Поиск
Рейтинг
Порталус
база публикаций

МЕЖДУНАРОДНОЕ ПРАВО есть новые публикации за сегодня \\ 23.09.20


"Шахтинский процесс" и его влияние на советско-германское сотрудничество

Дата публикации: 14 февраля 2020
Автор: П. В. Макаренко
Публикатор: Научная библиотека Порталус
Рубрика: МЕЖДУНАРОДНОЕ ПРАВО
Источник: (c) Вопросы истории, № 10, Октябрь 2013, C. 3-15
Номер публикации: №1581685856 / Жалобы? Ошибка? Выделите проблемный текст и нажмите CTRL+ENTER!


П. В. Макаренко, (c)

найти другие работы автора

К концу 1920-х годов, по признанию советника германского посольства Г. Хильгера, советско-германские отношения приобретали "характер трезвой политической шахматной игры". Немецкий посол в Москве У. фон Брокдорф-Ранцау с печалью констатировал: "Исчез весь старый шарм наших отношений с Россией"1. В докладах в Берлин он указывал на необходимость избегать в официальной и неофициальной деятельности всего того, что могло бы порождать недоверие Москвы к германской внешней политике, и учитывать различие политических интересов. Курс советского руководства на построение социализма в отдельно взятой стране, а со стороны немцев стремление к интеграции в мировую капиталистическую систему и восстановлению Германией статуса крупной европейской суверенной державы создавали препятствия на пути к расширению и углублению германо-советского сотрудничества. Лавирование Германии между Западом и Востоком не отвечало внешнеполитическим интересам Москвы. Выдвинутый И. В. Сталиным принцип "кто не с нами - тот против нас" был перенесен из области классовой борьбы в сферу внешней политики. Все заверения немцев, что их политика не является ни прорусской, ни пробританской, а просто германской, оказывались бесполезными. Любые попытки немецких правящих кругов к установлению связей с Англией вызывали возмущение, обвинения и заявления советских дипломатов с намеками на отход Германии от курса Рапалло и присоединение к антисоветской буржуазной коалиции. Поскольку в сталинском окружении возникали постоянные подозрения по поводу немецкого "двуличия", "дипломаты обеих сторон все чаще проявляли чувства настороженности и недоверия и постоянно задавали друг другу вопрос, кто же из них первым продаст своего партнера-соседа, заключив сделку с Польшей, Англией или Францией"2.

 

Экономические переговоры в Берлине показали, что немецкая делегация настроена на изменение стиля в отношениях советского руководства и Германии. Статс-секретарь МИД К. фон Шуберт убеждал поэтому полпреда Н. Н. Крестинского передать советскому правительству, что, ожидая от немецкой стороны новых товарных кредитов, прежде "необходимо изучить все недоразумения,

 

 

Макаренко Павел Васильевич - кандидат исторических наук, доцент Воронежской государственной лесотехнической академии.

 
стр. 3

 

накопившиеся за последнее время между обеими сторонами"3. Подвергалась сомнению и эффективность германо-советского торгового договора, который не принес немецким промышленникам ожидаемых результатов.

 

Руководитель советской делегации Я. Э. Рудзутак информировал Москву о том, что мало надежды получить в ближайшее время новые товарные кредиты от Германии, и советовал по возможности добиваться их во Франции и даже в Англии. Сталин отвергал подобные советы и, хотя не исключал возможность решения этого вопроса, осознавал, что без гарантии советского правительства уплаты иностранным кредиторам довоенных русских долгов этот путь для СССР нереален4. Он не терял надежды на финансовую поддержку Советского Союза Германией и выступал инициатором завершения в Берлине экономических переговоров.

 

В германских правящих кругах не отрицали возможность дальнейшего кредитования СССР, но решение этого вопроса откладывалось. Немцы не соглашались на долгосрочное кредитование, допуская лишь выдачу кредитов на срок не более двух лет, при условии погашения первого 300-миллионного кредита. Их ошеломило то, что требуемый советской стороной новый кредит вдвое превышал первый и составлял около 600 млн. марок. Это вызывало сомнение в ее платежеспособности, тем более что Москва в период переговоров действительно испытывала недостаток финансовых средств и вынуждена была пойти на сокращение расходов валюты для закупок сырья, оборудования и машин за границей. С этой целью была также сокращена закупка в Америке и Египте хлопка и увеличены площади его производства в Средней Азии. Пополнение запасов валюты предполагалось провести за счет увеличения урожайности зерновых культур и расширения вывоза зерна5.

 

Крестинский в письме М. М. Литвинову из Берлина просил поставить на заседании высшей партийной инстанции вопрос об уступках немцам по ряду существенных вопросов (о таможенной конвенции, транзите и др.) в зависимости от "наличия кредитных перспектив и других компенсаций"6. Отрицательное отношение немецких промышленников и банков к вопросу о кредитах объяснялось их осведомленностью о кризисе хлебозаготовок в СССР зимой 1927 - 1928 годов7. Отказ крестьянства сдавать зерно государству лишал советское руководство источника пополнения валютных резервов и угрожал снижением возможностей экспорта.

 

Рост крестьянских выступлений против хлебозаготовок и чрезвычайных мер ставил перед Сталиным и Политбюро ЦК ВКП(б) задачу поиска более рационального метода перекачки зерна и другой сельскохозяйственной продукции государству. Коллективизация сельского хозяйства, по мнению руководства партии, разрешала эту проблему и предотвращала кризис хлебозаготовок в будущем8. На XV съезде ВКП(б) Сталин и его сторонники в ЦК ВКП(б) отступили от ленинской концепции "смешанной экономики", и началось сворачивание НЭПа, коснувшееся и германских концессий, которые при отсутствии поддержки советского правительства находились в жалком положении, с трудом удерживаясь "на плаву". Из трех совместных транспортных компаний: "Дерутра", "Дерулюфт" и "Рустранзит" выжил лишь "Дерулюфт", остальные разделили печальную судьбу "Мологалеса". Из двух сельскохозяйственных концессий только "Друзаг" продержалась длительное время, так как немецкая сторона оказала финансовую помощь и удержала эту концессию от банкротства. Четыре немецких промышленных концессии выпускали товары, имевшие крайне малое значение для советской экономики: типографские краски, пуговицы, эмалированные изделия, зубные пасты. Их производство не достигло того размера, которого ожидало советское руководство. Прибыль, зарабатываемая немецкими совладельцами, не соответствовала затратам, мучениям и жертвам,

 
стр. 4

 

вызванным поддержкой деятельности этих концессий. По мнению Г. Хильгера, концессии в СССР доставляли "больше раздражения, чем практических выгод", и поэтому ни та, ни другая сторона "особенно не жалели о прекращении их деятельности"10.

 

Немцев возмущали методы, использованные советскими властями при ликвидации концессий: беспричинное преследование, аресты представителей администрации и технического персонала органами ОГПУ, организация против них судебных процессов, а так же обложение концессий непосильными налогами, делавшее их ликвидацию неизбежной. Вместе с тем требовалось объяснить населению отказ государства от "смешанных" предприятий, и поэтому ответственность за наблюдавшуюся бесхозяйственность, преступную халатность, некомпетентность и разгильдяйство, приводившее к задержке ввода в эксплуатацию заводов и фабрик, авариям, поломке дорогостоящей импортной техники и оборудования, списывалась на "классовых врагов", "саботажников", "вредителей" и "старых специалистов". Органы ОГПУ при поддержке партийно-государственного руководства активизировали к началу 1928 г. свою деятельность в экономической сфере, на производстве.

 

Начало массовым репрессиям по обвинениям в хозяйственном вредительстве было положено "Донбасским делом" и последовавшим за ним "Шахтинским процессом", которыми руководство страны стремилось прикрыть собственные ошибки и промахи. Первые материалы по "Донецкому делу" ОГПУ изготовило в феврале 1928 года. В это время в стране вследствие бесхозяйственности на предприятиях возросло число крупных аварий и пожаров. Материалы о вредительстве в угольной промышленности Донбасса давали партийно-государственному руководству возможность указывать на врагов рабочего класса, которые якобы были связаны с бывшими хозяевами этих предприятий и иностранными разведками. Материалы дела подтверждали бедственное состояние шахт: изношенность оборудования, нехватку квалифицированной рабочей силы, низкую заработную плату и производительность труда, плохую организацию труда10. Иностранные специалисты и старый инженерный состав шахт не скрывали недовольства низким уровнем финансирования угольного производства и методами управления, порождавшими нарушения технических процессов производства и правил техники безопасности, аварии, снижение добычи угля.

 

Не все сторонники Сталина восприняли материалы ОГПУ о "вредительстве" на шахтах Донбасса как достоверную информацию. В записке М. П. Томскому К. Е. Ворошилов 2 февраля высказывал сомнения: "Не вляпаемся ли мы при открытии суда в шахтинском деле" и вопрошал: "Нет ли перегибов в этом деле местных работников краевого ОГПУ?". На это Томский возразил: "В этом деле никакой опасности нет. Эта картина ясная" и добавил: "Не мешало бы еще полдюжину коммунистов посадить"11. 9 февраля ОГПУ доложило председателю Совнаркома А. И. Рыкову о раскрытии контрреволюционной организации, которая в течении ряда лет занималась "вредительством" в горнорудной промышленности. Задания контрреволюционерам якобы передавали инженеры германских фирм: Макс Майер, Эрих Отто от фирмы АЭГ, Гесслер от фирмы Ф. Зейферд, Костер и Байштедт от Кнаппа12. 28 февраля в отношении этих лиц началось следствие. С целью тщательной подготовки процесса Политбюро создало комиссию в составе А. И. Рыкова, И. В. Сталина, Г. К. Орджоникидзе, В. М. Молотова, В. В. Куйбышева и (с марта) К. Е. Ворошилова13. Члены комиссии Молотов и Сталин в записке членам Политбюро указывали, что "дело может принять интересный оборот, если организовать соответствующее судебное разбирательство к моменту выборов в Германии". Таким образом, "Донецкое дело" приобретало политический характер и рассматривалось как метод воздействия на несговорчивых немцев на заключительном этапе советско-гер-

 
стр. 5

 

манских экономических переговоров. 2 марта Молотов и Сталин разослали членам Политбюро письмо, в котором утверждали о связях шахтинских специалистов с русскими контрреволюционными элементами в эмиграции, с немецкими капиталистами и контрреволюционерами14. Для того, чтобы показать связь "вредителей" с германскими капиталистами, Политбюро дало указание ОГПУ арестовать якобы причастных к этому немецких инженеров. На шахтах Донбасса работали и английские инженеры, однако ввиду сложных отношений с Англией их решили не трогать, а только формально допросить15. Добытые ОГПУ показания арестованных не оставляли сомнений в серьезности "Шахтинского дела". Десятки советских инженеров, арестованных в Москве и Харькове, должны были подтвердить существование мнимого центра вредителей-концессионеров. 8 марта Политбюро одобрило предложенный Сталиным, Н. И. Бухариным и Молотовым проект обращения ЦК ВКП(б) "Об экономической контрреволюции в южных районах угольной промышленности", адресованного всем парторганизациям, хозяйственным органам, ответственным работникам РКП и ОГПУ16. Перед ними ЦК ставил задачу прекратить бесхозяйственность в стране, одновременно ОГПУ получило санкцию развернуть репрессивные меры; Политбюро ЦК стремилось максимально использовать "Шахтинский процесс" для борьбы с бесхозяйственностью и безответственностью работников всех уровней.

 

13 марта Литвинов из Берлина информировал Сталина и Г. В. Чичерина об озлоблении в промышленных кругах при известии об арестах немецких инженеров в СССР17. Чичерина это не взволновало, и в ответ на сообщение полпреда Крестинского, обеспокоенного последствиями нового инцидента, он заявил: "В Германии не сознают, что шахтинское дело имеет для нас грандиозное внутреннее значение"; касаясь ареста немецких инженеров, Чичерин назвал преследование их "второстепенным фактором" по сравнению с объявленной Политбюро кампанией по борьбе с вредительством и бесхозяйственностью18. Нарком поддерживал репрессивные меры, ссылаясь на волю широких масс населения, которые под влиянием советской прессы требовали не оставлять причастных к "вредительству" иностранцев безнаказанными.

 

Реакция германского посольства в Москве на предстоящий процесс была неоднозначной. С одной стороны, посол Брокдорф-Ранцау старался сохранить, несмотря на назревавший инцидент в связи с "Донецким делом", нормальные деловые отношения с советским руководством в духе Рапалльского договора и не был настроен прерывать сотрудничество между Берлином и Москвой. С другой стороны, посла раздражали такие действия советских властей, которые подтверждали аргументы противников курса Рапалло в Германии19. Его удивляла позиция Чичерина и Наркоминдела, явно симпатизирующих немецкой стороне, но совершенно бессильных разрешить инцидент.

 

Выбор курса действий немецкого посольства осложняло поведение руководства АЭГ, которое в знак протеста против ареста немецких инженеров заявило об отзыве из Советского Союза всех своих специалистов, занимавшихся там монтажом промышленного оборудования. Через несколько дней руководство АЭГ отменило свое решение, опасаясь убытков, которые могла понести фирма в случае невыполнения контрактных обязательств20.

 

Ранцау рассчитывал на то, что процесс над немецкими инженерами примет другой характер, чем процесс над немецкими студентами в Москве в 1925 году. В действительности оказалось, что со времени того судебного процесса в Москве ничего не изменилось; грубая фальсификация органами ОГПУ "вины" немецких инженеров была налицо. Большинство арестованных по "Донецкому делу" категорически отвергло свою причастность к "вредительству" на шахтах. Многие шахтеры на допросах сообщали о тяжелых условиях труда, неправиль-

 
стр. 6

 

ном начислении заработной платы, бюрократизме инженерно-технического персонала, несоблюдении администрацией трудового законодательства, нарушении правил техники безопасности. Отдельные случаи затопления шахт, аварий, порчи оборудования имели место и служили материалом обвинения21, но обвиняемые немецкие инженеры Майер и Отто категорически отрицали свою вину, что подтверждалось свидетельствами допрошенных рабочих, положительно оценивавших работу этих специалистов22.

 

Обострению отношений между Берлином и Москвой способствовал резкий тон статей и выступлений партийных и советских вождей, утверждавших о существовании в Донбассе контрреволюционной организации, связанной с бывшими владельцами шахт, германскими промышленными фирмами и польской разведывательной службой, которые якобы финансировали "вредителей". Брокдорф-Ранцау, несмотря на его решительные опровержения измышлений советской прессы, не избежал резкой критики со стороны германского МИД и Ф. Дойча - председателя дирекции АЭГ, находивших, что посол недостаточно энергично защищает права арестованных инженеров и мало занимается "Донецким делом". Ранцау считал непозволительным тон выступлений Ворошилова и других членов правительства, и он пытался выяснить у Чичерина причину ухудшения отношений советского руководства к Германии. В качестве доказательств посол ссылался на публикации в советской прессе, где немцы были представлены некими извергами и животными23.

 

Брокдорф-Ранцау сообщал в Берлин о политической изоляции немецкого посольства, лишенного официальной информации о сроках предстоящего судебного процесса и не ознакомленного с материалами обвинения против арестованных инженеров. Добиться свидания с ними потребовало улаживания многочисленных формальностей и нервного напряжения и подорвало здоровье посла. Нарком Чичерин отметил "громадную пользу в смысле успокоения разбушевавшихся немцев", которую принесла встреча представителя посольства с арестованными24. Однако просьбу Ранцау о новом свидании с инженерами Чичерин не поддержал, сославшись на свою беспомощность перед ОГПУ25. В то же время Чичерин сообщал Крестинскому в Берлин: "Для нас совсем не удивительно, если в грандиозном контрреволюционном заговоре окажутся замешаны немецкие инженеры. Оставлять их безнаказанными мы политически не можем"26. Такая позиция наркома вызывала недовольство немецких фирм и представителей экономических кругов, сотрудничавших с СССР. Советник МИД Г. фон Дирксен делал вывод о дуализме советской внешней политики в связи с Шахтинским процессом и усматривал в нем след Коминтерна27.

 

Оправдание и освобождение через десять дней после ареста немецких инженеров Вагнера и Гольдштейна подавало надежды немцам на оправдание остальных арестованных и выплату им моральной компенсации28. Сообщение Брокдорфа-Ранцау о предстоящем крупном судебном процессе, к которому будут привлечены три инженера АЕГ, вызвало реакцию германского МИД. Г. Штреземан направил в Москву требования: предоставить подробную информацию о причине ареста германских инженеров и допустить на встречу с оставшимися обвиняемыми генерального консула в Харькове Граппе29. Не получив этой уступки, немцы отказали в кандидатуре В. К. Блюхера, выдвинутого Москвой на пост военного атташе в Берлине, по причине его связей с Коминтерном в Южном Китае и участия в организации там революции30.

 

Прервать германо-советские экономические переговоры было решено в Берлине еще до ареста немецких инженеров и монтажников в Донецкой области, но теперь германское правительство получило удобный повод; переговоры проходили в весьма неблагоприятной и накаленной обстановке, советским дипломатам пришлось объясняться с представителями МИД Германии и с посто-

 
стр. 7

 

янным деловым партнером, фирмой АЕГ. 14 марта Штреземан в беседе с Крестинским в ответ на замечания советского полпреда о неправильном поведении германской прессы, писавшей об аресте в СССР невинных немецких подданных, резко возразил, что в "Донецком деле" важнее настроения не прессы, а промышленников, директора АЕГ Дойча, который чувствует себя лично обиженным и готов отозвать своих специалистов из СССР31. В беседе 15 марта Штреземан сообщил Крестинскому о решении имперского правительства временно прервать переговоры с советской стороной и заявил, что арест германских инженеров вызвал в деловых кругах "резкие выражения и чувство большой неудовлетворенности" в отношении экономического сотрудничества с СССР. Кроме того, свой протест заявил Крестинскому и сам Дойч, а Чичерину в Москве - Брокдорф-Ранцау. После этого ТАСС опубликовало сообщение о перерыве советско-германских переговоров, в котором осуждалась "необоснованность действий германской стороны, использовавшей арест немецких инженеров.., чтобы прервать переговоры"32.

 

По мнению Крестинского, тревогу за последствия "донецкого" конфликта сотрудники советского полпредства в Берлине переживали всего несколько дней, но и он задавался вопросом: "Что произошло бы в области советско-германского сотрудничества, если бы Германия перешла в лагерь наших врагов?" Полпреда беспокоило то, что Дойче-банк в связи с "Донецким делом" дважды отклонял предложение советской стороны об уплате советских долгов за товарный кредит золотом, вывезенным Наркомвнешторгом в США и оставшимся там нереализованным. Возникло опасение, что с разрывом советско-германского сотрудничества на "американское золото" немецкие власти наложат арест при доставке его в Германию33.

 

Немецкая сторона, привыкшая к зигзагам советской внешней политики, не стала на путь жесткого противостояния и разрыва отношений и после некоторых проволочек согласилась принять в качестве оплаты вывезенное из Советского Союза золото. Решение комиссии по иностранным делам в германском рейхстаге 17 и 21 марта получило одобрение большинства представителей политических партий, была санкционирована линия германского правительства на сохранение сотрудничества с СССР. Однако депутаты фракций националистов (Гетч), демократов (Э. Кох) и социал-демократов (Р. Гильфердниг) в связи с донецким конфликтом заняли враждебную позицию и выступали против дальнейшего предоставления СССР кредитов34.

 

Союз промышленников Германии 17 марта выразил протест Крестинскому, а 30 марта призвал германское правительство принять практические меры против преследования немецких подданных в Советском Союзе и нарушения им договора 1925 года. Литвинов, остановившийся в Берлине проездом из Женевы в Москву, во время часовой беседы с Штреземаном, в ходе которой они больше всего обсуждали арест инженеров, сделал вывод, что напряжение, вызвавшее разрыв торговых переговоров, быстро исчезнет, потому что Германия не заинтересована углублять его35. В телеграмме от 13 марта из Берлина Сталину и Чичерину он сообщал о всеобщем возбуждении и сильном озлоблении в Германии по поводу предстоящего судебного процесса и предвидел тягчайшие последствия от этого для отношений СССР не только с Германией, но и с американским деловым миром. Литвинов предлагал "немедленно образовать авторитетную комиссию для срочного рассмотрения дела, наделенную правом допрашивать как самих арестованных, так и шахтеров, привлеченных в качестве свидетелей, с обязательным участием в разбирательстве представителей Наркоминдела36. 15 марта 1928 г. Политбюро ЦК возложило на Н. В. Крыленко обязанности главного обвинителя по этому делу и поручало ему ознакомиться со всеми имеющимися у следствия материалами37.

 
стр. 8

 

17 марта 1928 г. Крестинский в письме Сталину предложил освободить арестованного инженера Гольдштейна по причине непричастности последнего к "вредительству" на шахтах, что вызвало бы "несомненное успокоение в Германии". Он сообщил генсеку о возбуждающем влиянии на немецких промышленников высказываний Рыкова, которые расцениваются как давление на суд, предрешающее обвинительный приговор. Крестинский считал, что "если бы пошли на встречу и держали Ранцау в курсе движения дела (не в смысле допуска его к ознакомлению с материалами шахтинского дела, а в смысле информирования его через НКИД)" и "дали немцам надежду на свидания с арестованными", то в этом "не было бы никаких нарушений наших процессуальных законов"38. В ответ Сталин в грубой форме потребовал от полпреда "прекратить любезничать с немцами, поскольку те только и ищут предлог, чтобы свалить на Советский Союз вину за прекращение экономических переговоров". Крестинского он обвинял в "грубейшем нарушении большевистских традиций... партии": его переговоры со Штрезманом и другими чиновниками МИД об арестованных немцах противоречили политической линии Сталина на твердость и неуступчивость. Несогласие Сталина с тактикой, проводимой Крестинским в Берлине, который "вместо того, чтобы оборвать немцев", позволил им "наглейшим образом вмешиваться в наши внутренние дела", свидетельствовало о решимости генсека сохранить неизменной внешнеполитическую линию по отношению к Германии39. В этом его укрепило поведение освобожденного из-под ареста инженера Гольдштейна, который, возвратившись в Германию, давал представителям прессы интервью и сообщал об ужасных условиях содержания арестованных в советских следственных изоляторах и оказываемом на них давлении. В результате в Германии поднялась волна возмущения и ее правительство потребовало от советской стороны рассмотрения "шахтинского" дела в правовом цивилизованном порядке40. Немцы отмечали поверхностность рассмотрения дела об обвинении во "вредительстве" и "техническом шпионаже" Костера и других инженеров41.

 

Политбюро ЦК 21 марта постановило "выделить и всячески ускорить представление "Шахтинского дела"" в суд, а Крыленко было предложено вместе с ответственными работниками ОГПУ выехать в Ростов и в месячный срок, считая с 21 марта, окончить составление следственного материала и обвинительного акта. Процесс было решено провести в Москве, поручив это Верховному суду СССР. Освобождение арестованных по делу разрешалось проводить только с ведома комиссии Политбюро. Оно взяло на себя всю подготовительную и организационную работу по подготовке и проведению московского процесса. 11 апреля Политбюро, учитывая недостаточную подготовленность дела, приняло решение отсрочить процесс на две недели, то есть до 15 мая, и предоставить обвиняемым для ознакомления с обвинительным актом 10 дней. Ростовскому ГПУ было предложено к 20 апреля направить в Москву арестованных и все обвинительные материалы42.

 

Штреземан уговаривал Литвинова побыстрее ликвидировать конфликт. Возражение заместителя наркома, что "не стоит обращать внимание на этот эпизод и придавать ему слишком много значения", огорчило немецкого министра, заявившего о недостаточной объективности обвинений инженеров43. Литвинов ничего не мог сказать в ответ.

 

Методы следствия по "донецкому" делу осудил президиум Союза немецких промышленников, высказавший недоверие к советскому правосудию. А. Дейч назвал арест германских инженеров и привлечение их к судебному процессу "безумием"44. Советской стороне напомнили об уступках Германии в майском (1924 г.) конфликте с торгпредством, деле Петрова, лейпцигском процессе (1925 г.) над германским ЧК. Последовавшее накануне "шахтинского" процесса разре-

 
стр. 9

 

шение немцам свидания с арестованными и отсутствие в обвинительном акте упоминания о германском правительстве мало способствовали взаимопониманию сторон. Отмечая ослабление за последнее время политических и экономических позиций СССР, Брокдорф-Ранцау не терял надежды на то, что сохраняется возможность, используя противостояние большевистского руководства Польше, укрепить положение Германии на ее восточной границе.

 

С началом в Москве "шахтинского" процесса немецкие дипломаты все чаще указывали на вредность его для германо-советских отношений и заявляли, что отказ советскому правительству в товарных кредитах остается в силе. Укреплению этой их позиции способствовали высказывания Бухарина, считавшего, что советская экономическая политика обречена на провал, и убеждение правящих кругов Германии в невозможности предоставления СССР новых банковских кредитов: у немцев нет для этого лишних средств, "не остается ничего другого, как подождать, пока советское правительство не укрепится вновь". Конфиденциальные источники сообщили Брокдорф-Ранцау о том, что французкий посол Ж. Хербетт, итальянский посланник В. Черутти и польский посланник С. Патек сравнивали внутренние положение в СССР с "экономическим параличом" и "политической катастрофой"45. Подобная информация, отправляемая германским послом в Берлин, затрудняла восстановление доверительных отношений с СССР и его руководством.

 

Московский процесс вышел далеко за пределы собственно "шахтинского" дела, был представлен как "лишь эпизод", выявленный следствием. Верховный суд СССР объединил факты "вредительства" и контрреволюционной деятельности в Ростовской области с данными ГПУ Украины о вредительстве на шахтах Донугля (Харьков), на предприятиях Югосталь, Химуголь. Следствие "обнаружило" московский центр контрреволюции, возглавляемый видными советскими инженерами, с ячейками в Сибири (Кузбасс), на Кавказе (нефтепромышленные предприятия), в Центральном районе (машиностроительные заводы). Для оправдания ареста германских инженеров ОГПУ вскрыло связи "вредителей" с немцами, но щедрого субсидирования шахтинских "вредителей" не выявило. В обвинительном акте отмечалась финансовая поддержка организации "вредителей" на Украине поляками, французами, немецкими фирмами и "парижским центром". От этого "центра" за три года поступило около 700 тыс. рублей. От посольств харьковские "контрреволюционеры" якобы получали приблизительно 200 тыс. рублей в год46. Все эти материалы и доказательства, по мнению Л. М. Кагановича, полностью подтверждали анализ, данный на пленуме ЦК ВКП(б) Сталиным, который говорил о новых формах контрреволюционной работы и о подготовке интервенции со стороны мирового империализма против СССР.

 

С целью разрядки создавшейся напряженности в отношениях с Германией Политбюро разрешило немецкому послу Ранцау свидание с обвиняемыми по Шахтинскому процессу германскими инженерами. Бухарину в этой связи было поручено ознакомить делегатов компартий (английской, французской, немецкой и др.) с "наиболее одиозными местами обвинительного акта о связях отдельных иностранных держав и посольств" с "вредителями", чтобы коммунисты опубликовали эти материалы в своих газетах. Стремление навязать общественному мнению за границей свою точку зрения на причастность немецких инженеров к "шахтинскому" делу Политбюро ЦК прикрывало формальной рекомендацией Молотову, Чичерину и Крыленко "еще раз пересмотреть публикуемый обвинительный акт в сторону максимального сокращения тех мест, которые касаются деятельности иностранных посольств и т.п."47. В докладной записке председателя ОГПУ Г. Г. Ягоды от 9 мая 1928 г. Сталину, Орджоникидзе, Ворошилову, Рыкову сфера "вредительства" расширялась за счет обви-

 
стр. 10

 

нения бывших царских генералов и полковников, работавших в военной промышленности СССР, в замедлении темпов строительства и завышении размера средств на расширение патронных заводов в Туле, Луганске, Ульяновске, что якобы ставило под угрозу срыв мобилизационной подготовки к войне. Записка Ягоды привлекла внимание генсека, предложившего Политбюро рассмотреть в срочном порядке вопрос о "вредительстве" в военной промышленности. Это послужило поводом для начала расправы со специалистами, работавшими и на заводах Москвы48. 14 июня Политбюро приняло новое постановление, которым борьба с "вредительством" распространялась на железнодорожный транспорт49. Факты вредительства на транспорте были подтверждены после допросов арестованных по этому делу, которые сознались в занижении числа неисправных паровозов, сокрытии перерасхода топлива и уничтожении резервного паровозного парка, перерасходе капитальных вложений. Ягода на совещании по вопросу о вредительстве старых спецов на железнодорожном транспорте не скрывал, что "шахтинский" процесс являлся только прелюдией к грандиозной кампании против "вредительства" во всех сферах народного хозяйства и что дальнейшее обнаружение вредительских организаций произойдет в ближайшее время50.

 

Советская сторона предвидела возможные последствия "шахтинского" процесса. Б. С. Стомоняков в беседе с литовским послом заявил: "Если Германия после процесса не согласится больше работать с нами в нынешней форме, то это послужит поводом для других держав прекратить дальнейшую работу с Россией"51. Генеральный консул М. Шлезингер сообщал легальному советнику германского посольства в Москве А. Хенке: "Московские круги развернули травлю против нас". 2 июня Хенке высказал уверенность: "Русские в конце концов согласятся на компромисс"52. 9 июня Шлезингер говорил о существовании обоюдных интересов, ради которых Москве придется отказаться от революционной коминтерновской политики, а Берлину, несмотря на зигзаги советской внешней политики, - продолжать укрепление СССР53.

 

Шум, поднятый германской прессой по поводу кампании в Советском Союзе в связи с "шахтинским" процессом, и напечатанная в "Известях" речь М. И. Калинина с одобрением требования митингующих о расправе с спецами-вредителями, взволновали чиновников германского МИД. Статс-секретарь К. фон Шуберт сообщил об этом Ранцау: "Обвинительный приговор германским подданным будет с возмущением воспринят немецким народом", и "общественное мнение потребует от правительства пересмотра заключенных с СССР договоров"54.

 

Вместо компромисса советская сторона продолжала раздражать немцев. ОГПУ намеревалось арестовать еще двух германских подданных - Т. Зеебольда и Г. Вегнера и обвинить их во "вредительстве"55. На устроенном Политбюро процессе 15 адвокатов противостояли двум государственным и 42 общественным обвинителям. Советник германского посольства в 1925 г., Г. Хильгер, необоснованно обвиненный советским правосудием в пособничестве немецким студентам-террористам, называл "шахтинский" процесс "спектаклем прокурора Н. Крыленко", который явился "неприкрытой насмешкой над юридической процедурой"56. Целью этого спектакля являлось мобилизовать советских рабочих на выполнение задач индустриализации и переложить вину за ее проблемы на буржуазных специалистов и капиталистов, отвлечь внимание рабочих от ошибок и просчетов в советской внутренней политике.

 

Из трех немцев, представших перед судом (инженер Э. Отто, техники М. Майер и В. Бадштибер), лишь последний в ходе судебного расследования дал те признания, которых от него требовали. Зато Майер отверг обвинения,

 
стр. 11

 

что он якобы выводил из строя турбины, поставляемые в СССР его фирмой АЕГ. А. Я. Вышинский в этот критический момент представил Майеру его собственное признание вины, сделанное раньше, во время следствия, когда Майер сознался в преступных действиях и подписал протокол допроса. Майер признал свою подпись, но заявил, что подписал протокол будучи измученным ночными допросами и не имел представления о содержании протокола, написанном на русском языке, которого он не знал. Незнание русского языка Май-ером подтверждало ложность обвинений германского специалиста в том, что он якобы консультировал русского подсудимого А. Башнина, какими способами удобнее вывести турбины из рабочего состояния. Заявление Башнина, что он оговорил невиновного Майера, было "исправлено" в перерыве заседания суда представителями ОГПУ, пригрозившими обвиняемому угрозой репрессий в отношении его родственников, и он отказался от своего заявления57.

 

Подобные "повороты" в заседании Верховного суда не оставалась незамеченными германскими корреспондентами в Москве. П. Шеффер, корреспондент "Berliner Tageblatt", сообщал в Берлин о ложности возводимых на немецких инженеров обвинений. Нарком Чичерин еще в конце 1927 г. требовал от полпреда Крестинского добиться отзыва Шеффера в Германию. Крестинскому удалось договорится с представителями фирм Т. Вольфа об отозвании Шеффера после окончания "Шахтинского процесса", так как решение этого вопроса во время процесса произвело бы скандал с международным резонансом не в пользу Москвы58.

 

Активность Шеффера по разоблачению сфальсифицированного обвинения немецких специалистов ускорила решение этого вопроса. Заместитель Ягоды В. Р. Менжинский потребовал от Наркоминдела в срочном порядке согласовать с германскими властями отзыв строптивого журналиста. Нарком Чичерин 18 июля обратился к Сталину с предложением рассмотреть этот вопрос на Политбюро, и в результате было решено передать дело в Президиум ЦКК, а германскому правительству заявить о том, что "нахождение Шеффера в Москве является нежелательным и обостряющим отношения между Германией и СССР". Политбюро сочло целесообразным "ликвидировать дело Зеебольда", выслав его из Советского Союза "как нежелательного иностранца"59.

 

Приход к власти в Германии социал-демократического правительства Г. Мюллера потребовал от Москвы изменить отношение к немецкой социал-демократии. Б. Е. Штейн, руководитель отдела Центральной Европы НКИД, предлагал Чичерину "поставить на обсуждение коллегии НКИД вопрос о сотрудничестве с новым (социал-демократическим) германским правительством" и сделать немцам ряд уступок: предоставить им транзит через территорию СССР на Востоке, изменить отношение к германским концессиям: "прекратить тактику выживания концессий", приводившую в ряде случаев "к разорению налогами и обращению к германскому правительству с просьбой отправлять их за казенный счет на родину". В области политической Штейн предлагал сотрудничество с социал-демократами в вопросах пацифизма и разоружения. "Я лично не возлагаю надежды на эсдеков (социал-демократов. - П. М.), - заявил Чичерин после решения Политбюро. - Но директива имеется, и надо направить все силы для ее выполнения"60. В то же время Чичерин считал возможным использовать социал-демократическое правительство в Женеве для поддержки советской инициативы о частичном разоружении. Но он отверг предложение немцев о присоединении СССР к пакту Ф. Келлога - А. Бриана об исключении военных методов во взаимоотношениях государств, считая это "неприемлемым", а участие советской делегации в его обсуждении с другими державами - "невозможным". Свою точку зрения Чичерин отстаивал перед Политбюро, обращаясь за разъяснением возникшей ситуации и продолжая отстаивать свое мнение о неучастии "ни в коем случае в пакте Келлога"61.

 
стр. 12

 

Москва держалась взгляда, что единственное в мире социалистическое государство неизбежно проиграет, согласившись на участие в какой-либо многосторонней комбинации со странами Лиги наций, даже если среди них будут страны, состоящие в лучших отношениях с СССР. Преодолев колебания и учитывая, что неизбежная интеграция СССР в международную жизнь необходима для расширения его влияния в мире, Политбюро решилось на присоединение к пакту, подписанному в Париже 27 августа 1928 г. пятнадцатью государствами, включая западные державы и Польшу62. СССР присоединился к пакту и первым ратифицировал его, игнорировав мнение Чичерина, который ощутил отсутствие своего авторитета в партийном руководстве.

 

В то же время, в дни "шахтинского" процесса, в Москве проходил VI конгресс Коминтерна (17 июля - 1 сентября 1928 г.). Принятая на нем антисоциал-демократическая платформа усилила разногласия между Москвой и Берлином и официально закрепила в советской пропаганде теорию "социал-фашизма". Победа на конгрессе сталинской линии означала курс на обострение борьбы против левого крыла социал-демократии, как главного врага, что значительно затрудняло проведение тактики единого рабочего фронта и сотрудничество московского руководства с социал-демократическим правительством Мюллера, противоречило прежнему тезису о зависимости судьбы русской революции от успеха революции в других странах, который был подменен на противоположный - о зависимости мировой революции от построения социализма в Советском Союзе63. У Сталина сложилось убеждение о неспособности Коминтерна и зарубежных компартий подготовить мировую революцию, и он презрительно именовал Коминтерн и его секции "лавочкой". VI конгресс давал компартиям новую установку, предлагая изменить свою тактику в соответствии с потребностями и политическими интересами ВКП(б)64.

 

Рапалльский курс, выгодный как советскому государству, так и Германии, подвергся в дни "шахтинского" процесса серьезным испытаниям. Несостоятельные обвинения немецких инженеров повлияли на отношение германских торгово-промышленных кругов к СССР, их готовность к сотрудничеству с большевистским руководством. Взаимоотношения партнеров стали улучшаться лишь после примирительного заявления председателя ЦИК СССР Калинина, разъяснившего немцам, что действия советских судебных органов на процессе не направлены против экономического сотрудничества и не ставят под сомнение ту техническую помощь, которую оказывают немецкие специалисты, а инцидент, связанный с судебным разбирательством, будет изжит65. Такой его исход счел удовлетворительным и германский министр иностранных дел Штреземан.

 

Окончание "шахтинского" процесса сопровождалось попытками советской стороны внести улучшения в обострившиеся отношения с немцами. Два немецких инженера, Майер и Отто, были оправданны и освобождены за недоказанностью вины, третий, Бадштибер, оговоривший себя под давлением следствия, получил один год заключения условно66. Брокдорф-Ранцау 16 июля в записке для МИД выразил свое удовлетворение приговором Верховного суда и сообщил: "...дело урегулировано"67.

 

Министериал-директор МИД Г. фон Дирксен, внимательно наблюдавший, как Сталин расправляется с оппозицией в ВКП(б), отмечал разногласия в высшем эшелоне власти: с одной стороны Калинин, Рыков и Чичерин, а с другой - Сталин, руководители ОГПУ (Ягода, Менжинский), тормозившие укрепление германо-советского сотрудничества. Со своей стороны генеральный консул Шлезингер полагал, что тупиковая ситуация не разрешится, пока русские не извлекут уроки из "шахтинского" процесса и не будет создана ясность о перспективе дальнейших отношений с СССР68.

 
стр. 13

 

"Шахтинский" процесс не являлся причиной перерыва в советско-германских экономических переговорах, так как об этом перерыве немецкая сторона заявляла еще до начала следствия. Тем не менее московский процесс повлек за собой затягивание конфликта и ухудшение политико-экономических связей между странами. Сфабрикованный характер обвинений, выдвинутых против немецких инженеров, косвенным образом подтвердился советскими публикациями начала 1930-х годов, в которых существование виртуального руководящего центра не подтверждалось никакими фактами, свидетельствовавшими об участии в нем обвиняемых немцев69. В июне 1928 г. Институт конъюнктурных исследований Германии сообщил о повороте торгово-промышленных кругов к установлению "новых связей с советским рынком". На заседании Дюссельдорфской торгово-промышленной палаты отмечалось, что несмотря на затруднение, вызванное "шахтинским" процессом, "нужно продолжить усилия для укрепления сотрудничества с СССР", тем более что и "другие государства стремятся к этому с большой настойчивостью". Признавая трудность вопроса о предоставлении долгосрочного кредита для размещения советских заказов, палата в то же время констатировала "добросовестное выполнение советским партнером взятых на себя обязательств"70. Немаловажную роль в этом повороте немецких деловых кругов сыграло то обстоятельство, что в связи с ростом безработицы к концу 1928 г. и ухудшением хозяйственного положения в стране интерес немцев к торговле с СССР начал возрастать. Немецкие деловые круги пришли к осознанию того, что экономический договор 1925 г., который рассматривался ранее как якобы односторонний и не дававший Германии тех преимуществ, к которым она стремилась, все же отвечал ее торгово-экономическим интересам. Это способствовало восстановлению роли рапалльской политики как стабилизирующего фактора советского-германского сотрудничества.

 

Примечания

 

1. ХИЛЬГЕР Г., МЕЙЕР А. Россия и Германия. Союзники или враги? М. 2008, с. 159 - 160.

 

2. Там же, с. 189; Документы внешней политики СССР (ДВП). Т. 10. М. 1966, док. 11, с. 19.

 

3. ДВП. Т. 10, док. 16, с. 35.

 

4. Архив внешней политики Российской Федерации (АВП РФ), ф. 4, оп. 13, п. 95, д. 50334, л. 80 - 83.

 

5. ДВП. Т. 12. М. 1966, док. 31, с. 62 - 63; док. 41, с. 83 - 83.

 

6. АВП РФ, ф. 4, оп. 13, п. 95, д. 50334, л. 100 - 101.

 

7. Дух Рапалло: Советско-германские отношения. 1925 - 1933. Екатеринбург-М. 1997, док. 45, с. 94 - 95.

 

8. СЕМИН В. П. Русская история: проблемы и спорные вопросы. М. 2007, с. 492 - 493.

 

9. ХИЛЬГЕР Г., МЕЙЕР А. Ук. соч., с. 219 - 220.

 

10. См.: МАЗОХИН О., ГЛАДКОВ Т. Менжинский. Интеллигент с Лубянки. М. 2005, с. 268, 270, 272; Шахтинский процесс 1928 г.: подготовка, проведение, итоги. Кн. 1. М. 2010, с. 22 - 23.

 

11. Цит. по кн.: МАЗОХИН О. ВЧК-ОГПУ. Карающий меч диктатуры пролетариата. М. 2005, с. 279.

 

12. Лубянка. Сталин и ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД. Архив Сталина. М. 2003, док. 175, с. 148.

 

13. Протокол заседания ПБ ЦК N 14 (особый N) от 8.III.1928, п. 12 [Предложение тт. Молотова и Сталина]. Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ), с. 280.

 

14. МАЗОХИН О. ВЧК-ОГПУ, с. 280, 281.

 

15. Протокол заседания ПБ ЦК ВКП(б) N 14 (особый N) от 8.III.1928, п. 18 [Предложение тт. Молотова и Сталина]. РГАСПИ, ф. 17, оп. 162, д. 6, л. 36.

 

16. Шахтинский процесс 1928 г.: подготовка, проведение, итоги. Кн. 1, док. 10, с. 166 - 174.

 

17. Лубянка, док. 17, с. 152.

 

18. АВП РФ, ф. 165, оп. 8, п. 144, д. 273, л. 12.

 

19. ХИЛЬГЕР Г., МЕЙЕР Л. Ук. соч., с. 269.

 

20. Там же, с. 270; Шахтинский процесс 1928 г. Кн. 1, док. 24, с. 198.

 

21. МАЗОХИН О. ВЧК-ОГПУ, с. 278 - 279.

 
стр. 14

 

22. Правда, 10.III.1928; ХИЛЬГЕР Г., МЕЙЕР А. Ук. соч., с. 266.

 

23. АВП РФ, ф. 165, оп. 8, п. 144, д. 273, л. 5, 3.

 

24. Там же, л. 106, 2.

 

25. Akten zur deutschen Auswartigen Politik (ADAP), Serie B. Bd. 8. Gottingen. 1971, Dok. 160, S. 332.

 

26. АВП РФ, ф. 165, оп. 8, п. 1, д. 273, л. 2.

 

27. ADAP, Serie В, Bd. 7, Gottingen. 1976, Dok. 179, S. 379; Dok. 259, Anm. 2, S. 547.

 

28. АВП РФ, ф. 165, оп. 8, п. 145, д. 288, л. 39 - 46; Шахтинский процесс 1928 г. Кн. 1. М. 2010, док. 25, 402.

 

29. ADAP, Serie В, Bd. 8, Dok. 193, S. 402.

 

30. Ibid., Reilie B, Bd. 11. Gottingen. 1976, Dok. 3, 15.

 

31. ДВП, T. 11, M. 1966, док. 77, с. 161, 707.

 

32. Там же, док. 80, с. 164; док. 82, с. 166 - 167.

 

33. Дух Рапалло, док. 50, с. 104 - 105.

 

34. Там же, с. 106.

 

35. Цит. по.: ШИШКИН В. А. Становление внешней политики послереволюционной России (1917 - 1930 годы) и капиталистический мир: от революционного западничества к национал-большевизму. СПб. 2002, с. 301.

 

36. Лубянка, N 176, с. 152.

 

37. РГАСПИ, ф. 17, оп. 162, д. 6, л. 40. Протокол заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 15.111.1928, п. 17.

 

38. Там же, ф. 558, оп. 11, д. 842, л. 57, 59 - 60.

 

39. Там же, д. 342, л. 63 - 64.

 

40. ADAP, Serie В, Bd. 8, Dok. 193, S. 402.

 

41. Включение Костера в число обвиняемых по "доказанному делу" было признано ошибочным, так как он оказался не германским подданным и во время следствия не находился в СССР (Шахтинский процесс 1928 г. Кн. 1, док. 42, с. 219).

 

42. Лубянка, док. 179, с. 153 - 155.

 

43. ADAP, Reihe 2, Bd. 8, Dok. 223, S. 476.

 

44. Ibid., Dok. 235, S. 495. Runderlass des Auswartigen [vertraulich]. Berlin, 19.IV.1928; Dok. 244, S. 5.

 

45. Ibid. Bd. 9. Gottingen. 1976, Dok. 8, S. 12, 14; Dok. 15, S. 29.

 

46. Лубянка, док. N 182, с. 155. Постановление комиссии ЦК ВКП(б) "О шахтинском деле", 11.IV.1928, N 2538; с. 158 - 160. Записка A.M. Шанина Сталину с приложением записки В. А. Балицкого об "экономической контрреволюции" в Донбассе, 27.IV.1928, N 3280.

 

47. РГАСПИ, ф. 17, оп. 162, д. 6, л. 79. Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) от 10.V.1928. N 24 (особый), п. 9. "О шахтинском деле".

 

48. Лубянка, док. 185, с. 161 - 164.

 

49. РГАСПИ, ф. 17, оп. 162, д. 6, л. 105. Протокол N 29, "особая папка заседаний" ПБ. ЦК ВКП(б), п. 29, п. 19.

 

50. Лубянка, док. N 193, с. 173.

 

51. Там же, док. N 190, с. 165.

 

52. ADAP, Bd. 9, Dok. 55, S. 112; Dok. 69, S. 156.

 

53. АВП РФ, ф. 165, оп. 8, п. 144, д. 273, л. 37.

 

54. ADAP, Serie A. Bd. 9, Dok. 87, S. 203 - 204.

 

55. АВП РФ, ф. 165, оп. 8, п. 144, д. 273, л. 37.

 

56. ХИЛЬГЕР Г., МЕЙЕР А. Ук. соч., с. 267.

 

57. Там же, с. 297 - 298; АВП РФ, ф. 165, оп. 8, п. 144, д. 281, л. 5; Н. Н. Крестинский - Г. В. Чичерину, копия: М. М. Литвинову, 2.VII.1928.

 

58. Лубянка, док. 194, с. 176; Шахтинский процесс 1928 г. Кн. 1, док. 37, с. 637.

 

59. РГАСПИ, ф. 17, оп. 162, д. 6, л. 114. Постановление "О шахтинском деле". Протокол N 34 (особый) заседания ПБ ЦК РКП(б) от 19.VII.1928, п. 11.

 

60. АВП РФ, ф. 165, оп. 8, п. 144, д. 273, л. 49 - 50.

 

61. Там же, д. 274, л. 11 - 12, 15. Письмо Чичерина в ЦК ВКП(б). Копия: членам Политбюро, Коллегии НКИД, Менжинскому, 19.VII.1928, N 616/чс; л. 16 - 17.

 

62. РГАСПИ, ф. 17, оп. 162, д. 6, л. 116. Протокол N 35 (особый) заседания ПБ ЦК ВКП(б) от 26.VII.1928, п. 2. "Об участии СССР в пакте Келлога".

 

63. СТАЛИН И. В. Соч. Т. 11. М. 1947, с. 307 - 324; РГАСПИ, ф. 558, оп. 1, д. 2881, л. 7 - 9.

 

64. Цит. по.: МАКДЕРМОТТ К., АГНЮ Дж. Коминтерн. М. 2000, с. 93, 95.

 

65. ДВП. Т. 11, док. 195, с. 360 - 362.

 

66. Шахтинский процесс 1928 г. Кн. 1, с. 599 - 601; Правда, 6.VII.1928.

 

67. ADAP. Serie В, Bd. 9, Dok. 135, Anm. 5, S. 320.

 

68. Ibid., Dok. 135, S. 321; Dok. 149, S. 358.

 

69. См. например: ШКЛОВСКИЙ Г. Вредительство как метод классовой борьбы. М. 1931, с. 46 - 56.

 

70. Цит. по: Известия, 30.X.1928.

Опубликовано 14 февраля 2020 года



Новинки на Порталусе:

Сегодня в трендах top-5


Ваше мнение?


© Portalus.ru, возможно немассовое копирование материалов при условии обратной индексируемой гиперссылки на Порталус.

Загрузка...

О Порталусе Рейтинг Каталог Авторам Реклама