Полная версия публикации №1623417620

PORTALUS.RU ЛИНГВИСТИКА ПОЧЕТНЫЙ АКАДЕМИК И. В. СТАЛИН ПРОТИВ АКАДЕМИКА Н. Я. МАРРА. К ИСТОРИИ ДИСКУССИИ ПО ВОПРОСАМ ЯЗЫКОЗНАНИЯ В 1950 Г. → Версия для печати

Постоянный адрес публикации (для научного и интернет-цитирования)

По общепринятым международным научным стандартам и по ГОСТу РФ 2003 г. (ГОСТ 7.1-2003, "Библиографическая запись")

Б. С. ИЛИЗАРОВ, ПОЧЕТНЫЙ АКАДЕМИК И. В. СТАЛИН ПРОТИВ АКАДЕМИКА Н. Я. МАРРА. К ИСТОРИИ ДИСКУССИИ ПО ВОПРОСАМ ЯЗЫКОЗНАНИЯ В 1950 Г. [Электронный ресурс]: электрон. данные. - Москва: Научная цифровая библиотека PORTALUS.RU, 11 июня 2021. - Режим доступа: https://portalus.ru/modules/linguistics/rus_readme.php?subaction=showfull&id=1623417620&archive=&start_from=&ucat=& (свободный доступ). – Дата доступа: 18.10.2021.

По ГОСТу РФ 2008 г. (ГОСТ 7.0.5—2008, "Библиографическая ссылка")

Б. С. ИЛИЗАРОВ, ПОЧЕТНЫЙ АКАДЕМИК И. В. СТАЛИН ПРОТИВ АКАДЕМИКА Н. Я. МАРРА. К ИСТОРИИ ДИСКУССИИ ПО ВОПРОСАМ ЯЗЫКОЗНАНИЯ В 1950 Г. // Москва: Научная цифровая библиотека PORTALUS.RU. Дата обновления: 11 июня 2021. URL: https://portalus.ru/modules/linguistics/rus_readme.php?subaction=showfull&id=1623417620&archive=&start_from=&ucat=& (дата обращения: 18.10.2021).



публикация №1623417620, версия для печати

ПОЧЕТНЫЙ АКАДЕМИК И. В. СТАЛИН ПРОТИВ АКАДЕМИКА Н. Я. МАРРА. К ИСТОРИИ ДИСКУССИИ ПО ВОПРОСАМ ЯЗЫКОЗНАНИЯ В 1950 Г.


Дата публикации: 11 июня 2021
Автор: Б. С. ИЛИЗАРОВ
Публикатор: Научная библиотека Порталус
Рубрика: ЛИНГВИСТИКА
Номер публикации: №1623417620 / Жалобы? Ошибка? Выделите проблемный текст и нажмите CTRL+ENTER!


"...КАРТИНА РЫЦАРСКИХ ВРЕМЕН С ОДНИМ ВОИНОМ НА РИСТАЛИЩЕ"

Основатель "яфетической теории" в языкознании, или, как ее позже стали называть, "нового учения о языке", Н. Я. Марр (1864 - 1934) был избран членом Российской академии наук в 1909 г., т.е. в 45 лет. "Великого корифея науки" И. В. Сталина (так величали его в 30-е и последующие годы) избрали почетным академиком Академии наук СССР к 60-летнему юбилею в декабре 1939 г., т.е. через 30 лет после избрания Марра. За какие научные "заслуги" был избран в академики Сталин, пояснений не требует. А вот научная компетенция Марра всегда оспаривалась, причем не только Сталиным в 1950 г., но еще раньше научными противниками, а позже и бывшими апологетами. Но были и те, кто всегда считал Марра гениальным ученым. Дело в том, что Марр, и человек, и ученый, был сильнейшим источником межчеловеческих напряжений и фокусом борьбы около идейных и научных противоположностей. Даже сейчас его образ все еще отражает блики уходящей эпохи. При жизни у него был профиль пафосного грузина-рыцаря и лабиринтное мышление античного европейца, забредшего во дворец Минотавра.

Марр заряжал окружающих его людей высочайшим эмоциональным и интеллектуальным напряжением вне зависимости от того, в какой позиции по отношению к его личности или к его научному творчеству они находились. Даже в начале 70-х годов XX в., т.е. спустя более 40 лет после того, как основателя нового "марксистского языкознания" уже давно не было в живых, лингвист И. Е. Аничков с нескрываемым сарказмом писал о своем бывшем кумире: "Н. Я. Марр был подлинным ученым лингвистом-востоковедом, но не исключительно крупным, а рядовым. Языками древнегрузинским и древнеармянским интересовались и серьезно занимались до него и помимо него у нас, а что касается древнеармянского языка, то и исследователи в ряде других стран. В изучение этих языков он не внес ничего общепризнанного принципиально нового. Он не был тонким лингвистом.... При необыкновенно развитой фантазии Н. Я Марр был лишен подлинной творческой научной инициативы. Он был очень честолюбивым. Его не без причины беспокоила мысль, что его могут считать обязанным своим званием академика счастливому случаю. Он захотел быть заслуженно признанным крупным ученым, внесшим в лингвистику важный новый вклад, сделавшим в лингвистике переворот... Не своей более поздней "яфетической


(c) 2003 г.

Илизаров Борис Семенович - доктор исторических наук, профессор, ведущий научный сотрудник Института российской истории РАН, директор Центра документации "Народный архив".

Публикуются фрагменты новой монографии "Сталин в личинах и масках исторических, литературных и иных героев".

стр. 102


теории", а своей исключительно счастливой находке Н. Я. Марр обязан был званием академика" 1 . Человеческое, слишком человеческое просвечивает здесь сквозь иронично- язвительные обороты.

Еще в юные годы Аничков был приветливо встречен академиком, но затем его арестовали, и он просидел в сталинских лагерях девять лет. Ему повезло. Когда в 30-х годах он вернулся в науку, то выяснилось, что разработанное им новое направление "идиоматика" успешно развивается в возглавляемом Марром Институте языков и литератур Запада и Востока (ИЯЛЗВ). Аничков не простил Марру того, что тот не смог или не захотел вступиться за него и нигде официально не упоминал автора идиоматики. Вопрошавшему автору Марр якобы заявил: "Идиоматика - это яфетодология".

Аничков нехотя признал за Марром одну научную заслугу, да и та, намекал он, была делом счастливой случайности. На заре своей карьеры Марр в одном из тифлисских книгохранилищ обнаружил перевод на древнегрузинский язык с древнеармянского не дошедшего до нас в греческом подлиннике неизвестного творения одного из отцов церкви Ипполита Римского (III в. н.э.) "Толкование на Песнь песней Соломона". Вскоре это произведение, переведенное на русский язык, было издано практически во всех европейских странах, а сам Марр получил мировую известность. Затем Императорская академия наук избрала его в свои ряды. Что бы ни думал на этот счет Аничков, но подлинная научная находка настоящего ученого - это не только счастливый случай. Она всегда предопределена его предыдущей жизнью и во многом выстраивает его дальнейшую научную судьбу. А научная судьба ученого - это всегда еще и его человеческая судьба. Наверняка в течение столетий манускрипт Ипполита Римского


1 Аничков И. Е. Очерк советского языкознания. - Сумерки лингвистики. Из истории отечественного языкознания. Антология. М., 2001, с. 445, 446, 447.

стр. 103


попадался на глаза многим, но они как бы его и не видели, так как не понимали, что видят. А Марр это осознал, потому что всей своей предыдущей жизнью был подготовлен к этому прозрению. Видеть и понимать то, что не видит никто, кроме тебя, составляет суть науки в любой области знания. Но при этом необходимо еще доказать другим реальность своего прозрения. Такими доказательствами в области теории языкознания, истории языка и мышления Марр занимался всю свою научную жизнь.

Дело в том, что Марр был виртуозом проникновения в лабиринты контекста культуры, в контексты истории и языка. Он был особым умельцем, совмещающим в своем парадоксальном уме казалось бы несовместимое. Его историко- лингвистическим ассоциациям позавидовал бы любой философ, поэт и мифотворец. На протяжении всей своей карьеры он постоянно демонстрировал сверхинтуитивную мощь ума, логика которого для многих коллег была и осталась до сих пор непонятна, а потому раздражающа и неприемлема. И в жизни он был не как все: говорил, двигался, писал и мыслил в собственном "лабиринтном" пространстве, в котором творил по своим, в чем-то нелепым, а чаще противоречивым законам. Поэтому мало кто из серьезных лингвистов-коллег начала XX в. всерьез принимал его теоретические построения. А в это время историческое пространство Российской империи резко сменилось пространством революции, а за ним пришла слепящая мгла пространства сталинизма. Часто время внутренней жизни человека опережает или отстает от пространства истории общества. И такая нестыковка ведет к трагической несовместимости человека со своим временем в своей стране. Мыслящие люди в России, особенно накануне или после крупных социальных переворотов, очень часто не совпадают, не синхронизируются с ритмом жизни собственного отечества. Мучительное чувство расщепленности толкает некоторых к аутизму, меньшинство - к фронде, а многих к попытке мимикрировать. Неслучайно вульгаризм "перекрасился" (как и сотни других новоязовских словечек и выражений) так широко бытовал в советской публичной терминологии 20-х годов. Марр стал активно "перекрашиваться" в то время, когда был уже вполне зрелым человеком и сложившимся ученым. А постреволюционный российский исторический ландшафт окрашивался во все более и более багровые оттенки.

Похоже, что большую часть жизни Марр испытывал острое чувство несовпадения и дисгармонии. Так было до революции, и так осталось после нее, несмотря на его откровенные попытки мимикрировать, слиться с ее интеллектуальным и духовным фоном. Ситуация осложнялась тем, что в научном мире он всегда находился на отшибе, поскольку как ученый Марр представлял собой редкий и сомнительный для большинства трезвомыслящих коллег тип "научного мага" и "ворожея".

При жизни он "колдовал" и "ворожил" над своей "яфетической теорией" так, что для некоторых на всю жизнь становился божественным логопедом, дарующим немому прачеловечеству осмысленную выразительность жеста, членораздельный язык и зачатки мышления. Но другие за это же научное колдовство презрительно приравнивали его к шарлатанам и мошенникам подстать средневековым алхимикам, претендующим к тому же на дар левитации. И он действительно обладал способностью "взлетать" над миллионами лет человеческой праистории или же искусно делать вид, что владеет таким даром. Он позволил себе открыть человечеству (а может быть попросту придумал для него) четыре (не больше и не меньше!) самых первых членораздельных слова, из косноязычного лепета которых сложились, по его мнению, все смыслы и все языки мира. "Элементов всего-навсего четыре", - толковал он непонятливым. - "Объяснения их числа приходится искать в среде возникновения, технике входившего в состав коллективного магического действа пения... Нам эти четыре элемента доступны в многочисленных закономерностях, из которых для четырех элементов выбраны как условное наименование четыре их формы, по одной для каждого элемента: сал, бер, нон, рош" 2 .


2 Марр Н. Я. Язык. - Там же, с. 181.

стр. 104


Ну как здесь не вспомнить захватывающе таинственную древнейшую библейскую историю о пире во дворце нечестивого царя Валтасара, из стены которого "вышли персты руки человеческой и писали против лампады на извести стены чертога: ...мене, мене, текел, упарсин" (Дан., V, 5, 25). Тогда начинающий пророк Даниил, наделенный, как и Марр, особо проницательным лингвистическим даром, с легкостью расшифровал послание Бога, также состоящее из четырех таинственных "словоформ". Для нас остается неизвестным - было ли Марру откровение свыше или он своим гениальным слухом ученого-лингвиста каким-то образом уловил в современном общечеловеческом многоязычном "реве" эти первичные комплексы, эти первоэлементы, эти четыре словоформы, якобы породившие все мыслимые слова. Ни он, ни его последователи не смогли толком объяснить, из какой языковой толщи и каким способом их извлекли на поверхность современности. Сам Марр давал такие очень туманные разъяснения: "Выбор сделан по созвучию с известными племенными названиями, в состав которых они входят без изменения или с позднейшим частичным перерождением, именно "cap-мат" - "сал"(А), "и-бер" - "бер"(В), "ион-яне" - "ион"(С), "эт-руск" - "рош" (D)". Из комбинаций и смысловых эволюции этих "первоэлементов" Марр мог вывести эволюционные цепочки любого слова с любым значением и практически любого живого или мертвого языка. Причем каждый, и посвященный и не посвященный, наблюдавший со стороны эту лингвистическую алхимию, волей-неволей подпадал под ее чары. И о чем бы потом еще не писал Марр, но именно из-за этих поистине волшебных слов для лингвистов, не поддавшихся заклинаниям "мага", он был и навсегда остался крикливым выскочкой и политиканом, на старости лет лебезящим перед новой большевистской властью, самовлюбленным шарлатаном и мистификатором подстать агроному-академику Трофиму Лысенко или шарлатану- микробиологу Ольге Лепешинской 3 . В современной библиотеке Сталина трудов Лысенко я не обнаружил, но сочинения Лепешинской, а также Марра и некоторых других известных лингвистов и психологов представлены.

Каким-то непостижимым способом свою лингвистическую "алхимию" Марр сумел преобразовать в романтическую научную концепцию, в так называемую "палеонтологию речи", которая заворожила не только энтузиастов-дилетантов, но и некоторых маститых ученых. С помощью этих самых четырех словоформ Марр разработал целое направление, по своему методу и смыслу прямо противоположное традиционному на начало XX в. методу "сравнения языков и выявления в них регулярных звуковых соответствий" 4 . В качестве основы Марр взял не эволюцию отвлеченного от смысла звука- слова, его частей, т.е. фонетику, а эволюцию в человеческом обществе смысла нарекаемого словом предмета и смысла действия с этим предметом. Тем самым Марр исходил из социальной значимости предметной деятельности человека, из исторической функции предмета в обществе и прослеживал эволюцию этой функции в языке. Так марровская "палеонтология речи" стала по существу одной из первых попыток социального подхода в языкознании, когда слово и сама речь рассматриваются как своеобразное эволюционирующее в обществе "орудие труда". Другое дело - насколько удачна была эта попытка и как оценивать ее в наше время? Но, как известно, в науке сама постановка вопроса может быть иногда плодотворнее натужных ответов.

Нельзя сказать, что Марр был одинок. Одновременно с ним и помимо него "орудийную", социально-историческую концепцию происхождения речи, мышления и психики, как знаковой деятельности человека, развивал в те же годы выдающийся советский психолог Л. С. Выготский. Он умер молодым и даже в том же, как и Марр, 1934 г. и также своей смертью. Но в отличие от исследований Марра, которые тогда же были официально признаны выдающимися и "марксистскими", замалчивание, шельмование и обворовывание научного наследия Выготского начнется одновре-


3 См., например: Алпатов В. М. История одного мифа. Марр и марризм, М., 1991, с. 33, 65.

4 Там же, с. 14.

стр. 105


менно. Почему новая власть и Сталин, беспардонно вторгаясь в сложнейшие и запутаннейшие научные проблемы и теории, одни из них признавали "буржуазными" и "лженаучными", а другие "марксистскими" и прогрессивными, т.е. своими? Несмотря на огромное количество исследований, посвященных истории советской науки, особенно гуманитарной, тема: Сталин и наука, да и сам процесс вульгаризации общественных наук тоталитарной властью, таит в себе много загадочного и непонятного.

Недаром одним из титулов Сталина был - "корифей науки". Он действительно старался быть разносторонним человеком. Даже среди нынешних остатков его библиотеки встречается много книг, относящихся к самым различным научным сферам. В частности, я нашел там несколько разрозненных изданий по психологии и педологии (детской психологии), хотя при жизни владельца библиотеки их было наверняка гораздо больше. Еще в 1925 г., формируя свою библиотеку, Сталин выделил в ней с десяток научных рубрик. И хотя там нет специальной рубрики "лингвистика" или "языкознание", особую рубрику для книг по "психологии", куда, похоже, вошли издания и по языкознанию, он выделил 5 . Сейчас в его библиотеке сохранились: журнал "Вопросы изучения и воспитания личности. (Педология и дефектология)", выходивший под редакцией академика В. М. Бехтерева, N 1, 2 - 3 за 1926 г., сборник статей "Психология и марксизм" под редакцией проф. И. Н. Корнилова и книга А. Ф. Лазурского "Психология. Общая и экспериментальная" (Л., 1925), с предисловием Л. С. Выготского. Последняя книга никогда не была даже пролистана Сталиным, так как до сих пор ее страницы не разрезаны. Наряду с этим сохранилось и несколько изданий по языкознанию. Чтобы ненароком не ввести в заблуждение современного читателя, отмечу, что, несмотря на известную близость исходных воззрений Выготского и Марра, труды первого на порядок выше по глубине и обоснованности выводов и признаны ныне всем научным сообществом. Имя Выготского упоминается здесь (как и имена других выдающихся исследователей XX в.) не только для того, чтобы в очередной раз обратить внимание на своеобразие интеллектуальных интересов вождя, но и для того, чтобы показать, что исследования Марра находились в общем русле советской и зарубежной науки такого "ломкого" XX в.

Я не знаю, встречались ли при жизни Сталин и Марр лицом к лицу. Но однажды и тот и другой, не зная друг друга, опубликовали свои самые первые произведения в одной и той же тифлисской газете "Иверия": Марр в 1888 г. научно- популярную статью, Сталин в 1895 г. юношеские стихи. Не знаю, обратил ли Марр внимание на вирши Джугашвили или повзрослевший Сталин прочитал статью Марра, в которой тот страстно обосновывал гипотезу о грузино-семитском языковом родстве 6 . Кроме того, бытовала легенда о том, что в 1905 г. Марр стал очевидцем подавления волнения крестьян в Гурии, район Грузии. Тогда же Марр опубликовал заметку, в которой сочувственно описал эти революционные события и особо отметил выступавшего там большевистского оратора. Кто был этим оратором, Марр тогда не знал. Но после революции были опубликованы воспоминания крестьян- очевидцев, которые утверждали, что перед ними выступал сам Сталин. Таким образом получалось, что судьба пророчески заочно несколько раз сводила их, этих двух будущих "корифеев" науки и марксизма, тогда, когда они еще и не догадывались о великой предопределенности сплетения таких непохожих судеб. И действительно, когда один и тот же человек раз за разом пересекает твой жизненный путь, то невольно начинаешь искать в этих случайных пересечениях скрытый промысел.

Историю о гурийском восстании постоянно муссировали последователи Марра. Даже в 1949 г. ее вновь публично воспроизвел лингвист Н. Ф. Яковлев, один из самых верных и, по признанию современных исследователей, самых талантливых его


5 Илизаров Б. С. Тайная жизнь Сталина. Портрет на фоне его библиотеки и архива. К историософии сталинизма. М., 2002, с. 153.

6 Марр Н. Я. Избранные работы, т. 1 - 3. М. -Л., 1934, т. 1, с. 14 - 15.

стр. 106


учеников 7 . Сам Сталин о своем участии в гурийских событиях в официальных изданиях не упоминает. Но он никогда не препятствовал распространению самых фантастических историй, как, возможно, и этой, если только они были ему полезны. Напомню, что в сталинские времена бытовала похожая легенда о том, как до революции в городе Гори семинарист Сталин и начинающий пролетарский писатель М. Горький стояли в одной толпе, наблюдавшей казнь через повешение. Горький, как и Марр, поведал об этом тогда же в газетах. И таких полуправдивых преданий в апокрифических биографиях Сталина великое множество. Ему так хотелось, чтобы его ординарный дореволюционный образ добрал, пусть и задним числом, блеска судьбоносных встреч и предзнаменований. Не исключено, что и эта гурийская легенда сыграла свою роль в благосклонном отношении Сталина к Марру.

Но достоверно известно, что трижды их судьбы все же пересеклись: в 1930, 1932 и 1950 гг. Первый и второй раз это произошло, когда оба были живы. Впрочем, и тогда они пересеклись всего лишь "по касательной".

МАГИЯ "НОВОГО УЧЕНИЯ О ЯЗЫКЕ"

До последнего времени исследователи строили предположения о том, общались ли когда-нибудь Сталин и Марр 8 . Документы архива Сталина безоговорочно указывают на то, что общались, хотя бы письменно. В начале 1932 г. Марр обратился к Сталину с просьбой об аудиенции. Просьба была не случайной. К этому времени Марр уже "по праву" мог претендовать на политическое признание генеральным вождем СССР, т.е. Сталиным, своей роли в качестве "малого" отраслевого вождя в области языкознания. Сталин 20 января того же года вежливо отказал ему в немедленном приеме, сославшись на занятость. Таким образом, в 1932 г. подтверждения официального посвящения в научные вожди непосредственно главным вождем почему-то не состоялось. Марр, не скрывая обиды, написал Сталину из Ленинграда, где он жил и трудился, записку на бланке Института народов Востока. Это было странное по стилю, да и по смыслу послание:

"Многоуважаемый Иосиф Виссарионович!

Премного благодарен за ответ. Ваше предложение, конечно, вполне устраивает. Я буду ждать. Могу себе представить, как Вам дорога каждая минута, когда я потерял представление о времени, только в первобытном обществе, не различавшем еще утра и вечера, иначе как по производству, связанному с тем или иным отрезком времени без представления еще об его длительности. У Вас, однако, время расходуется на дело, на строительство, а у меня на отвлекающие от и теоретического и практического технически и общественного научного дела, беспрестанные разговоры в комитетах, подкомитетах, совещаниях и т.д.

С неизменным уважением и товарищеским приветствием

Марр" 9 .

Вскоре, так и не дождавшись приема, академик Марр умер. Буквально перед смертью ему в знак официального признания вручили орден Ленина, высшую государственную награду того времени. Но "своим" Сталин официально признал Марра несколько раньше, в 1930 г., позволив выступить на XVI съезде партии.

Высокопарный тон письма Сталину не только преисполнен чувства собственного достоинства и даже какой-то ходульной величавости, но оно еще и написано не очень вразумительно с точки зрения общепринятого документописательства. На-


7 Яковлев Н. Ф. Академик Н. Я. Марр как гражданин и ученый (к 15-летию смерти). - Уч. зап. Кабардинского научно-исследовательского института при Совете министров Кабардинской АССР, т. V. Нальчик, 1949, с. 21; Алпатов В. М. Указ соч., с. 160.

8 См. Алпатов В. М. Указ. соч., с. 94.

9 Российский государственный архив социально- политической истории (далее - РГА СПИ), ф. 558, оп. 11, д. 773, л. 45.

стр. 107


помню, пишет крупнейший российский специалист в области языкознания, а его конструкции русских предложений способны смутить не только грузина-вождя, ревниво относящегося к неродному русскому слогу, но и коллег языковедов. Смысл кажется ясен, но стиль витиеватый и путанный демонстративно тормозит понимание, причем так, что читатель не сразу осознает, каким образом одной-двумя фразами его закидывают из сталинского настоящего в какую-то самую далекую прорву прошлого, затем, как головой в грядку - вновь сажают в бытие настоящего, но не дав укорениться и там, швыряют в будущее. В нескольких строчках письма перемешаны времена и субъекты: и вчера, и утро, и завтра, и минута; вождя, автора, древнейшего примата, для которого, между прочим, время оказывается "неразличимо". В этом письме, в его стилистике, как и в большинстве научных трудов, содержится загадка личности Марра, его литературного стиля и квинтэссенция "яфетической теории". В нем итог магии его исторических построений и фантастических по своей смелости языковых и семантических реконструкций. Марр действительно жил в своем, в особо преувеличенном интеллектуально и эмоционально мире. Его верная ученица, но не научный последователь О. М. Фрейденберг вспоминала о первой встрече: "Я поняла в тот день, что ум у него отвлеченный и дальнозоркий и что очень близко лежащих перед ним предметов он без очков не видит" 10 . Да, но если даже очень пристально вглядываться в пустоту, то и "очки" не помогут. Что же видел Марр в неоглядной научной дали, в ее "яфетических зорях" (выражение Марра) и в своих ближайших политических окрестностях? Последуем за его взглядом.

И все же странно, что Сталин так холодно отстранил от себя в 1932 г. пусть самовлюбленного выскочку, но все же академика, одного из первых признавших советскую власть как свою, которому искренне не раз рукоплескала и старая императорская, и новая советская академия. Думаю, уже тогда, приняв политическую услужливость старого академика и поняв, что некоторые его выводы могут быть использованы в тогдашней политической доктрине, Сталин плохо понимал или совсем не понимал его научную концепцию в целом, не воспринимал его литературный стиль, и тем более - его невыносимо высокомерный тон. В своих устных выступлениях Марр нередко говорил о себе в третьем лице и в превосходных степенях. Говорить о себе как о "нем", о Сталине все чаще позволял себе и вождь. Марр, объявив себя марксистом, позволял себе печатно не соглашаться с Энгельсом по одному из самых фундаментальных вопросов исторического материализма: о времени возникновения классов и классового общества(!) 11 . Сталин отважится на критику некоторых взглядов Энгельса (в частности на русскую дипломатию) только несколько лет спустя. Но, несмотря на огромное самомнение, старый академик, заявивший, что он наконец-то создал новое "марксистское" учение о языке и мышлении, был полезен для новой сталинской власти и, чем черт не шутит, возможно действительно способен дать то, что обещает.

В конце 20-х - начале 30-х годов Сталин уже в полную силу уверовал в свою политико-государственную гениальность, но пока еще не претендовал на все сферы человеческих знаний. В те времена он, как подлинный недоучка, был еще легковерен. В тех областях, в которых не разбирался совсем, готов был поддержать многое и многих, если это выглядело политически целесообразно или экономически заманчиво. Но когда выяснялось, что он обманывался, расправа наступала неизбежно. Она наступала и в том случае, если в его сознании новая догма брала верх над старой, даже если очередное "новое учение" было абсолютно несостоятельным.

По дореволюционным и советским меркам научная карьера Марра была вполне успешной. Он был сыном грузинки и шотландца-садовода, работавшего по найму у богатого грузинского князя. Плодотворность "скрещивания" различных ботаничес-


10 Фрейденберг О. М. Воспоминания о Н. Я. Марре. - Сумерки лингвистики, с. 429.

11 Марр Н. Я. Избранные работы, т. 3, с. 75.

стр. 108


ких культур, а также "схождение" столь разных человеческих культур и языков Юга и Севера, Востока и Запада в самом Марре, без сомнения, повлияло и на его характер и на научные воззрения. Мысль о плодотворности скрещивания ("схождении" и "расхождении") народов и языков самых отдаленных регионов и древнейших культур Земли стала одной из фундаментальных в его будущей теории.

Помимо грузинского Марр хорошо овладел армянским и греческим языками и несколькими местными наречиями. Он окончил Петербургский университет сразу по четырем разрядам восточных языков, т.е. изучил десятка полтора семитских, тюркских, индоевропейских наречий. В конечном счете он овладел не менее чем 60 - 70 живыми и мертвыми языками 12 . Еще до революции, помимо находки упоминавшегося древнего манускрипта, сделал открытия, имевшие сами по себе мировое значение. На территории Армении возглавлял археологические раскопки в районе озера Ван и древних городов Гарни и Варнак, изучал памятники Урарту и Ассирии. Постоянно организовывал лингвистические и этнографические экспедиции в различные части страны, Европы и Азии. Из Палестины привез древнейшие грузинские и армянские христианские рукописи. Каждая его экспедиция и научная работа, написанная на основании собранного лингвистического и археологического материалов, становились сенсацией и превращалась в предмет ожесточенных споров и нередко насмешек. Но в общем и целом его археологические и лингвистические изыскания, очень романтичная и смелая "яфетическая" концепция получили в российских дореволюционных научных кругах если и не одобрение, то исследовательскую поддержку. До конца своей жизни к Марру очень доброжелательно относился тогдашний глава Академии наук историк-востоковед С. Ф. Ольденбург. Его поддержал и новый глава академии А. П. Карпинский, ученые и деятели культуры имевшие мировые имена: И. Ю. Крачковский, В. М. Алексеев, физик А. Ф. Иоффе, поэт В. Я. Брюсов и др. 13 Но и среди тех, кто не принимал его, были не менее известные и достойные люди. И такое разноречивое мнение о личности неординарного ученого и о его взглядах есть норма научной жизни, при условии конечно, что сама жизни подчиняется общечеловеческим нормам.

Накануне революции Академия наук уже лет десять как издавала основанную Марром серию "Материалы по яфетическому языкознанию", где печатались не только произведения основоположника, но и труды его научных последователей и учеников. Так что "яфетическая теория" не есть плод радикальных, "левацких" загибов по типу пролеткультовских, о чем через 50 лет безапелляционно заявит Сталин и как до сих пор думают некоторые наши современники 14 .

Первоначально Марр сформулировал яфетическую теорию для доказательства родства грузинского и иберийско-кавказских языков с семитскими языками. Тогда Марр постоянно подчеркивал родственность грузинского и армянского языков и их связь с древнееврейским, в том числе с арамейским, и арабским языками. В дореволюционные годы он частично находил сочувственное одобрение не только у светских академиков, но и в среде православных ученых-теологов, так как его построения подкрепляли ветхозаветные представления о родственных связях некоторых кавказских и восточных народов.

Марр знал и любил историю и культуру своего Кавказа. Подобно древним грекам с их Колхидой и Прометеем или древним иудеям с их праотцем Ноем и ковчегом, причалившим к вершине горы Арарат, Марр считал седой Кавказ одним из древнейших центров земного мироздания и человеческой культуры. Позже он навязчиво предлагал научному сообществу переименовать "индоевропейскую" семью народов в "прометеидскую", а вновь им открытое языковое семейство предложил именовать


12 Филин Ф. П. Мой путь в науке. - Сумерки лингвистики, с. 514.

13 Алпатов В. М. Указ. соч., с. 54.

14 Звегинцев В. А. Что происходит в советской науке о языке. - Сумерки лингвистики, с. 475.

стр. 109


"яфетическим" (по имени одного из трех сыновей Ноя Яфета). Он смело приводил к единству и древнегреческий и древнееврейский миры и языки: библейский рай Адама - к "золотому веку" Гесиода, имя праотца Яфета - к имени отца Прометея Апету (Иапету) 15 . И это тогда, когда в западноевропейской науке больше предпочитали рассуждать о враждебной несхожести семитского и арийского "духа".

Конечно же, до революции Марр ни слова не говорил о том, что он идейный последователь К. Маркса и приверженец исторического материализма. Но в октябре 1917 г. неожиданно для многих стал членом Петроградского совета, возглавлявшегося Л. Троцким, там он повстречался со многими видными большевиками. Тогда же он стал и председателем Центрального совета научных работников. Вскоре после окончания гражданской войны Марр в отличие от многих академиков старой формации окончательно попытался стать своим для новой власти. И дело здесь было не только в карьеристских замыслах. Как и многие лояльные к власти ученые, он без всяких научных и дополнительных политических ухищрений занимал в то время с десяток различных должностей и возглавил несколько крупных научных учреждений. До начала 30-х годов крупные ученые помимо идеологического прессинга не испытывали еще того административного давления со стороны власти и не переживали того страха, который стал обыденностью в последующие десятилетия. Марр добровольно и сознательно не просто пошел на сотрудничество с советской властью, а демонстрировал поиски стыковок своей дисциплины и научной концепции с идеологией и политической практикой нового строя.

Не один он сознательно стремился к такому сотрудничеству. В различных областях знания, в том числе и в лингвистике, то и дело появлялись свои добровольцы "марксистского" направления. Но признавала или нет новая власть того или иного деятеля и то или иное направление "марксистским", т.е. своим, во многом зависело от расстановки политических сил, а точнее от положения крупных политических фигур, поддерживавших их. Падение того или иного партийного вождя вело за собой низвержение очередной "деборинщины в философии, рубинщины в политической экономии, переверзевщины в литературоведении и др." 16 Только на рубеже 20 - 30-х годов Марра признали за своего, и только после того, как его признал сам Сталин. Н. И. Бухарин, который тогда был еще в полной политической силе и числился в союзниках Сталина, писал о Марре: "При любых оценках яфетической теории Н. Я. Марра необходимо признать, что она имеет бесспорную огромную заслугу как мятеж против великодержавных тенденций в языкознании, которые были тяжелыми гирями на ногах этой дисциплины" 17 . Но именно эта "антивеликодержавность" "яфетической теории", которую точно подметил Бухарин, послужит главной, но скрытой причиной ее низвержения Сталиным после войны.

Еще до окончательного оформления "нового учения о языке" А. В. Луначарский уже называл Марра "самым великим из ныне живущих в мире филологов". Не менее восторженно о нем отзывались М. Н. Покровский, В. М. Фриче и др. В 1928 г. в "Правде" к 40-летнему юбилею научной деятельности Марра появилась в высшей степени хвалебная статья Покровского. Тогда он даже поставил Марра на одну доску с Энгельсом: "Если бы Энгельс жил между нами, теорией Марра занимался бы теперь каждый комвузовец, потому что она вошла бы в железный инвентарь марксистского понимания истории человеческой культуры". Цитата из статьи Покровского была воспроизведена в т. 65 первого издания Большой советской энциклопедии, который до сих пор хранится в архиве- библиотеке Сталина. Ему же принадле-


15 См. Марр Н. Я. Лингвистически намечаемые эпохи развития человечества и их увязка с историей материальной культуры. - Избранные работы, т. 3, с. 49.

16 Филин Ф. П. Борьба за марксистско- ленинское языкознание и группа "языкофронт". - Сумерки лингвистики, с. 115.

17 Бухарин Н. И. Методология и планирование науки и техники. М., 1989, с. 81.

стр. 110


жат и три вертикальные карандашные отметины возле этих строк на полях раздела, посвященного "яфетической теории" Марра.

Но только в 1930 г. на XVI съезде партии Марр был окончательно возведен в ранг "малого" вождя в своей науке. В науке он действительно был революционером, со всеми положительными и отрицательными сторонами, свойственными радикально мыслящему ученому. Именно поэтому не только для Бухарина, но и для многих других крупных революционеров-большевиков 20-х годов Марр был своим не столько по общему делу, сколько по духу. И для Сталина он легко должен был стать своим сразу в трех качествах. Во-первых, по политическим склонностям, во- вторых, по происхождению (земляк), в-третьих, по своим радикальным научным взглядам. Среди действительных членов Императорской академии наук выходцы с Кавказа были все же редкостью. Марр был единственным академиком, полностью посвятившим себя истории, культуре и языкам Грузии. Набиравший же силу вождь никогда не забывал о своих корнях и все чаще опирался на своих земляков.

В послереволюционных научных изысканиях Марр, довольно причудливо приспосабливая марксистскую терминологию, пытался опереться на философию истории марксизма с его экономическим и формационным учениями. Еще до революции он сделал отчаянную попытку фундаментально дополнить господствовавший в мировой лингвистике компаративистский (сравнительно-исторический) метод исследования и основанное на нем учение о языковых семьях. Уже лет 100 как установилось мнение, что каждая семья языков, например хамитская (индоевропейская), состоит из родственных групп языков (романские, германские, славянские, кельтские, санскритские и др.), а все они восходят к одному гипотетическому языку-предку. Та же схема применялась и к другим языковым семьям, например к семитской. Она оставляла открытым вопрос о том, произошли ли семьи из единого общечеловеческого праязыка или каждая семья языков испокон веков имела своего особого предка. Не давала она прогнозов и на будущие времена: будет ли продолжаться дробление семей или же они в конечном счете сольются в единый язык? Марр одним из первых решил заполнить этот пробел. При этом он попытался учесть не только достижения современной ему лингвистики, но и других наук (этнологии, палеоантропологии, археологии, фольклористики, истории), связав их с марксистскими моделями развития человека общественного. Теперь бы мы сказали, что Марр был пионером и системного подхода.

Библейская традиция говорила о том, что человеческий род и его язык восходят к единому праотцу Адаму. И только во времена строительства Вавилонской башни ближайшие потомки сыновей Ноя, люди, были наказаны за чрезмерную гордыню разделением и смешением языков. Открытия палеоантропологов, сделанные к 20-м годам XIX в., продлили историю человеческого рода до 1 - 3 млн. лет. Они все более склонялись к полицентрической модели происхождения отдаленных предков современного человека. К. Маркс, говоря о поэтапном (формационном) развитии человеческого общества, прогнозировал скорое всеединство коммунистического человечества, из чего вытекала и необходимость единого языка. Маркс, Энгельс и некоторые марксисты - Лафарг, Каутский, Ленин, Бухарин и другие - говорили о двух культурах и разных классовых языках внутри одного общества, одной формации. Марр попытался все это аккумулировать в "новом учении". Однако, будучи сложившимся ученым, он был связан своими давними, еще дореволюционными "библейскими" моделями и воззрениями. Пришлось и их вписывать в "новое учение о языке".

Без сомнения, по своему первоначальному импульсу "яфетическая теория" была прямым развитием библейской традиции. Поскольку европейская лингвистика XIX в. говорила главным образом о двух языковых семьях: семитской и хамитской (по именам старших сыновей Ноя - Сима и Хама), Марр приступил к поиску следов еще одной библейской семьи, ведущей свое происхождение от третьего сына - Иафета (Яфета). А так как некоторые языки народов Кавказа отличались своеобразием и были еще практически не изучены, Марр именно там без труда нашел отдаленных

стр. 111


отпрысков Яфета (грузин, армян), затем подыскал им "родственников" и среди древних народов Востока ("халдеев", хеттов, египтян-коптов и др.), а также и тех современных народов, языки которых не вписывались в модели "индоевропеистики". Так к яфетическим языкам были причислены языки басков, коми, мордвы, вершиков (Памир), языки некоторых африканских народов. До революции Марр в соответствии с библейской "моделью" подчеркивал отдаленное родство, но и самостоятельность яфетической группы языков по отношению к языкам семитских и хамитских семей. Обратим внимание на то, что до сих пор в теологической христианской литературе используется несколько модифицированный "библейско-марровский" (ностратический) принцип классификации языков и народов 18 . Когда же Марр стал пересматривать библейскую модель в марксистском, "стадиальном", духе, он заговорил уже о том, что речь идет не о замкнутых "семьях", а об общечеловеческом единстве глоттогонического (языкотворческого) процесса и о последовательных стадиях развития общечеловеческого языка.

Яфетическая группа была объявлена пережитком одной из древних стадий развития языка в целом. Семитская и индоевропейская группы - высшие стадии. В результате у него сложилась такая модель:

1. Языки системы первичного периода (китайский и примыкающие к нему по строю), у которых обнаружено "наличие окаменелостей в письменной речи".

2. Языки системы вторичного периода (угро-финские, турецкие, монгольские).

3. Языки системы третичного периода ("пережившие яфетические языки", хамитские - ближневосточные и дальнеафриканские).

4. Языки системы четвертичного периода (семитические, "прометеидские" (индоевропейские) 19 .

По этой схеме выходило, что живые языки более ранних этапов являются менее совершенными, "пережиточными" формами единого глоттогонического процесса, по аналогии с пережитками ранних стадий единого производственного процесса общественно-экономических формаций. А в качестве переходной формы от яфетической группы к индоевропейской Марр называл русский и славянские языки. Он отчетливо видел, как их прямые предки древние сарматы и скифы "вместе с иберами и ионянами-яфетидами выступают скульптурно в славянах" 20 .

Позже Марр дополнил схему еще одним древнейшим этапом. Опираясь на марксистское воззрение о роли руки, труда и частной собственности в развитии цивилизации, он заявил, что на самом раннем этапе господствовала ручная, кинетическая речь, в которой участвовала и мимика, теснейшим образом связанная со способом "ручного" трудового процесса. Тем самым он вступил в очередное противоречие с христианской традицией, восходящей к гностическим строкам Евангелия от Иоанна: "В начале было слово" (Ин 1, 1). С развитием кинетической речи, утверждал Марр, синхронно начался процесс вычленения сознания человека из природной среды и его дифференциация. (Отсюда фраза Марра из письма Сталину о "первобытном обществе, не различавшем еще утра и вечера, иначе как по производству, связанному с тем или иным отрезком времени без представления еще об его длительности".) Лишь на более поздних этапах кинетическая речь сначала сосуществует, а затем вытесняется линейной звуковой речью и т.д. Несмотря на насмешки, которыми Марр был удостоен и при жизни и, особенно, в период разгрома "марризма" в 50-е годы XX в., в этих воззрениях ни тогда, ни сейчас он был не одинок. Похожих взглядов придерживались крупнейшие этнологи того времени: эволюционисты - Л. Г. Морган, Э. Б. Тейлор, Л. Леви-Брюль, физиолог В. Вундт, философ Э. Кассирер, а позд-


18 Азбука христианства. Словарь-справочник важнейших понятий и терминов христианского учения и обряда. М., 1997, форзац.

19 Марр Н. Я. Почему так трудно стать лингвистом-теоретиком. - Сумерки лингвистики, с. 195.

20 Марр Н. Я. Об яфетической теории. - Избранные работы, т. 3, с. 27.

стр. 112


нее не менее знаменитые структуралист К. Леви-Строс, академик Вяч. Вс. Иванов и другие. А лет за 200 до них Дж. Вико писал в своем "Основании новейшей науки об общей природе наций", что первым языком был "немой язык посредством знаков или тел, имевших естественную связь с идеями, которые они должны были обозначать" 21 . Как известно, Вико был одним из тех авторов, на которых позже опирались и Маркс, и Энгельс, и Лафарг, и другие корифеи материалистического понимания истории. Обратим внимание на то, что у всех указанных авторов речь идет о языке, но не фонетическом (звуковом, членораздельном), а передающем смысл жестами, позой и недифференцированными звуками. В век математических компьютерных языков и информационных технологий расширительное толкование понятия "язык" не кажется странным. В 50-х годах этот пункт теории Марра станет одним из самых любимых для насмешек "корифея науки" (Сталина) и его вольных и невольных последователей.

Пик официальной популярности Марра совпал с выходом в 1930 г. на русском языке классической книги Леви-Брюля "Сверхъестественное в первобытном мышлении", которая также оказалась созвучной некоторым уже сформулированным воззрениям Марра 22 . Пусть и более осторожно, чем Марр, но и Леви-Брюль высказался в пользу первичности кинетической речи, а главное, вслед за Тейлором развивал идеи о единстве эволюционного процесса и о роли "сверхъестественного" и "магического" способа мышления в формировании человеческого разума и цивилизации. Марр восторженно приветствовал книгу Леви-Брюля: "Громаден и в то же время актуален для нас труд одного из скромнейших и при этом наиболее революционно мыслящих для своей общественной среды научных работников современной Франции - Леви-Брюля. В предлежащей работе в целом изменчивость мышления обнажена с ослепительной яркостью". С 1930 по 1934 г. "труд-магический" этап в становлении мышления и языка человечества стал любимым пунктом в построениях Марра и очередным пунктом будущих развенчаний.

Марр одним из первых попытался обозначить связь в происхождении языка и мышления. Опираясь на воззрения Тейлора и исходя из факта палеоантропологического полицентризма, он заявил, что на древнейших этапах все языки возникали по единым законам мышления вне зависимости от географии и исторических условий. И это утверждение не лишено логики. Если человечество как вид возникает одновременно и в разных частях ойкумены, то и зачатки языка и мышления (эти важнейшие признаки человеческого рода) действительно должны возникать одновременно и по одним законам. Если же это не так, то теория полицентризма не верна. Но далее Марр утверждал - языки возникали в каждом регионе земли независимо друг от друга и из тех самых четырех "элементов", которые якобы и обеспечили их разнообразие и всеединство. Затем, пройдя определенные этапы "схождения" и "расхождения" (скрещивания), человечество пришло к современному состоянию с его языковыми семьями. В будущем неизбежен процесс слияния всех языков в единый общечеловеческий. До конца своих дней Марр постоянно менял и что-то дополнял в этих построениях, что также вызывало недоумение и раздражение коллег-оппонентов. Приспосабливая свое "новое учение" о языке к учению об общественно- экономических формациях и к классовому подходу, Марр и его последователи легко обнаружили резкие, революционные сломы в лексике и семантике языков революционных эпох и даже их внутренние расслоения.

Человек - тончайший инструмент времени. Его слух и мышление моментально подмечают любую дисгармонию в окружающем мире. Наблюдая как бы со стороны


21 Вико Дж. Основания новой науки об общей природе наций. - Философия истории. Антология. М., 1995, с. 31.

22 Леви-Брюль Л. Сверхъестественное в первобытном мышлении, [б.м.], 1930. Книга Тейлора "Первобытная культура" впервые вышла на русском языке в 1872 г.

стр. 113


жизнь языка и общественного сознания, он способен предчувствовать назревающие тектонические сдвиги в положении веками складывавшихся социальных слоев и классов. Так история, язык и социальная психология начинают сходиться в самых чувствительных точках человеческой цивилизации - в революционных эпохах. Это "схождение" подметили еще классики марксизма, но первым, кто рассмотрел проблему в целом, был Поль Лафарг.

Еще в середине 20-х годов, когда Сталин только начал систематически формировать свою личную библиотеку в Кремле и на даче в Зубалове, он, обдумывая ее будущую структуру, в числе персональных рубрик предусмотрел специальную и для книг Лафарга 23 . В ранних послереволюционных работах и речах вождя имя Лафарга встречается часто, так как философские и публицистические произведения известного теоретика входили в круг чтения образованного социал-демократа и марксиста. Позже Сталин хотя и не запретил книги Лафарга, но объявил его "оппортунистом", при случае критиковал публично, а после войны произведения Лафарга уже не переиздавались. Сейчас в библиотеке Сталина сохранилось шесть наиболее известных книг и брошюр Лафарга и три тома его собрания сочинений, выходившие с 1925 по 1931 г. На всех книгах есть штампы его личной библиотеки, а на первых страницах его рукой простым карандашом указана рубрика: "Социализм". Только на одной из них - "Исторический материализм Маркса" (Иваново- Вознесенск, 1923) - Сталин указал иную рубрику: "1) Маркс". Других помет вождя на сохранившихся в библиотеке произведениях Лафарга я не обнаружил.

В третьем томе сочинений Лафарга было опубликовано известное произведение: "Французский язык до и после революции. (Очерки по истории происхождения современной буржуазии)". В те же 30-е годы оно под названием "Язык и революция" несколько раз переиздавалось отдельной брошюрой и считалось классическим марксистским произведением на заявленную тему. Последователи Марра часто ссылались на Лафарга 24 , а некоторые фразы из этой работы стали афоризмами. Например: "Язык, подобно живому организму, рождается, растет и умирает. В течение своего существования он проходит ряд эволюции и революций, ассимилируя и отбрасывая от себя отдельные слова, выражения, грамматические формы" 25 . Или еще более известное в те времена высказывание: "Подобно тому, как растение не может быть вырвано из своей климатической обстановки, точно так же и язык неразрывно связан со своей социальной средой" 26 . Основной пафос работы Лафарга свелся к тому, что революционная эпоха во Франции (1794 - 1831 гг.) породила огромное количество новых слов и выражений, неизвестных предыдущим временам. Лафарг пишет о том, что разные академические словари зафиксировали от 336 до 11 тыс. новых слов, новых технических терминов и новых значений. Аристократы и консервативно настроенные публицисты подняли шум по поводу того, что "словарь осквернен словами, заимствованными из жаргона, игорных и воровских притонов, кабаков ...гиперболами портных, парикмахерских... языком уборщицы, проститутки, прачки, оскорбительными для национального характера" 27 . Можно подумать, что речь идет не о французской печати и французском языке конца XVIII - начала XIX в., а о русском языке послереволюционной эпохи 1917 - 1927 гг. или о российской действительности постперестроечного периода. Лафарг же вполне разумно связал изменения в языке с выходом на первые роли представителей нового класса


23 Илизаров Б. С. Указ. соч., с. 224 - 225.

24 Лафарг П. Язык и революция. Французский язык до и после революции. Очерки происхождения современной буржуазии. М. -Л., 1930.

25 Лафарг П. Сочинения, т. 3. М. -Л., 1931, с. 211. - Российская государственная общественно-политическая библиотека, Отдел редких книг, Библиотека И. В. Сталина.

26 Там же, с. 213.

27 Там же, с. 215.

стр. 114


(буржуазии) и с началом господства его политического, профессионального, разговорного языка и жаргонов.

Марр, как и все его современники, без труда обнаружил, что старый царский мир подвергся коренной ломке не только в результате Февральской и Октябрьской революций, а также гражданской войны. Еще большая "перестройка" (это слово из сталинского лексикона того времени) развернулась в эпоху индустриализации, коллективизации, экономического и физического уничтожения целых классов и социальных слоев. На месте старого мира начали возводиться конструкции совершенно иной экономической и общественной формации. В процессе гражданской войны и последующих преобразований старое общество было полностью деструктурировано. Тогда же были сознательно уничтожены старые классы и сословия, государственные учреждения и общественные институты. В межвоенный период народились, а точнее инженерно были "сконструированы" благодаря Сталину новые "классы" ("российский пролетариат", "колхозное крестьянство", "трудовая интеллигенция" и т.д.) и соответствующие им отрасли народного хозяйства и государственные институты. Ломка и перестройка общественного здания была настолько радикальна, что люди старшего поколения, сформировавшиеся еще в дореволюционном обществе, после гражданской войны вдруг почувствовали себя на чужбине, в другой стране. Они оказались среди людей, которые одевались, вели себя и даже жестикулировали совершенно иначе. В единый исторический миг у этих "новых советских" людей обнаружились другие этикет и этика, иная мораль, другое видение мира. Они даже говорили на особом языке и мыслили совершенно новыми категориями, новыми понятиями и даже новыми языковыми конструкциями. Язык газет, декретов, афиш, язык публичных речей, художественной литературы и поэзии, партийных собраний, театральных постановок и площадей больших городов стал в течении всего лишь одного десятилетия совершенно иным и даже плохо понимаем теми, кто не хотел воспринимать все эти нововведения. Еще в 1917 - 1918 гг. глубинные сдвиги в русском языке первыми почувствовали (но по-разному выразили к ним свое отношение) два великих поэта - Александр Блок (поэма "Двенадцать", "Слушайте революцию!") и Иван Бунин ("Окаянные дни"). В послереволюционные годы (как и сейчас) вместе с языком стали растворяться и исчезать из общественной жизни целые социальные группы и их языки: церковной и монастырской культуры, великосветской, дворянской, купеческой, царской бюрократической, армейской и даже - городской, мещанской и патриархально-крестьянской. Начали трансформироваться и "расплавляться" даже наиболее консервативные традиционные национальные крестьянские культуры как западных, так и восточных народов СССР. Вроде бы те же самые люди и рождены от тех же отцов и матерей, но иная страна, иные обычаи и правила жизни, иные приоритеты, иные средства их достижения - все новое, все чудное, и для многих сложившихся до революции людей глубоко чуждое. Как будто на давно обжитое место пришел новый народ-варвар, хотя не было никакого завоевания. А все дело в том, что как в начале XX в., так и в его конце в России произошла смена общественно- экономических формаций, что нашло немедленное отражение в языке, мышлении и культуре. Поэтому трудно отказать Лафаргу, Каутскому и конечно Марру в способности чутко прислушиваться к языку революционных эпох 28 .

Многие крупные писатели советского времени: И. Бабель ("Конармия"), М. Булгаков ("Собачье сердце"), А. Фадеев ("Разгром") и другие, - великолепно воспроизвели интонацию, лексику и грамматику "нового" языка новой эпохи. Но наиболее точно уловил дух и конструктивные особенности послереволюционного языка Анд-


28 Хочу вернуть давний долг благодарности - в студенческие годы я дополнительно посещал блистательные семинары ныне покойного А. Г. Волкова на филологическом факультете МГУ. Тогда он предложил мне тему для доклада "Русский язык революционной эпохи" и обратил внимание на проблему: "Марр, история и язык".

стр. 115


рей Платонов. Удивительное дело, но именно в те годы, когда Марр много писал и выступал с высоких трибун, Платонов начал издавать свои первые произведения, герои которых мыслят "труд-магическими" категориями и объясняются на языке, очень напоминающем словесные конструкции языковеда Марра. Никто из исследователей творчества Платонова не обратил пока внимания на это разительное "схождение". Откройте любое крупное произведение Платонова и вы прочтете нечто похожее на ранее цитированное марровское. Герои говорят, а сам Платонов пишет на том же языке, что и академик Марр, хотя говорят и пишут конечно же о разном. Для примера, из великого романа Платонова "Чевенгур": "Он увидел, что время - это движение горя и такой же ощутительный предмет, как любое вещество, хотя бы и негодное в отделку 29 . За недостатком места опускаю демонстрацию других схождений" языков Марра и Платонова. Сталин еще с 30-х годов сразу же невзлюбил Платонова за его невероятный (точнее - невероятностный) язык и "труд- магическое" мышление героев, закинутых парадоксальным мышлением писателя в будущий первобытный коммунизм, время которого воистину "неразличимо". А в нелюбви к Марру за те же грехи Сталин публично признался только в 1950 г.

МАРР НА ПОСТУ "БОЙЦА НАУЧНО- КУЛЬТУРНОГО ФРОНТА"

В 1930 г. Марр выступил от имени советских ученых на XVI съезде партии. Ему оказали большую честь. Это был знак особого доверия власти и лично Сталина. В большом докладе вождь затронул тему национального строительства, развития национальных культур и языков. Хорошо отрежиссированный съезд громил "правых": Бухарина, Рыкова, Томского, Угланова, а в промежутках между погромными и покаянными речами съезд приветствовали известные и не очень известные представители рабочего класса, трудового крестьянства и интеллигенции. Все заканчивали свои гладко обкатанные приветствия здравицами в честь партии, рабочего класса - своего и международного, Коммунистического интернационала и, конечно, в честь Сталина. Когда вышел Марр, с трибуны партийного съезда опять зазвучали странные фразы. Даже здесь он умудрился говорить главным образом о себе: "С первых же октябрьских дней я стал по мере своих сил плечом к плечу с товарищами коммунистами и вместе с беспартийными созвучного закала помогал делу беспримерного по размаху революционного научно-культурного строительства... Осознав фикцию аполитичности и естественно отбросив ее, в переживаемый момент обострившейся классовой борьбы я твердо стою, в меру своих, омоложенных революционным творчеством сил, на своем посту бойца научно-культурного фронта - за четкую генеральную линию пролетарской научной теории и за генеральную линию коммунистической партии" 30 . Затем Марр прочитал приветствие от имени Всесоюзной ассоциации работников науки и техники для содействия социалистическому строительству СССР и ни разу не упомянул имени Сталина. Отмечаю это специально, так как в литературе упорно пишут о том, что Марр на съезде произнес подхалимскую речь на русском и на грузинском языках и особенно славословил вождя. Впрочем, ему-то как раз было за что благодарить новую власть. В том же выступлении Марр туманно объяснял причину своей благодарности: "В условиях полной свободы, которую дает науке Советская власть, помогающая самым смелым, самым дерзким научным исканиям в области подлинного материалистического миропознания, я старался развивать и продолжаю, уже с новыми кадрами научных работников-коммунистов и стойких беспартийных соратников, развивать теоретическое учение об языке, в области которого я веду свою научную работу" 31 . А всего лишь на полтора-два года


29 Платонов А. Чевенгур. Рига, 1989, с. 56.

30 XVI съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). 26 июня - 13 июля 1930 г. Стенографический отчет, т. 1. М., 1935, с. 183 - 184.

31 Там же, с. 183.

стр. 116


раньше, в 1928 г., Марр, отчаявшись добиться от коллег признания своей обновленной "яфетической теории", опубликовал нечто вроде научного завещания. Называлось оно: "Почему так трудно стать лингвистом-теоретиком". В этой работе Марр наиболее обстоятельно изложил свою концепцию. Цитируя давние и недавние работы, одновременно выступая в качестве своего собственного историографа, Марр восклицал: "А есть такое учение? Есть. Это учение так называемая яфетическая теория, которая никем не признается в "серьезных научных кругах", и у меня даже возникло, если не сомнение, то вопрошание, стоит ли продолжать лекции, восстанавливать курс в Ленинграде, Москве и где бы то ни было после бесплодной своей многолетней по основному делу деятельности и тем более заниматься непристойным делом пропаганды учения, ни для кого из лингвистов не приемлемого" 32 . Именно тогда он воскликнул, имея в виду себя: "Картина рыцарских времен с одним воином на ристалище"!

На самом же деле научный мир того времени достаточно взвешенно и беззлобно относился к его трудам. Чаще его упрекали в небрежности стиля и запутанности аргументации. Даже его искренние последователи и друзья уговаривали хотя бы раз кратко изложить свою теорию удобоваримым языком. Марра эти предложения приводили в бешенство, так как он считал, что дело тут не в форме, а в сознательном неприятии его научной идеологии. Однажды он в сердцах воскликнул: "Почему же трудно усвоить? Потому ли, что у меня длинные фразы в русских работах? Не верьте, товарищи. Во французских статьях моих фразы короткие. В немецких безукоризненных, - скажу: блестящих, - переводах не чувствуется никакой трудности стиля. Наконец, пробовал их уменьшить, вот, например, сегодня. Поможет ли? Раньше не помогало. В чем дело?" 33 . Таковыми были почти детские по интонации "вопрошания", между прочим, вице- президента советской Академии наук, на каковую должность он был назначен незадолго до XVI съезда партии. А такие должности в российском государстве всегда были "номенклатурными". И все же по-русски Марр мог писать только так, как писал. Но он прав - дело было не только в трудностях стиля.

Еще в 1929 г. Я. В. Лоя, бывший латышский стрелок, а впоследствии известный лингвист и педагог, начинавший свою деятельность под покровительством Марра, а затем ставший его научным противником, так отметил положительные и отрицательные стороны марризма.

Положительные:

"1) разработка вопросов семантики;

2) общая материалистическая направленность и

3) увязывание вопросов языка с фактами истории культуры.

Но яфетодология имеет и свои теневые стороны:

1) игра с алхимическими четырьмя элементами (сал, бер, ион, рош);

2) вульгаризация марксистского метода, когда в каждом предложении склоняется по всем падежам слово "класс" и т.д.;

3) авторитарное преклонение учеников перед учителем, вследствие чего совершенно теряется столь необходимый для науки критический подход;

4) ограничение научного кругозора почти исключительно вопросами происхождения, до-истории, палеонтологии речи;

5) самовлюбленность, доходящая порой уже до нападок на языковедов-марксистов, не желающих "изменять" или "дополнять" марксизм - марризмом" 34 .

Этой работы в нынешней библиотеке Сталина нет. Но оттиск другой статьи Лоя я там обнаружил. В январе 1929 г. начинающий лингвист преподнес вождю с дарственной надписью свою большую обзорную статью "Против субъективного идеализ-


32 Марр Н. Я. Почему так трудно стать лингвистом-теоретиком, с. 201.

33 Марр Н. Я. Язык и мышление. - Избранные работы, т. 3, с. 98.

34 Лоя Я. В. Основные направления в языковедении. - Сумерки лингвистики, с. 55 - 57.

стр. 117


ма в языкознании" 35 . В ней критиковался с "марксистских" позиций ученик известного российского лингвиста Бодуэна де Куртене будущий академик Л. В. Щерба. Помет на оттиске нет, и теперь трудно сказать, познакомился ли Сталин с ней и если да, то когда это произошло? Но с ранее упомянутой работой Лоя он, без сомнения, был знаком, так как все перечисленные пункты этой брошюры, характеризующие Марра, вошли в "эпохальный" сталинский труд 1950 г. "Относительно марксизма в языкознании". Скорее всего, Сталин еще в 30-х годах был знаком с некоторыми идеями Марра и что-то знал о той критике, которой подвергается учение Марра и "справа", и "слева".

В феврале 1929 г. в Коммунистической академии прошла так называемая "поливановская" (по имени известного языковеда Е. Д. Поливанова) первая лингвистическая дискуссия, а затем в октябре-декабре 1930 г. вторая дискуссия в той же академии, организованная "Языкофронтом". Сами по себе обе эти дискуссии были знаками того, что в высших эшелонах власти не было полного единодушия по отношению к учению Марра как к единственно марксистскому. Различные кланы пока еще "поставляли" власти тех, кто в принципе мог бы официально представлять "марксистское" направление в области истории и теории языка и мышления. Сходные процессы шли и в других областях науки и культуры. Марра скорее всего поддерживала линия: Бухарин, Луначарский, Покровский, Фриче, а также часть старых академиков. Возможно, не все из перечисленных все еще очень влиятельных в то время людей искреннее сочувствовали Марру.

Поливанов был вызван в Москву в 1926 г. из Средней Азии тогдашним руководителем Российской ассоциации научно- исследовательских институтов общественных наук академиком М. В. Фриче. Через два с небольшим года, в 1929 г. в Комакадемии, руководимой Покровским, Поливанов выступил с разгромным и тщательно аргументированным докладом по поводу "нового учения". Без всякого сомнения это была заранее подготовленная акция. Самым интересным было то, что Поливанов своим выступлением фактически попытался перехватить у Марра главенство в "марксистском" языкознании. Но в отличие от Марра, он не стал огульно отрицать все предыдущие достижения "буржуазной" компаративистики, а напротив - рассматривал ее достижения как плодотворный подготовительный этап. Конечно же он отрицал четырехэлементный анализ и большинство залихватских формулировок и характеристик Марра. Но если смотреть из сегодняшнего дня, то без труда обнаруживается - в главном взгляды Поливанова и Марра не противоречили друг другу, а напротив, имели много общего. Так же, как Марр, Поливанов говорил о рождении речи в результате социальной "коммуникации", которая необходима "для связанного кооперативными потребностями коллектива" 36 . Как и Марр, он рассматривал речь в качестве одного из "видов трудовой деятельности" 37 . Применяя более корректную терминологию, Поливанов говорил не о "схождении" и "расхождении" языков, а о процессах "гибридизации" и "метисации" языков, "типичных для эпох товарного хозяйства", что по сути одно и то же 38 . Признавая заслуги компаративистики, он также говорил о том, что она оставила за бортом социолингвистические проблемы. Более осторожно, но и он говорил о необходимости изучения семантических сдвигов, происходящих в революционные эпохи 39 . Короче говоря, Поливанов трезво и обстоятельно попытался навести мосты между европейской наукой и наукой советской. Свое научное кредо он выразил так: "Работа над созданием марксистского языко-


35 Лоя Я. В. Против субъективного идеализма в языкознании, [б.м.] [1929]. Отдельный оттиск. - Российская государственная общественно-политическая библиотека, Отдел редких книг, Библиотека И. В. Сталина.

36 Поливанов Е. Д. Статьи по общему языкознанию. М., 1968, с. 57.

37 Там же, с. 59.

38 Там же, с. 87.

39 Там же, с. 187 - 205.

стр. 118


знания должна выражаться не в виде похоронного шествия над гробом естественноисторической лингвистики, а в построении новых лингвистических дисциплин на том фундаменте бесспорных фактов и положений, которые даны лингвистикой как естественноисторической дисциплиной" 40 . Но именно это и не получило официальной поддержки. Организованным большинством выступавших (включая Фриче) идеи Поливанова были отвергнуты, его подвергли остракизму, и он был вынужден вернуться в Среднюю Азию. В 1938 г. Поливанов погиб в сталинских застенках, но ни марристы, ни, конечно, сам Марр не имели никакого отношения к его гибели 41 . Я не исключаю, что тогдашним руководителям, и в первую очередь Сталину, не понравился не только научный академизм одного из талантливейших советских лингвистов, но и то, что в 1917 - 1918 гг. он в качестве переводчика принимал участие в издании тайных договоров царской дипломатии, осуществлявшихся при участии Троцкого и знаменитого матроса Маркина. Вступив в партию в 1919 г., он был исключен во время сталинских чисток. После разгрома марризма и смерти Сталина имя Поливанова вернулось в советскую науку.

Если в процессе первой дискуссии Марр критиковался с позиций традиционного, компаративистского языкознания, прикрываемого марксистской терминологией, то вдохновители второй дискуссии попытались "перешагнуть" через концепцию Марра, сделав вид, что она является пройденным этапом очередного "марксистского" языкознания 42 . Среди организаторов и активных участников второй дискуссии был и Лоя. Но и эта "языкофронтовская" атака "слева" очень быстро потерпела фиаско, несмотря на то, что ее, похоже, поддержал новый нарком просвещения А. С. Бубнов.

Не известно, интересовался ли Сталин ходом этих дискуссий, одна из которых прошла накануне XVI съезда, а другая после него. Скорее всего, он не вникал в них, но и судя по тому, как они быстро захлебнулись, не дал им хода, так как считал более целесообразным поддержать именно Марра в качестве научного вождя для подкрепления своей обновленной линии в национальном вопросе.

Выступая с большим докладом на XVI съезде, Сталин в специальном разделе говорил об опасностях "уклонов" в сторону великодержавного русского шовинизма и национализма других больших наций СССР. "Уклонисты этого типа исходят при этом из того, что, так как при победе социализма нации должны слиться воедино, а их национальные языки должны превратиться в единый общий язык, то пришла пора для того, чтобы ликвидировать национальные различия и отказаться от политики поддержки развития национальной культуры ранее угнетенных народов" 43 . "Не ясно ли, - говорил он далее, - что, ратуя за один общий язык в пределах одного (здесь и далее выделено в тексте "Отчета". - Б. И. ) государства, в пределах СССР, они добиваются по сути дела восстановления привилегий господствовавшего ранее языка, а именно великорусского языка? Где же тут интернационализм?" 44 .

На том же XVI съезде в заключительном слове Сталин вновь вернулся к национальному вопросу и к национальным языкам. Он процитировал записку одного из делегатов, уличавшую его в противоречиях: "Одна из этих записок, которую я считаю наиболее интересной, сопоставляет трактовку проблемы национальных языков в моем докладе на XVI съезде с той трактовкой, которая дана в моем выступлении в Университете народов Востока в 1925 г., и находит, что тут есть некоторая неяс-


40 Там же, с. 185.

41 См. Леонтьев А. А. Евгений Дмитриевич Поливанов и его вклад в общее языкознание. М., 1983; Ларцев В. Евгений Дмитриевич Поливанов. Страницы жизни и деятельности. М., 1988; Алпатов В. М. Указ. соч., с. 87 - 91; его же. История лингвистических учений. Уч. пособие, 3-е изд. М., 2001, с. 245 - 253. Мне представляется, что резкое противопоставление взглядов Поливанова и Марра в работах Алпатова не всегда убедительно.

42 Алпатов В. М. История одного мифа, с. 95 - 100.

43 Сталин И., Каганович Л. Отчет Центрального комитета XVI съезду ВКП(б). М., 1930, с. 76.

44 Там же, с. 77.

стр. 119


ность, которая должна быть разъяснена. "Вы, - говорит записка, - возражали тогда против теории (Каутского) отмирания национальных языков и создания одного общего языка в период социализма (в одной стране ), а теперь, в своем докладе на XVI съезде, заявляете, что коммунисты являются сторонниками слияния национальных культур и национальных языков в одну общую культуру с одним общим языком (в период победы социализма в мировом масштабе ), - нет ли тут неясности?" 45 . И действительно, в 1925 г. Сталин заявил слушателям университета: "Толкуют (например Каутский) о создании единого общечеловеческого языка с отмиранием всех остальных языков в период социализма. Я мало верю в эту теорию единого всеохватывающего языка. Опыт во всяком случае говорит не за, а против такой теории. До сих пор дело происходило так, что социалистическая революция не уменьшила, а увеличила количество языков, ибо она, встряхивая глубочайшие низы человечества и выталкивая их на политическую сцену, пробуждает к новой жизни целый ряд национальностей и этнографических групп" 46 . Сталин действительно штудировал в 20 - 30-е годы работы Каутского, которые и сейчас находятся в его библиотеке. И он действительно скорректировал свою точку зрения к 1930 г. На том же XVI съезде Сталин разъяснял, что в 1925 г. он выступал против "национал-шовинистической теории Каутского", который предрекал в случае победы пролетарской революции и объединения Австрии и Германии формирование там единой нации, включая чехов, с единым немецким языком. Опыт СССР говорит об обратном, заявил Сталин. После революции процесс не пошел в сторону слияния "в одну общую великорусскую нацию с одним общим великорусским языком". Другое дело, что после победы пролетарской революции во всемирном масштабе "национальные языки неминуемо должны слиться в один общий язык, который, конечно, не будет ни великорусским, ни немецким, а чем-то новым" 47 . Иначе говоря, схема Сталина 1930 г. оказалась очень созвучной со схемой Марра, с ее картинами "расхождения" и "схождения" национальных языков, в результате чего побеждает не один, наиболее сильный, а рождается совершенно новый, синтезированный язык. Утверждалось, например, что в результате "скрещивания" народного латинского с германскими и кельтскими языками сложились совершенно новые: английский, французский, немецкий, испанский и другие современные европейские языки, которые затем, действительно, "разошлись". Никакой "победы" одного из языков, участвовавших в скрещивании, не наблюдалось. Таким образом, теория Марра очень удачно примиряла и старую сталинскую идею о том, что революция способствовала "обнаружению" в России более 100 ранее не известных национальностей (не в последнюю очередь благодаря бывшему наркомнацу), и распространенный среди марксистов- интернационалистов взгляд о едином национальном мире и едином языке будущего. К 1950 г. Сталин решительно "позабудет" обо всех своих прежних "интернационалистских" взглядах.

После XVI съезда, как это часто случалось во все времена, а в советское особенно, научный диссидент в одночасье стал единственным лидером, полноправным вождем всей науки о языке и мышлении. Эфемерный "Яфетический институт", располагавшийся первоначально на квартире академика, получил государственный статус, помещения, штаты и аспирантуру. Отныне и на многие годы молодых ученых- языковедов готовили почти исключительно в Институте языка и мышления АН СССР, поскольку других лингвистических центов на территории СССР не стало. Сразу же после съезда Марра приняли в члены ВКП(б), а вскоре он стал членом ВЦИК. Как новоявленный научно-партийный бонза он теперь считал необходимым ссылаться и на классиков марксизма, и на Ленина, и на Сталина. Но вместо того, чтобы объявить себя верноподданным учеником и последователем не только мертвых, но и жи-


45 Там же, с. 84.

46 Сталин И. Вопросы ленинизма, 9-е изд. М., 1933, с. 137.

47 Сталин И., Каганович Л. Указ. соч., с. 85.

стр. 120


вого вождя, он сначала по-стариковски ворчливо наставил слушателей: "При чем же тут работа над языком, не достаточно ли забросать цитатами из марксистских книг да пофилософствовать? Товарищи, побольше конкретности", а потом походя, вскользь эгоистично отметил обозначившееся на съезде "тождество отношения к национальной проблеме специалиста по общему учению о языке (т.е. самого Марра. - Б. И. ) и политика-революционера (т.е. "самого"! Сталина. - Б. Я.)" 48 . Конечно, после таких заявлений, когда Марр напрашивался на прием к властителю, у него не было никаких шансов рассчитывать на то, что он будет принят и обласкан. Похоже в 1932 г., отказав в приеме, Сталин начал процесс его "воспитания", но Марр вскоре умер. Поэтому полный цикл сталинской школы воспитания усвоили его ученики, в чьих работах почтительные ссылки на классиков и вождя в обязательном порядке предшествовали таким же обязательным ссылкам на работы учителя.

За все то, что произошло после смерти, Марр ответственности нести не может. Я утверждаю - Марр не несет ответственности за "марризм" и за все те события, которые произошли между 1934 и 1950 г. За то, в чем его гневно осуждают с 1950 г. и до наших дней большинство историков отечественного языкознания. Осуждают вслед за Сталиным, истинным виновником господства "мифа о Марре", и в том, что само имя Марра стало столь одиозным и нарицательным. Он не несет ответственности за действия людей "школы Марра", как не несут ответственности: за большевизм - Маркс, за нацизм - Ницше, за костры инквизиции - Христос и его апостолы. При жизни Марр действительно пошел на сотрудничество со сталинской властью. Но была ли альтернатива, и сколько старых и молодых ученых были тогда счастливы, получая такую же поддержку? Любой ученый стремится к тому, чтобы его концепция, его учение или открытие получили признание. Не любой ценой, конечно. Но упрекать Марра за то, что он утвердил свое учение за счет других, нет никаких оснований. Власть создавала такую систему отношений, где ее господство было абсолютным. На месте Марра мог быть и Поливанов, и кто-то из "Языкофронтовцев" или лояльных компаративистов. В 1950 г. Сталин начал борьбу не с Марром, а с самим собой, со Сталиным довоенным. Громя марризм, Сталин 50-х годов громил сталинизм 30-х. В архиве Сталина есть материалы, высвечивающие новые аспекты этого процесса.

БОРЬБА ЖИВОГО И МЕРТВОГО

После XVI съезда, в 1931 г., хвалебные слова Покровского о Марре были процитированы в Большой советской энциклопедии в разделе, посвященном "яфетической теории Марра". Этот том сохранился в архиве-библиотеке Сталина. Спустя почти 20 лет, ближе к 1950 г., Сталин отметил карандашом цитату из статьи Покровского прямо на полях страницы сразу тремя горизонтальными чертами, что говорило об его особо пристальном внимании к ее тексту 49 .

В 1928 г. "Правду" еще редактировал Бухарин, который через 10 лет был расстрелян. Незадолго перед своим процессом Бухарин, согласовав вопрос со Сталиным, выступил застрельщиком разгрома исторической "школы Покровского". С тех пор Покровского много лет громили посмертно. Так что, в 1950 г. Сталин тремя резкими вертикальными карандашными чертами на странице энциклопедии символически отметил тройную "тень" ошельмованных им покойников: Бухарина, Покровского, Марра. Из них Марр был наименее значительной фигурой, ему и досталась третья, самая коротенькая карандашная отметина вождя. Однако в 1950 г. Марру, его загробной тени, парадоксальным образом еще только предстояло взойти на посмертный эшафот. Так произошла достоверная третья, теперь уже посмертная, "встреча" Марра с живым Сталиным.


48 Марр Н. Я. Язык и мышление, с. 120.

49 РГАСПИ, ф. 558, оп. 3, д. 19, л. 824.

стр. 121


К этому времени для 70-летнего Сталина уже не было ощутимой разницы между живыми и мертвыми. Он равно чувствовал себя владыкой и для этих и для тех. Живые для него, в его сознании, в большинстве своем были как бы потенциально мертвыми и поэтому обезволенными и обездушенными. И действительно, со второй половины 20-х годов все живые, т.е. одушевленные, все в большей степени попадали в его полную и практически безраздельную власть. Мертвые же, напротив, были для него теперь уже вечно живыми и потому находились в одном ряду с ними, особенно враги. И если при жизни они (враги) не были ему подвластны (за что и поплатились жизнью), то после смерти они уже, безусловно, "покорялись" его воле. Уж кто-кто, а он-то отлично понимал, как зыбка и легко преодолима грань (причем в любую сторону), разделяющая в его обществе миры живых и мертвых. И это относилось не только ко всем тем, кому он пока позволял дышать, но и к четверке знаменитых покойников, его злейших врагов: Троцкому, Зиновьеву, Каменеву, Бухарину и их оруженосцам. Все это относилось и к сотням тысяч убиенных и замученных "врагов" помельче. Еще с довоенных времен врагов он назначал себе сам и делал это тогда, когда считал политически целесообразным. Он назначал себе врагов при удобных для себя обстоятельствах и в удобное для себя время, причем одинаково выискивал их как между мертвыми, так и между живыми. Если сейчас взглянуть на сцену любого крупного политического процесса того времени, то видно, что на каждом из них на скамье подсудимых рядом с живыми на равных правах "сидели", "свидетельствовали" и "осуждались" мертвые. Похоже, что в глазах Сталина политическая ценность врагов после их смерти только возрастала, так как мертвые "предатели" с легкостью порождали живых "шпионов", "отравителей" и "убийц". Если же по каким-то причинам знаменитые покойники не подходили на данный конкретный случай или же их просто не успели в свое время "заготовить" впрок для той или иной области политики, государственного управления, обороны, науки, культуры и т.д., то по инициативе вождя или с его санкции "изымали" какого-нибудь недавнего героя и обряжали его доселе лучезарный облик в личину давнего, но хорошо замаскировавшегося "врага". Такова, например, была посмертная судьба М. Н. Покровского или живого Н. И. Вавилова. Как и в случае с живыми, разоблачения покойников проходили шумно, азартно и всегда истерично. Мертвый "враг", как правило, "сам" разоблачал целое скопище живых "врагов". Так в сталинском СССР развернулся беспрецедентный процесс официального поругания мертвых. Рецидивы смертного греха надругания над мертвыми мы с легкостью обнаружим даже в нашем времени. После же Великой Отечественной войны к смешению живого и мертвого все так привыкли, что воспитанный Сталиным пропагандистский аппарат готов был в любую минуту ринуться травить любого покойника, на которого мог указать своим коротким перстом "любимый" вождь. Марр, хотя и не был никогда сколько-нибудь заметной политической фигурой, тогда же, в 30-х годах, благодаря Сталину стал достаточно знатным покойником в советской научной иерархии довоенного и послевоенного времени.

Марра торжественно похоронили в некрополе Александро- Невской лавры. Тогда потерю его для страны сравнивали с потерей "любимца партии" Кирова 50 . Отныне мало кто из лингвистов осмеливался выступать даже с лояльной критикой трудов Марра и работ представителей его школы. Но поскольку в малые вожди Марр был посвящен лично большим вождем, то и низвергнуть его мог только он. И час низвержения пробил.

Продолжение следует


50 Алпатов В. М. Указ. соч., с. 110.

Опубликовано 11 июня 2021 года

Картинка к публикации:





Полная версия публикации №1623417620

© Portalus.ru

Главная ЛИНГВИСТИКА ПОЧЕТНЫЙ АКАДЕМИК И. В. СТАЛИН ПРОТИВ АКАДЕМИКА Н. Я. МАРРА. К ИСТОРИИ ДИСКУССИИ ПО ВОПРОСАМ ЯЗЫКОЗНАНИЯ В 1950 Г.

При перепечатке индексируемая активная ссылка на PORTALUS.RU обязательна!



Проект для детей старше 12 лет International Library Network Реклама на Portalus.RU