непрозрачно отобразил в романе. Свое разочарование в дяде Кафка вкладывает, возможно, в уста сенатора Якоба, который сообщает, что его племянник «просто устранен, как выбрасывают кошку, когда она досаждает». Родственные отношения вообще обрисованы в романе так мучительно и безотрадно, что невозможно не догадаться: автора глубоко трогает эта тема в силу ее сердечной недостаточности.
Безусловно, Франц Кафка признавал энергию и деловые способности своего отца, но не смог не сыронизировать, упомянув об «опыте своего отца, добившегося всего при помощи раздачи сигар мелким торговцам, с которыми имел дело». И солдатская песня, и солдатский чемодан отца тоже возникают в романе. И тщательное описание письменного стола, купленного дядей Карлу Россману, с присовокуплением, что отец тоже собирался купить ему когда-нибудь « по доступной ему, недорогой цене; вряд ли ему это удалось бы при его скромных доходах». Вспомним, что в комнате Франца была вполне спартанская обстановка: канапе, шкаф для одежды и шкаф для книг, письменный стол и стул — безо всяких излишеств, всего лишь с одной иллюстрацией из журнала «Хранитель искусства» да неуклюжей монадой из гипса — на стене.
Конечно, не забыл он упомянуть и о ненавистной скрипке, игре на которой его пытались научить — безо всякой пользы и удовольствия для мальчика, практически лишенного музыкального слуха. Мать вспоминается Карлу с «питьем в руках или штопающей его старую одежду», да еще в связи с «веронской салями» — напутствием в дорогу. И еще Карл вспоминает при попытке взломать ножами дверь в комнате Брунельды о том, как по вечерам мать запирала их дверь на ключ — довольно-таки симптоматично для памяти писателя, сумевшего покинуть родительский дом всего лишь за год до смерти. И — достаточно жестоко — словами дяди: «из твоей семьи. Карл, не приходит ничего доброго». Кафка, конечно, упрекает не родственников, а самого себя — такого непробивного, такого нездорового, такого неуверенного и еще множества других «не», «не» и «не». Обиженный Карл Россман поклялся не писать домой из Америки, но вот в жалкой гостинице, в жалком положении выброшенной и из дома дяди кошки, рассматривает фотографию родителей и вспоминает, что все-таки мать и отец просили его писать, и в напряженной позе матери на фото угадываются «скрываемые эмоции». Да, мать Франца Кафки много претерпела из-за сверхъестественной преданности отцу!
Карл Россман вспоминает и восьмилетнюю школу (четыре класса такой же школы окончил Кафка), и гимназию, и преподавателя латинского языка, сетует на то, что такое обучение, им полученное, не принесло по существу большой пользы, не сделало пригодным для практической деятельности, не наделило знанием европейских языков. Карл Россман вспоминает и своих друзей (Франц Кафка также не был обделен дружбой, можно сказать, что его друзья и после учебы оставались верны ему и помогали в общем-то непробивному писателю. Даже службу в страховой организации он получил не без протекции влиятельного в ней отца его друга Эвальда Пржибрама). И Карл Россман тепло вспоминает своих друзей, заявляет, что, вернись он в Европу, они по-прежнему будут близки ему.
Франц Кафка, если хотел, всегда находил общий язык с девушками, особенно с теми, которые ему нравились, и вот Карл Россман уже покровительствует Терезе — как в 1907 году Кафка опекает советами Хедвигу В., с которой познакомился в Трише, будучи в гостях у своего дяди Зигфрида Леви. И позднее он часто шел навстречу девушкам, обращавшимся к нему за, главным образом, моральной поддержкой.
И то, как герой романа в своих деловых поездках с Терезой ведет себя — с достоинством и независимостью, напоминает нам поведение Кафки, например, при организации вечера, на котором выступал его друг Ицхак Леви, разъезжавший по Европе с маленьким театриком, дававшим представления на идиш. Можно себе представить степень отваги Кафки, чаще всего молчавшего в обществе (у него даже была кличка клидас — «молчун» по-чешски), если количество его публичных выступлений за всю жизнь можно пересчитать на пальцах одной руки.
Это — степень авторского присутствия в его произведении — представляет собой особый слой интереса: когда сравниваешь эти преобразованные творческой фантазией реалии, отсвет размышлений падает и на героев произведения, и на самого автора, причем открытия случаются весьма неожиданные и иногда круто меняют вектор интереса к личности писателя. Воспоминания о писателе часто грешат категоричностью, иногда — завуалированностью, и преодолеть то и другое можно лишь сравнением с дневниками и письмами объекта интереса, но еще вернее — отысканием откровенности автора в его произведении, которая всегда проявляется хотя бы подсознательно — еще раз повторяю: словно преступник возвращается на место своего преступления. Но, по-моему, именно эти детали привносят в произведение искренность, ибо воспоминание об этих деталях — одновременно воспоминание о чувствах и настроениях автора в тот или иной период жизни, и здесь уже начинает воздействовать магия человеческой откровенности, устремляющейся, помимо восприятия мозгом, в душу читателя — свидетеля часто судебного процесса автора над самим собой, понимающего, наконец, что болеть душою — стыдно, трудно, и -сладко.
Вот Карл Россман — по примеру Франца Кафки — обучается верховой езде. И когда автор называет в романе пиво «темным пойлом», с неприязнью вспоминая посещения с отцом в подростковом периоде плавательного бассейна и поглощением вслед за родителем этого неприятного напитка, в результате чего Франц Кафка становится на всю жизнь убежденным трезвенником, то появляются в романе и прозрачно завуалированные тирады, многозначные и многоговорящие.
Например: «слова ярости уже были готовы сорваться с его толстой нижней губы, которая, как заурядная слабая мясистая плоть, возбуждалась легко и значительно». Вполне возможно, что читатель даже внимания не обратил на эту фразу, не зная об очень сложных отношениях Кафки с обнаженным телом, с полом, с первородным грехом, наконец. Сейчас бы это назвали комплексом неполноценности, спровоцированным могучей, особенно по сравнению с худосочным подростком (даже взрослым при росте метр восемьдесят пять сантиметров Кафка весил всего шестьдесят килограммов) фигурой отца, зачавшего шестерых детей (хотя два мальчика умерли во младенчестве). Вполне возможно также, что в этой ситуации происходила стычка естественного и эстетического чувств, причем завершившаяся практически поражением первого. Именно это — внимательное, пристальное отношение ко всем аспектам того или иного явления было самой сильной стороной Кафки — писателя и самой слабой — Кафки-человека. Отсюда — и нерешительность, и неуверенность, и — долгий расчет-просчет, которым он иногда вполне и ограничивался.
В этом смысле роман «Америка» вполне — «роман воспитания», но только не героя, а — читателя, если, конечно, он догадается и не поленится пропустить через себя, как дождевой червь (пусть простят меня за экскурс в царство якобы низменной природы), и сам роман, и сложную натуру писателя. Тот чернозем, который вырабатывается организмом дождевого червя способен взрастить самые нежные, самые экзотические растения и одновременно — замечательно обильные и питательные плоды — плоды жизни. И только тогда уже читатель вполне уразумеет притчу о семени, павшем напрасно, и семени, подаренном подготовленной почве.
Франц Кафка, считавший это свое уникальное свойство вполне естественным и, может быть, даже данному от рождения любому, так и общается с читателем — с крайней откровенностью, с откровенностью искренности. Правда, его одолевали заботы и литературного плана, и — чиновничьей деятельности, которая, как каменная плотина, скапливала тяжкое напряжение душевных (они же — литературные) порывов писателя. Он, как дельфин, принадлежал морской стихии творчества, а семейно-чиновничья смесь азота и кислорода заряжала его для творческой фантазии и стремительного освоения своих чувств мыслью.
Глава седьмая
И РАССТУПИЛОСЬ КРАСНОЕ МОРЕ...
Свидетельства отношений Франца Кафки и религии настолько мизерны, настолько щепетильно умолчание автором этого аспекта на страницах его произведений, дневников и писем, тогда как на заднем — надмирном — плане постоянно брезжит некое непостижимое сияние, что задаешься в конце концов вопросом: если лежащие на поверхности вещи он тщательно препарирует, являя читателю доказательства неоднозначности любого явления или просто предмета, то — не придавал ли он глобального значения и своей фигуре умолчания?
Скорее всего, именно этот план, старательно упрятываемый и, однако, все время нарастающий подспудно из-за горизонта его произведения, — главная тайна творческой эйфории автора, его сверхличностное и надменное достояние.
Интуитивное понимание этого требует, однако, и наглядного, более определенного выходами, может быть, подмога этому — «диккенсовский» аспект романа «Америка», Франц Кафка настолько явственно упирает на это (в том числе и в дневниковых записях), что, зная многозначность его мысленных построений, не можешь в конце концов не обратить на это особого внимания. Итак, Диккенс. Но сам — то Диккенс от чего отталкивался? От обычной литературной традиции? Тогда на чем же основывалась сама эта литературная традиция? Правда, логика этих построений преподносится уже позже, задним, так сказать, числом. А сначала молнией промелькивает мысль: история Карла Россмана — не скомканная ли трудолюбивой мыслью автора и затем выправленная своеобразно история Иосифа Прекрасного
Иосиф Россман и его неразумные братья Деламарш и Робинсон. Довольно странное построение — только на первый взгляд. А ведь до них Карла «продают» — по существу сначала родители и дядя, затем — господин Грин и господин Поллундер. Продают или предают — не суть важно. Предают юношу, предают — его собственной судьбе. И первые построения фараонова дворца — особняк дяди и отель «Западный» — пусть не увенчались успехом, зато глава последняя живописует возможности уже почти' безграничные. И расступаются пространства Америки, принимая в свои спасительные объятия несчастный, изгнанный из родных мест народ.
Совершенно библейская история. И если иметь в виду именно эту линию построения романа, то не приходится удивляться уже и — якобы — его незавершенности. Возможно, автор просто и подумать не мог примыслить себе читателя глупее себя, разговор на равных — это его кредо, это его духовный и душевный долг.
Бесчисленны проповеди бесчисленных проповедников, и я как бы присовокупляю к ним Франца Кафку. Если это и так — именно такова логика воздействия романа «Америка», возможно — именно такова была авторская задача или одна из задач...
Что за притча! — иногда восклицают в недоумении. Именно! Притча как событие или явление вовсе несуразное на первый взгляд, в дальнейшем преподносит — если мы окажемся достаточно настойчивыми, напряженными и проницательными — радость открытия-узнавания, радость личностного присутствия в ней даже,. гордость этой маленькой своей победой и благодарность автору, не усомнившемуся в нас. Притча подразумевает ответственность Понимание ответственности перед собственными словами и поступками. Она — как урок: невыученный, он принесет нам скудость дальнейшего существования на грешной земле, предлагающей соблазны телу и душевные терзания, но и отраду душе при исполнении долга. Карл Россман идет этим путем по страницам романа, и мы идем за ним следом не из-за случайного всего лишь времяпровождения — такие книги не попадают в руки случайно, чье-то провидение тому служит, и означает это — ни много, ни мало — вектор истинности движения, и тогда узнается посох Моисея, рассекший воды Чермного (Красного) моря...
Глава восьмая
СОСУД НАПОЛОВИНУ ПУСТ,
СОСУД НАПОЛОВИНУ ПОЛОН.
Называющие Франца Кафку самым «мрачным» писателем XX века роман «Америка», похоже, и не читали. Скорее всего, они читали роман — «Пропавший без вести». «Да разве это не одно и тоже?» — спросит наивный читатель и будет прав и не прав одновременно.
Когда в начале этой статьи я задался вопросом: «"Америка»? «Пропавший без вести»?», я точно так же настороженно мог спросить: «Пессимизм? Оптимизм?» Ибо многое зависит от настроя читателя. И настрой этот часто зависит от указующей стрелки названия произведения. Этот роман писала юность Франца Кафки. Среди фотографий писателя есть фото 1901 года — именно таким и представляется Карл Россман: спокойным, выдержанным, ожидающим. Очень привлекательным. И — обладающим большой душевной твердостью.
Если бы на форзаце книги была эта фотография, под впечатлением ее читатель и острее, и напряженнее, и с большей надеждой следил за перипетиями героя романа. Таково призвание героя фотографии и героя романа — видеть мир. Наше, квантовое, восприятие мира фиксирует удачи и огорчения, несчастья и красоты, но никогда — облик мира. Собственно, этой загадкой мы и мучаемся всю жизнь, по-ребячески — щенячьи тычясь носом в первые попавшиеся на глаза веши — соблазн внешнего, поверхностного восприятия, соблазн внешних органов чувств, и скорбим, когда они нас обманывают. Майя мира последовательно вызывает: интерес, наслаждение, разочарование. Но, и закончив единожды этот урок, мы спешим на следующий, такой же. Жизнь — сама по себе оптимизм, даже с фатальным для всех нас итогом. А временные приступы пессимизма... Что ж, они, может быть, и предуготованы для того, чтобы — остановиться и призадуматься. Может быть, так нас воспитывает Провидение.
Удивительно, что Карл Россман лишен этого нашего обычного свойства. Словно автор взял на себя весь комплекс пессимизма и передоверил его дневникам, очищая и без того трудный путь своего героя. И опять я возвращаюсь к сравнению Франца Кафки с Андерсеном: Карл Россман — это стойкий оловянный солдатик ХХ века. «Америка» — может быть, единственная «детская» сказка Франца Кафки, и я бы даже сказал — рождественская сказка, недаром автор дарит своему герою воспоминание об игрушечном рождественском вертепе.
Таково восприятие Кафки, естественно, противостоит общераспространенному, но в итоге дух рыщет, где хочет, и не вина писателя, что мировые события начала века, достаточно скорбные обстоятельства жизни самого писателя и его интерпретация (вплоть, быть может, до литературной версификации) их вынудили критику, а следом — и читателя, отыскивать этот дух по кругам ада, а не в горных высях.
Франц Кафка мрачен и опасен не более, чем режиссеры триллеров и фильмов ужасов конца XX века. Просто писатель намного раньше, возможно, неосознанно, понял психотерапевтическое воздействие произведений такого рода (кстати, Кафка был большим любителем кинематографа), к тому же дающих выход художественной фантазии. «Закаляться» Кафкой необходимо: если уж не дамасской, то домашней, златоустовской выделки стали найдется применение на наших бескрайних просторах бедствий и возможностей.
Но и это — считанная со страниц надежда, и — похоже — Франц Кафка сознавал это. Вот почему он завещал сжечь свои произведения. Случись это, мы так бы и остались в прогале между оптимизмом «Америки» и пессимизмом «Пропавшего без вести». А сейчас мы вольны выбирать между полупустым сосудом и сосудом, наполовину полным, — согласно степени опустошенности или наполненности своей души.
@ portalus.ru
