Вся человеческая, т. е. сознательно-волевая жизнь основана на мышлении, чувстве и воле, поэтому их качественное возвышение путем образования и воспитания есть вместе с тем и качественное изменение первоисточника социальной жизни, и, следовательно, всей совокупности общественных отклонений, организованных в семью, гражданское общество и государство. Известно, что образование - это расширенное воспроизводство человеческих ресурсов, производительных сил общества и полнота человеческой жизни. Образование не только зависит от экономики, но и само является предпосылкой ее успешного развития. По своей значимости, по охвату сфера образования равна самой человеческой жизни. Осуществляя связь времен, прокладывая мост между прошлым и будущим, образование является условием непрерывной эволюции человечества. Образование, знающее свои законы и осуществляющееся на основе этого знания, или практически действующее самосознание образования, есть педагогика.

Полная версия публикации

Российская культура конца ХХ века испытала на себе сильнейшее влияние перестройки и последовавших за ней радикальных социальных и политических изменений. Общественные потрясения, сопровождавшиеся ценностным кризисом, способствовали интенсивному протеканию процессов социальной, социокультурной и культурно-исторической идентификации, поскольку множество людей были вынуждены заново искать свое место в меняющемся социуме, в изменяющемся культурном пространстве. Либерализация культурной и политической жизни ускорила процессы формирования нового исторического сознания. Перемены в общественном сознании проявились и в восприятии искусства, придавая особую актуальность смысловым и эстетическим особенностям произведений, вступающим в «резонанс» с наиболее острыми и значимыми социальными и социокультурными проблемами переходного периода.

Полная версия публикации

В своей аргументации философы часто прибегали к ссылкам на то, что мы говорим и что не говорим или, точнее, что мы можем и что не можем сказать. Такие аргументы имеются в сочинениях Платона и широко представлены в работах Аристотеля.

В последние годы некоторые философы, будучи чрезвычайно обеспокоены природой и методологией своей профессиональной деятельности, придавали аргументам подобного рода большое значение. Другие же философы опровергали их. Споры о достоинстве этих аргументов не дали поучительных результатов, поскольку обе стороны искажали существо проблемы. Я же хочу сформулировать ее в неискаженном виде.

Полная версия публикации

К правдоподобным принято относить рассуждения, заключения которых подтверждаются посылками с той или иной степенью вероятности. Поэтому их называют также вероятностными рассуждениями. Наиболее знакомыми их видами являются индуктивные умозаключения традиционной логики, а также статистические рассуждения. Как нетрудно заметить, характерной чертой правдоподобных рассуждений, отличающей их от достоверных, демонстративных умозаключений дедуктивной логики, является недостоверность. Такое чисто негативное определение требует подходящей экспликации термина “недостоверность”, которая обычно осуществляется с помощью категории “вероятность”. Если будет найдена адекватная экспликация недостоверности, фигурирующей в правдоподобных рассуждениях, тогда можно было бы говорить об эффективном использовании понятий и методов теории вероятностей для анализа структуры и результатов рассуждений, которые в традиционной логике относились к недедуктивным. Поскольку доминирующую роль среди них играла индукция, то часто они отождествлялись с индуктивными рассуждениями. Даже в современной логике нередко к индуктивным рассуждениям в широком значении этого термина относят все вероятностные рассуждения, как это делает, например, Р.Карнап в своих “Логических основаниях вероятности” (Carnap R. The logical foundations of Probability. 2 ed. Chicago, 1962).

Полная версия публикации

Вряд ли кто-нибудь из нас сочтет удовлетворительным такой способ передачи математической истины, при котором она предстает в виде сложной цепочки формальных умозаключений и вычислений, когда мы вынуждены, так сказать, вслепую, наощупь переходить от одного звена к другому. Мы хотели бы заранее видеть конечную цель и ведущий к ней путь, хотели бы понять внутреннее основание, определяющее ход мыслей, идею доказательства, более глубокие взаимосвязи. С современным математическим доказательством дело обстоит так же, как с современной машиной или экспериментальной физической схемой: простые основные принципы лежат глубоко и едва различимы под оболочкой технических деталей. Феликс Клейн, рассматривая в своих «Лекциях о развитии математики в XIX столетии»творчество Римана, говорит: «Неопровержимые доказательства всех утверждений, несомненно, являются краеугольным камнем любой математической теории. Разумеется, математика сама судит, в каких случаях стоит поступиться строгостью доказательств. Извечный секрет необычайной продуктивности гения — в его умении находить новые постановки задач, интуитивно предугадывать теоремы, приводящие к новым значительным результатам и к установлению важных зависимостей. Не будь новых концепций, новых целей, математика с присущей ей строгостью логических выводов вскоре исчерпала бы себя и пришла в упадок, ибо весь материал оказался бы израсходованным. В этом смысле можно сказать, что математику движут вперед в основном те, кто отмечен даром интуиции, а не строгого доказательства». В методике самого Клейна главным было именно это интуитивное постижение тех внутренних взаимосвязей и отношений, основания которых различны, но там, где требовалось напрячь всю мощь изощрений логики, он в известной мере был вынужден отступать. В речи, посвященной памяти Лежёна Дирихле, Минковский противопоставил принципу минимума, который в немецкой литературе принято связывать с именем Дирихле, но который на самом деле был всесторонне разработан Уильямом Томсоном, другой, подлинный принцип Дирихле: одолевать проблему при минимуме слепых вычислений и максимуме наглядных идей; с этого принципа, говорит Минковский, началось новое время в истории математики.

Полная версия публикации

Под математическим способом мышления я понимаю, во-первых, особую форму рассуждений, посредством которых математика проникает в науки о внешнем мире - в физику, химию, биологию, экономику и т.д. и даже в наши размышления о повседневных делах и заботах, и, во-вторых, ту форму рассуждений, к которой прибегает в своей собственной области математик, будучи предоставленным самому себе. В процессе мышления мы пытаемся постичь разумом истину; наш разум стремится просветить себя, исходя из своего опыта. Поэтому, подобно самой истине и опыту, мышление по своему характеру есть нечто довольно однородное и универсальное. Влекомое глубочайшим внутренним светом, оно не сводится к набору механически применяемых правил и не может быть разделено водонепроницаемыми переборками на такие отсеки, как мышление историческое, философское, математическое и другое. Мы, математики, не ку-клукс-клан с неким тайным ритуалом мышления. Правда, существуют - скорее внешне - некоторые специфические особенности и различия; так, например, процедуры установления фактов в зале суда и в физической лаборатории заметно различаются. Тем не менее, вряд ли можно ожидать от меня, что математический способ мышления я опишу более ясно, чем, скажем, можно описать демократический образ жизни.

Полная версия публикации

ОТ РЕДАКЦИИ. Генрих Степанович Батищев (1932—1990) занимает особое место в советской философии 60-х, 70-х, 80-х годов. Ученик Э.В. Ильенкова, вошедший в философию в период хрущевской «оттепели», он довольно скоро начал развивать собственные взгляды по важнейшим философским проблемам и обрел немалое количество учеников (не только среди философов, но и социологов, психологов, деятелей педагогики). Эти взгляды менялись: от гуманистического марксизма, через увлечение идеями Н. Рериха, до религиозной философии. Неизменными оставались обостренное до болезненности чувство тех проблем, которыми жила наша интеллигенция, оригинальное, в хорошем смысле слова «метафизическое» мышление и постоянно преследовавшая его идеологическая травля.

Полная версия публикации

Тематическое пространство обзора, как оно обозначено в его названии, на первый взгляд кажется слишком широким и потому как бы недостаточно определенным: о чем, собственно, будет идти речь — о работах, в которых нашли отражение проявления всех и притом самых разноплановых видов интеллектуальной деятельности на средневековом Ближнем и Среднем Востоке, или же об исследованиях, посвященных непосредственно философии. Ответ на этот вопрос был дан в предыдущих обзорах под тем же названием (в сборниках обзоров «Философия стран Азии и Африки: проблемы новейшей историографии» и «Проблемы новейшей историографии философии зарубежного Востока», соответственно 1988 г. и 1990 г. М., Институт философии АН СССР, ротапринт). И суть ответа такова: проблемное поле русскоязычной философской арабистики в настоящее время (а точнее, в последние примерно два десятилетия) свидетельствует о расширении предмета своего рассмотрения — не только «фальсафа», т.е. то направление в интеллектуальной жизни средневекового Ближнего и Среднего Востока, с которым прежде всего связывается само представление о философии в этом регионе, привлекает внимание исследователей, но и иные, существовавшие наряду с ним течения и направления, такие, как мутазилизм, калам, суфизм, исмаилизм, ишракизм, религиозно-правовые воззрения, оформившиеся в особое направление «фикх» и др.

Полная версия публикации

Задача данной статьи состоит в том, чтобы проследить на материале современного естествознания (особенно – физики и информатики) эволюцию представлений о формах взаимосвязи человеческого сознания со свойствами материального мира в целом, входящими в комплекс “классических” представлений о физической реальности.

Полная версия публикации

Доказательство в философии - это не цель в общем-то бесконечного процесса философского исследования. Более того, доказательства на уровне исследования как поиска не существует. Ведь доказывается уже определенное утверждение, взгляд на мир, а философский поиск предполагает создание и прояснение взгляда на мир непосредственно в процессе поиска.

Доказательство предполагает также окончательность решения - либо утверждение принимается как верное, либо отвергается как ложное. Однако в философском дискурсе нет окончательных решений - любое доказательство может быть пересмотрено. Отсюда возникает вполне правомерный вопрос: какова цель философского доказательства?

Полная версия публикации