Г.Маргвелашвили

Введение

Я не намерен выяснять, насколько мои устремления совпадают с устремлениями других философов. Ведь то, что я написал здесь, не притязает на новизну отдельно взятых положении, и я не ссылаюсь ни на какие источники, потому что мне не важно, думал ли до меня кто-нибудь другой то, что думал я.

(Витгенштейн, "Логико-философский Трактат")



Начнем с того, что такое то, о чем и что я буду говорить, что такое философия - как она представляется мне.



Начнем с термина, со слова, окунемся в глубь не то коллективного, не то какого-нибудь еще бессознательного, ведь начинать так теперь принято и модно.



Первый термин исходит из греческой традиции, и он общеизвестен. Дословный перевод этого термина - любовь к мудрости, и для начала я коротко о нем:

Философия - любовь к мудрости. Часто смысл этих слов проходит мимо современного читателя и остается непознанным. Мы же, как современные, но особо утонченные читатели и интерпретаторы, остановимся и прислушаемся к ним.

- И что же не доходит до простого читателя?

А не доходит до него, не слышит он тот эмоционально - мистический тон, который распознает наш пытливый слух. И понимает он "любовь к мудрости", к примеру, как "информированность", или, может быть, как "знание", знание каких-то законов, знание рациональное с каким-то интеллектуально-научным привкусом... - в общем понимает неправильно.

Потеряна та эмоциональность, которая значилась и читалась в изначальном термине "философия".

А ведь греки, и без того жившие в намного более эмоциональный, мистический и иррациональный век, нежели мы, и то не постеснялись назвать эту сферу человеческой деятельности не иначе как "filia" - "любовью". И не к знанию, не к информации, не к ведению в той или иной сфере, или разборчивости, а к общей, всепоглощающей мудрости - к "sofia". Т.е. выбрали они слова сильные и страстные, необъяснимые и загадочные - "любовь" и "мудрость", и надо полагать неспроста.

Безусловно, это словосочетание - любовь и мудрость, очень много значило для греков. Ибо и любовь, и мудрость были не просто явлениями, которые случаются с ними, или с нами по воле случая, а это были, и есть тропы, стези, тоннели, по которым следует прокладывать свой путь. И идущий этим путем должен принимать законы и правила этой игры.



Философия, раз уж мы заинтересовались тем, что кроется под этим термином, была чем-то весьма отдаленным от знания, как упорядоченной информации о реальности она отличалась от познания, являющимся процессом получения каких-либо знаний о мире.

Да, философией познается мир, однако, в отличие от научного познания, которое ориентировано на максимальную объективность и, которое, в идеале, стремится скопировать объективную реальность с наименьшими помехами, в отличие от этого, философия намного активнее в отношении объекта своего познания. А активность эта проявляется в том, что она, как бы, создает в начале сама этот самый объект своего познания таким, каким он ей представляется, а уже потом, как ребенок, нарочно спрятавший игрушку, сама же удивляется своей находке. И со всей серьезностью качает головой и восклицает "ты смотри, ты смотри, каков, оказывается, этот мир..." и с откровенным удивлением смотрит на творение своих же рук.



И это есть мудрость.



И все же что представляет собою мудрость, более точнее? Спросят меня, и надо ответить и на этот вопрос.

- Во-первых, мудр тот, кто знает. Т.е. владение информацией есть составная часть мудрости.

Однако, мудрость не ограничивается владением информацией, более высокой и сложной ступенью в мудрости является умение анализировать информацию. Т.е. анализ информации - рациональная способность ума есть вторая составная часть мудрости.

Но аналитическая способность ума ограничена анализом лишь той информации, которой владеет мыслящий разум. А мудрость простирается за грань информированности, ведь мудрый не только делает заключения, но и догадывается. Так что, интуиция - нерациональная функция ума, умение принимать правильные решения в неизвестных ситуациях, искусство нестандартного разрешения нестандартных ситуаций - вот еще одна составная часть мудрости.

И все же, существует нечто, что стоит еще выше, чем интуиция, эта наивысшая функция мудрости есть именно то, о чем мы говорили выше - функция миросозидания. Именно то, что мы выделили, как специфично философский подход к миру. И эта способность качественно отличается от перечисленных выше трех составных частей мудрости. А существенная эта разница заключается в том, что в отличие от тех, по своей сути пассивных функций, от знания, анализа и интуиции, которые лишь перерабатывают реальность, стараясь ориентироваться и не заблудиться, функция миросозидания активна. И именно это существенное отличие мы стараемся подчеркнуть.

Ведь одно - знать что-то, апеллировать к знанию, догадываться о чем-то, и совсем другое - самому создавать и мир и, соответственно, знание о нем. Именно это и есть миросозидание.

В процессе миросозидания происходит формирование новой реальности, нового миропорядка. За исходное берется нечто - ощущение или мысль, или какие-нибудь эмоции, и из этого материала строится и лепится новый мир. И так, благодаря этому умению мудреца определять порядок, неожиданно оказывается, что параллельно нашему обыденному мироощущению появляются новые миры. В этих новых мирах существуют свои законы и своя логика, свое пространство и свое время, а иногда и вообще нет ни пространства ни времени и ничего осязаемого; но это новый, созданный мир.



И именно к этому миросозиданию - наивысшему проявлению мудрости стремится философ.



И здесь следует подчеркнуть, что философия не есть только процесс мудрствования, и что в термине философия подразумевается не какое-нибудь, а именно страстное, "любовное" отношение к мудрости. Это не просто праздное мудрствование, а любовь, путь мудрости. И если расшифровать эти слова, то получается что философ это человек, который создает свое видение мира и живет в нем - идет по им же созданному пути. Философ не только создает свое видение мира, но, как Пигмалион, влюбляется в свое творение.



Все это звучит немного странно, и для большей ясности посмотрим как же все это происходит в реальности, как рождается философское миросозерцание, или даже миросозидание.

Для того, чтобы начать философствовать, необходимо отказаться от тои слаженности бытия, которую навязывает нам повседневность существования. Часто говорят, что философии необходима некоторая неудовлетворенность, и это абсолютно правильно, да именно неудовлетворенность, неудовлетворенность слаженностью и упорядоченностью видимого мира. Но не только это. Нужна также и готовность к созданию нового видения, нового прочтения.

И это весьма важно, так как просто философствовать, просто мудрствовать, в сущности, можно и в простых "комнатных" условиях. Для этого, в принципе, многого не требуется, надо всего лишь с любой желаемой точки поставить несколько вопросов один за другим и честно отвечать на них до конца.

К примеру, можно начать и с самого обыденного - "Что я делаю?" - "Я ем". Далее - "Зачем я ем?", - "Я голоден", "Что такое голод?", - "Это потребность живого организма", "А какова его суть?" и.т.д... Однако, этот процесс не является философией, это всего лишь "философствование" и для философии тут чего-то не достает.

А не достает тут именно того отказа и отрешенности, о которых мы говорили выше. Не хватает реальности заключений, вернее, реальной веры в правоту и правдоподобность заключений. Ведь можно же рассуждать о разном с разных позиций, в том числе и с философских, и не верить в свои заключения, вернее не видеть мир именно в таком свете.

И именно эта правота виденья и уверенность в ней и отличает философа от философствующего.

И это весьма серьезный и весомый критерий (хотя на первый взгляд он может казаться не таким уж и значительным). Но взглянув на него тщательно, мы вдруг убеждаемся в его значимости - в значимости и весомости того, что реально.

И это реальное состязание, в котором индивидуальное воззрение соперничает с массовой, окостенелой и монолитной реальностью. Ведь фактически философия и есть вызов реальности, а раз уж этот вызов сделан, раз уж так захотелось видеть мир в ином нежели в предложенном освещении, то логично и бороться за свои выбор.

По своей сути это проигрышный бой, в котором правила игры, права давать и отнимать жизнь - в руках реальности, и нечего спорить с противником, который в решающий момент может лишить тебя слова. Однако, странно, но и тут бывали редкие случаи победы, и именно надеждами, рожденными этими примерами, и крепится философ.



Однако, тут может возникнуть возражение, что философия в таком случае, это как бы противо-реальная ориентация на мир, тогда как всегда считалось, что цель познания мира именно в адекватном описании и разгадке реальности. Ведь если реальность сама декларирует и афиширует нам себя, то зачем же отворачиваться от нее и выдумывать новые миры и законы для них?

Заранее хочу согласится с законностью и значимостью такого замечания. Однако и здесь есть чем возразить, а именно - эта критика правильна, если принять мир как плоскость с одним измерением, плоскость, с которой следует распознать загадочные знаки бытия - тогда это возражение абсолютно правильно. Но, если допустить, что мир пребывает не в одном измерении, а многослоен, и реальность - это лишь верхний, самый видимый и самый ощутимый пласт, - но существуют еще и другие слои, которые не видны и скрыты под видимой корой?

Они, эти слои, также существуют, но невидимы. Если допустить такое, тогда философу дается право на поиск именно этих пластов, на гадание, на мистику и предположение, на веру в их существование.



Итак, философия - это не только конструирование реальности, но и реализация ее через свое существование - что фактически и является "конструированием реальности".

Философия, как уже было замечено выше, это "любовный путь" и более всех иных стезей человеческой ментальной активности тесно связана с самой жизнью философствующего и реализуется в ней; этим и отличается философия от философствования. Впрочем, как и сама любовь, ведь одно любить а другое быть любовником-теоретиком...



Суммируя все сказанное, получается нечто весьма не сформулированное, расплывчатое, несвязное и никоим образом не походящее на складную дефиницию, вроде "философия это..."

Но ведь эта нескладность нынче так в моде... Так что мы модно нескладны...



И я отмечаю это не просто ради праздного интереса, а с совершенно обоснованной позиции философского метода, который, по-моему, именно и заключается в "модности". И сегодня этот вопрос сложен для философии как никогда, и сегодня для философского произведения один из главных вопросов заключается в том, чтобы оно было написано на читаемом и модном языке.

Однако это, осмелюсь сказать, весьма трудно, и, хотя философия наверное всегда была трудной, но сегодня особенно трудно писать философское произведение так, чтобы оно, в одно и то же время, было бы и философией и читаемой. То есть, так, чтобы, в одно и то же время, философское произведение было и близким и понятным и чтобы строй современного слога не разрушил и не раздробил бы его содержания.

И тут значимы несколько различных факторов, обуславливающих проблематичность современного философского творчества:

Во-первых, это перенасыщенная информированность современного человека. Информированность, через которую ему трудно увидеть новое. Пишешь ли ты новый рассказ, снимаешь кино или создаешь философское произведение, тебя все время гложет одна и та же мысль "А не повторяю ли я нечто, уже сказанное до меня? Не повторяюсь ли я в стиле, в строении рассуждения, в заключениях или в чем-то еще?"

И эта мысль, сомнение это, сковывает вашу способность творить и вместо того, чтобы писать и думать о том, что вы пишете, вам приходится думать о том, какую аналогию может увидеть в вашем произведении опытный читатель, или, того хуже - критик. И скованное этими сомнениями и комплексами произведение появляется на свет мертворожденным, устыдившимся своего облика и в страхе оглядывающимся по сторонам, неуверенным в законности своего существования.

А ведь прятаться ему незачем, потому как критерий, применяемый к нему, абсурден по своей сути - ведь невозможно сказать то, что как-нибудь не походило бы на уже сказанное. Все что сказано и будет сказано, уже было сказано намного ранее тех, которых мы называем "первоисточниками"; такова природа мысли.

И никто не в состоянии сказать слово, которое абсолютно ново; и, в первую очередь, потому что оно и не может быть услышано.

Но, к сожалению, такое отношение к произведению является не только комплексом творца, но реально отображает тенденции читателя нашего века. А проблема в том, что читатель двадцатого века весьма эрудирован. Он довольно начитан и информирован, и эту свою информированность он использует самым недостойным образом, а именно - в русле узнавания. Он узнает знакомое, похожее, напоминающее и параллельно прочитыванию текста создает образ аналогий связанных с ним. А так как это его догадки, то, естественно они гораздо ценнее для него, чем сам текст автора, так что запоминаются они намного лучше чем оригинал. И под конец получается, что прочитав книгу, на коре мозга читателя оседает не то, что писал автор, а те аналогии, которые нашел в книге его пытливый ум. То есть получается результат абсолютно непрогнозируемый, а главное несущественный, так как не меняется ровным счетом ничего. Книга, которая имела задачей изменить хотя бы толику в жизни читателя, раскрыта как кроссворд и включена в память, в качестве материала для других кроссвордов.

Так с книгами обращаться нельзя!

Читатель в каком-то смысле должен стать tabula rasa, а иначе и нет смысла читать. И несмотря на то, что вы знаете много о теме повествования, все же имеет смысл прислушаться к индивидуальному голосу решившегося на высказывание автора. И, конечно же, критиковать его следует исходя из оплошностей в его миросозерцании, а не за то, что он не выдумал новый алфавит (по которому вы и не смогли бы читать). И в таком случае, если вы целиком забудете все, что вы знаете, если вы откроете замки вашего сознания, то узнаете из любой книги даже самого посредственного автора всю мудрость мироздания, так как, и вправду никто не может написать ни строчки нового, и, поэтому, любой текст содержит старую мудрость, нескончаемую и неисчерпаемую.

Но так как реально происходит все наоборот, авторы современных произведений стараются шокировать сознание читателя, чтобы оставить свою печать, и для того, чтобы избежать "ассоциированности" стараются быть странными. И это хороший путь. Но, к сожалению, часто при этом страдает само содержание произведения. Все это похоже на старание учителя унять учеников и заставить их слушать, и при этом можно и наказать непослушного. Но если ударом он лишит его сознания, тогда сам удар теряет свое значение.

И это весьма печально, так как эта погоня за вниманием читателя, включенного в Internet и CNN, и старание отвлечь его от рекламы супа и порошка часто заканчивается трагично для самого отвлекающего - он начинает выступать в роли громилы супер-звезды, разносящего всю окружающую реальность; а в перерывах между матчами опять же, рекламируют мыло...

И поэтому, я прошу вас прочитать то, что я пишу спокойно и без излишнего мудрствования. Освободите свой мозг от запоминания тех умных мыслей и аналогий, которые начнут посещать вас, пишите их на полях; пишите разборчиво, чтобы потом прочитать. Написали, и забыли, и пошли дальше, отдохните хотя бы на том маленьком отрезке пути, который остается до следующего "знакомого" места.



С информированностью читателя вплотную связан и второй фактор, осложняющий доступ к нему. Это отсутствие, на сегодняшний день, сакрального языка, на котором можно обратится к нему. Под этим "сакральным языком" я подразумеваю нечто, что я выше назвал "модным языком". Ведь, как я уже заметил, не существует новых алфавитов, и говоря, мы делаем акцент не на то чтобы сказать новое, и доселе не пришедшую никому в голову мудрость, а высказать нашу позицию (в которой изрядная доля старого), и высказать ее на понятном, читабельном языке.

А философия всегда стремилась именно к этому. Этим и обоснована такая тесная взаимосвязь философского стиля, слога с популярными в то время стилями мышления. Дело отнюдь не в том, что будто бы новые открытия в науке или же новые духовные веяния дают новый материал для философии, вовсе нет. Ориентация философа происходит в самой глубинной, иррациональной сфере его души, она интимна и непредсказуема. Это изначальный самый рискованный шаг, и он не опирается ни на что, кроме как на самого себя.

Но, потом, уже при реальном оформлении в философию, он принимает общеизвестные и часто "модные" формы. И это по одной лишь причине, по причине и логике того, что философия пишется, выговаривается, и следовательно ей нужен слушатель, а слушателя нужно заинтересовать, заманить. Вот и приходится философу говорить на "интересном" языке. То он приводит математические примеры, то кидается в социологию, то в психологию, то в мистику, то в физику, а то в литературу и религию - он старается завладеть вниманием. И для этого он использует язык, наиболее близкий современникам.

В этом смысле можно сказать, что у философии нет особого метода, нет языка, на котором она повествует. Да это и так видно, возьмите любую книгу по истории философии, и вы найдете там все, начиная со стихов и кончая геометрией; все, - лишь бы слушали и верили.

И, как я уже говорил, слог двадцатого века, в этом смысле, наиболее сложен для философии. Так как он противосакрален. То есть, если взять общий тон двадцатого века, то вы имеете дело, я бы сказал, с историко-статистической релятивной безответственностью. "Историко-статистической", так как любой вопрос, любая тема дается как бы в определенной измерительной системе, со своей историей, прежним статусом, и предполагаемым будущим. Само собой такое "оформление" рождает эмоцию релятивизма. То есть, как бы вам никогда не дается некая последняя истина, некое открытие, откровение. А все, все что вам предлагается, дается в контексте "это уже было", "мы это знаем", "мы это описали".

Современное восприятие - есть восприятие того "делового человека", которого описал Экзюпери в "Маленьком принце". Он считал звезды и думал, что владеет ими. Точно так же и современный интеллектуал думает, что, умея назвать век и течение, владеет и знанием. А мы можем ответить словами маленького принца: "Забавно! - подумал маленький принц. - И даже поэтично. Но не так уж это серьезно".

Отсюда релятивизм - если все измеряемо и нет абсолюта, то все относительно. А релятивизм, если конечно не быть очень осторожным, влечет за собой безответственность. Когда не берется во внимание ответственность за мир, за реальность, за существование. Когда рождается не философия, а философствование. Разнеженное, может даже утонченное и красивое и красочное, но безответственное - "а знаете, есть такие акциденции непознаваемого и маргинального здесь-бытия..."



Все смешалось...

Философия больше не занимается своим делом миросозидания, она стала пассивным началом, как бы не творящим философию, не творящим мир, а чем то иным, она стала философствующей... Она много разглагольствует о том, о сем, о культуре, о ценностях, о подъеме и крахе, она создает разные термины, но не занимается своим главным делом - не творит мир.

Остальные же науки, как бы заметив слабость "любовников мудрости" гурьбой начали обхаживать достопочтенную "Софию". И тянут ее то в одно, а то в другое направление. А философы смотрят на них, и даже не думают заступиться

- Это не правильно, это стыдно и прискорбно. Философ, не отстаивающий свою Софию, не борящийся за свою позицию, лишен смысла. Вот именно тогда он философствующий, а не философ. Релятивизм неприемлем для философии так же, как он неприемлем и для любви. И когда философ не отстаивает свою философию, порой даже абсурдными аргументами, и не борется за нее до хрипоты, и не пренебрегает любыми фактами и любыми доводами ради ее одной, тогда он не творит философию - он философствует, но он не любит.

И в этом контексте философия всегда должна оставаться миросозидательной страстью, активным, мужским началом (ведь нет же женщин философов). Философ строит или разрушает, он сдирает покровы с разных, то поверхностных, а то глубинных слоев реальности, и все время страстно старается обнаружить, обнажить свою Софию.

Относительно же всех иных наук и искусств можно сказать следующее:

Я не против их старания заигрывать с Софией, напротив, это похвально и это следует поощрять, этот флирт красив и эстетичен. Но самой адекватной формой такого отношения было бы то, что подразумевается под термином "служение". То есть художник, если уж он хочет быть причастным к философии, должен служить ей языком своего искусства, а так же и поэт, психолог, социолог, политик, спортсмен и математик... Они все своим творчеством творят новую реальность и, декларируя это, выходят на глобальные орбиты миропорядка - творят философию. И это приемлемо, в отличие от философствующего и разглагольствующего художника, или поэта, не желающего говорить на языке своего искусства, а старающегося сбить нас с толку разными странными философскими фразами.

И это абсурдно, так как нет философского языка, как я уже говорил - у философии нет метода - это любовь, и тут любые способы приемлемы, так что путь открыт для всех и, вместо подражания философскому слогу, любой может творить свой язык философии.

У философии нету метода, у нее есть причина, и если вы причастны этой причине, вы можете создать и метод.



Выше я говорил о неудовлетворенности реальностью и потребности проникновения в глубинные слои бытия. Я говорил об этом, как о причине начинания и созидания философии. О том, что притягивает и манит философа, о вызове, который он бросает этому миру. Я говорил о слоях, которые философ старается просверлить.

А существуют ли эти пласты вообще? - спросите вы. И на это я отвечу, что хоть я и не думаю, что большинство моих читателей просветленные, однако, я надеюсь, что нет среди них таких, которые хотя бы раз не испытывали экстаза, "странности", или хотя бы, на худой конец, какого-нибудь опьянения. И именно к ним, вернее, к этому их чувству я и обращаюсь.

Я вовсе не собираюсь призывать к аналогичному опыту. Припоминая эти моменты, я всего лишь хочу расшатать затвердевшие опоры реальности. И те, кто хоть раз это ощущал, знают, как это реально и близко.



Я лишь оглянусь на некоторый аналогичный опыт:

К примеру, это физическое присутствие прошлого в настоящем. Это своего рода наслоение на стене старого дома, странное наслоение, как бы пеленой обволакивающее камни. В одно и то же время оно реально и так отлично от повседневности бытия. В нем как бы высвечивается присутствие, присутствие какой-то правоты, сентиментальности и реальности. Годы прожитого обретают имманентное присутствие, и это присутствие странно привораживает своей теплотой. Оно, как старая история, удивляет своей завершенностью, независимостью и стабильностью основ своих; как фраза "для существования человеку надо питаться" - это и тривиально и верно, и грубо и страшно в то же самое время...

И не только на стенах, но и в воспоминании я увидел, что прошлое странными цветами вырисовывается в настоящем.

Когда я вспоминаю о чем-то, то я вижу нечто, чего я не видел когда переживал само явление наяву. Тогда для меня как бы была закрыта некоторая его часть. И цвет у этого опыта самый что ни на есть странный. И трудно его правильно описать, трудно, так как он ни с чем не сравним, он как-то самобытен. И можно охарактеризовать лишь только ассоциации, которые навевает это чувство. Это какое-то тоскливо-радостное ощущение себя. Не себя как деятеля, а себя, как-то вне всяких действий - себя как присутствующего в прошлом.

Это чувство странным образом не связано с происходящими в тот момент явлениями. Все происходящее, все хорошее и плохое, грустное и радостное (которое вспоминается) не имеет никакого влияния на это чувство, оно независимо от волн явлений, оно как бы глубоко на дне, где волны не производят никакого колебания. Это чувство является как бы фоном, как бы полотно всего происходящего, полотном, на котором все это ощущается, но которое само является чем-то неизменным. Вместе с тем оно в повседневной жизни, при мимолетной реакции на изменения мира вокруг нас не меняется. И ощущается только лишь в воспоминании, когда размывшиеся краски эмоции дают возможность появиться тому фону, который не виден в повседневности.

А когда мне было трудно поверить, что все это так, я вспоминал о том, что существует смерть, и что мы живем в бесконечном времени-пространстве. И это моментально помогало мне разрушить давящую на меня окостенелую схему повседневности.



И именно так, подбадривая себя, что возможно все это правда, строю я философию...

Глава Первая

Дано мне тело - что мне делать с ним,

Таким единым и таким моим?

(Мандельштам)



Итак, все началось с того, что я решил понять, что такое боль.

Эта мысль не просто посетила меня на досуге, у меня были весьма веские причины интересоваться ею, так как у меня болел зуб. Следовательно, у меня был прекрасный "наглядный материал" и объект испытаний для такой задачи. Я мог наблюдать за самым, что не на есть близким и знакомым мне объектом - за самим собой, и выводить заключения именно из этих "наблюдений с близкого расстояния".

Как известно зубная боль болезнь не страшная, но изнурительная. Так что, мучимый ею человек вполне способен мыслить, однако при этом, мыслить и рассуждать не о чем ином, как о самом зубе и зубной боли, не хочется. Так что мучимый ею, и все же пытаясь остаться при этом философом, я стал размышлять о том, что такое боль, какова суть этого явления; старался страдать по-философски. И старался постигнуть суть происходившего со мной, старался познать боль, - что она из себя представляет, и почему она для меня так значима.

И так как боль я интуитивно приписал к явлениям физиологической сферы, то и ответить на этот вопрос я старался, основываясь на том малом знании, которое было у меня в сфере физиологии. В то же самое время моя ориентация на физиологию подправлялась и направлялась на "путь истинный" самым что ни на есть правильным и верным поводырем, какой может существовать на этом свете - самим объектом моего исследования - моей зубной болью. И вот что у меня получилось:

Тело (человека) представляется территорией, по которой проложены каналы-связи, объединяющие отдельные ее участки с неким центром, в котором происходит переработка и анализ информации, пришедшей из отдельных участков этой территории. Информацию о ситуации "на местах" причитывает рецептор, который переводит некий физический или химический процесс, происходившие на этом участке, в нервный импульс, и посылает его по нервным сообщениям к центру. Нервные сообщения, в свою очередь, проводят этот импульс (информацию) через себя и доставляют его в анализирующий центр - центральную нервную систему. В центральной нервной системе происходит анализ этой (и других пришедших с разных точек) информации.

Здесь следует заметить, что под термином "анализ" подразумевается сложнейший процесс, включающий в себя миллионы операций с привлечением колоссального банка данных, со множеством разных компонентов и с осмыслением тысяч различных возможных вариантов в считанные доли секунды. В общем, это сложнейший процесс, результат которого выявляется в определенном ответе на пришедшую в анализатор информацию, которая, в свою очередь, тоже бывает весьма разнообразной. Ответ на нее, может выявиться или в форме простого инстинктивного импульсивного действия, или же в некоторой многослойной реакции. Но мы опустим детали всего этого сложного механизма и назовем его просто анализом, так как нас интересует не конкретно его функционирование, а его суть.

Итак, происходит анализ, через который дается ответ пришедшей информации. Суть этого процесса во всех миллионах разных случаев и разновидностей остается одной - защитить жизнеспособность организма. И хотя часто это трудно отчетливо рассмотреть и разобрать, но при пристальном рассмотрении становится ясно, что вся физиологическая активность организма, в том числе и боль, ориентирована на сохранение и продолжение жизни, на устроение факторов грозящих ей.



Продолжение жизни - в любой ипостаси этого процесса, будь то продолжение рода, или личной своей жизни, или жизни вообще - жизненного принципа как такового, так и пульсирует во всем живом естестве. И это, конечно же, общеизвестно и естественно, однако, в этом смысле, особенно важно не упустить и увидеть энергетическую структуру этого механизма, важно, именно через эту самоориентированность живого существа увидеть, что все причинно-следственные векторы живого существа устремлены в самого себя. То есть, что живой организм функционирует по причине и для цели своего существования. Иными словами - это есть целевая деятельность, где цель совпадает с причиной деятельности.



Но вернемся к вопросу о зубной боли и ее объяснению. Как мы уже заметили, причиной любой боли считается инстинкт самосохранения организма, который реализуется через нервную и центральную нервную систему.

Итак, это та позиция, которую подсказывала мне "наука". И я и был и остаюсь согласен с нею, и не думаю спорить с ее аргументами, так как думаю, что изложенная выше теория (в общем) она соответствует истине.

Но вот, я стал думать о моей зубной боли в контексте этой "физиологической схемы". Я думал и старался представить визуально: вот рецептор, который воспринимает процессы, происходящие в этой больной сфере; сам рецептор - он не чувствует, у него не болит - он существует для того, чтобы воспринимать информацию о боли. Пойдем дальше, вот нервные сообщения, которые передают прочитанную рецептором информацию, полученную из больной среды. Их функция - в пропуске через себя той информации, которую воспринял рецептор; у них тоже не болит - их функция заключается в транспортировке. И вот, наконец, эта информация пришла в пункт своего назначения - в анализатор в моем мозгу - туда, где она должна быть проанализирована, оценена, и откуда должен поступить "ответный" импульс. Здесь я надеялся найти то, что искал, надеялся найти боль, ту, которую я чувствую. (Я был согласен с тем представлением о боли, которое мы вкратце изложили выше что боль - это ответ сигнального механизма инстинкта самосохранения, означающий что происходящее на этом участке тела представляет опасность для жизнеспособности организма и т.д.). Это все было и остается логически верным, однако...

Когда я попытался осмыслить мою зубную боль в этом контексте, то у меня появилось какое-то чувство неудовлетворения, чувство несоответствия теории и реальности. Я не мог согласиться с тем, что моя боль, которую я переживаю во всех цветах и оттенках, которая я ощущаю во всех измерениях, в форме которой я фактически живу, и которое составляет мое бытие в конкретный момент, все это всего лишь сигнальная лампочка.

Всего лишь датчик?

Разве можно этому поверить?

Наверное можно, когда у тебя ничего ни болит, но когда болит, и когда ты ощущаешь то, о чем думаешь, тогда мозг работает более слаженно, и тогда трудно поверить всей этой "рецепторо-нервной" теории. А как я уже сказал, у меня был "поводырь истины" - зубная боль, и поэтому я чувствовал, что здесь что-то не в порядке, что что-то не совсем слаженно в этой схеме с сигнальной лампочкой на конце.

Здесь, как бы не хватало главного действующего лица, не хватало меня - того, у кого болит. Были шнуры, рецепторы, лампочки, они слаженно работали и зажигались, но...

Да, я был согласен с тем, что информация о происходящем процессе на месте прочитывается рецептором. Да, я был согласен с тем, что она нервными путями передается в центральную нервную систему, где затем анализируется, и там формируется ответная реакция, все это было понятно и приемлемо, однако, я не был согласен с тем, что это и есть моя боль, так как здесь не было меня. Была информация, была система ее передачи, анализа и ответа, но не был я - тот, у кого болит.

Ведь боль была такой моей, такой неотъемлемой частью моего я; я был ею, и она была мной. Она полностью создавала мое сиюминутное существование. И вдруг, оказывается, что то, что я так чувствую и переживаю, всего лишь информация, посылаемая рецептором и форма ее прочтения?

Нет, я не мог согласиться с этим.

То есть, я был согласен, что весь вышеописанный механизм существует и функционирует, но неужели всего лишь это - думал я. Нет, эта боль не может быть тем же, что бежит по телефонным проводам, по шнурам компьютера и по электромагнитным волнам; вернее, она является именно тем, но то, куда она бежит, не может быть просто, вернее только анализатором с красной лампочкой на конце. Ведь моя боль это не просто анализ пришедшей в центральную нервную систему информации. Она нечто большее, она прикреплена к чему-то, к кому-то, для которого все это существенно важно, к тому, часть которого она составляет - ко мне.

Однако, в схеме, которую мне давала наука, такого адресата не было, там был анализатор с дурацкой лампочкой на конце, но не было меня.

И я стал думать о смысле этого процесса; вернее, стал сомневаться в том объяснении, которое знал.

И так как у меня не только зубная боль, но я еще и философ, я и переживал свою зубную боль по-философски, (а философам свойственны обобщения) я стал думать вообще о том, что мы называем чувствительностью, и о том, как функционирует этот механизм (ощущения), и какова его структура.



Я видел, что все виды ощущения протекали по той общей схеме, которую мы обрисовали выше разница была лишь в конкретных деталях, в количествах и качестве рецепторов на том или ином участке, в процессах анализа информации в банках данных для обработки той или иной информации и т.д. Но в общем, везде все протекало по схеме: рецептор - нервный путь - анализатор, именно по той схеме, с которой я был согласен, но с которой принципиально расходился в том, что она не давала ответа, на то, как же все это становится моим, вернее становится "я". И я все больше убеждался, что должно быть нечто за этими процессами, нечто, что вбирает в себя всю эту информацию и превращает ее в свою часть, в себя, - которое и есть "я".



Распрощавшись с надеждой поучить ответ от физиологии, я постарался рассмотреть, как эти явления изучаются психологией.

Здесь схема была более многоплановой. Здесь были эмоции, переживания, память, мыслительные функции. Здесь психика подразделялась на сознательное, подсознательное и бессознательное. И здесь, с первого взгляда создавалась видимость, что возможно как бы приблизиться к решению моего вопроса, так как одной из главных объектов психологии было "я", ego, то есть, именно тот, кто чувствует - переживающий субъект. Однако моя надежда получить окончательный ответ в этой сфере тоже была напрасной.

Правда здесь говорилось о "я", но и в этом случае работала та же схема, может быть не просто с "красной лампочкой", а с чем то более сложным на конце, но в которой тоже не хватало главного объекта - того, кому приписывалось переживание, того чьим оно было. Говорилось о переживаниях, о мышлении, об эмоциях, но весь этот разговор и рассуждение касались процессов а не меня.

Так, например, говоря о бессознательном и его соотношении с сознанием, или при описании взаимоотношения коллективного и индивидуального бессознательного и их влияния на сознание, не было ясно где же "я", кто же тот, для, кого и в ком все это происходит. Я - бессознательное, Я - сознание, Я - переживание, опыт, память или нечто иное?

Конечно, ясен тот ответ, что "я" - это все это вместе, но это не ответ. Так как не может "я" существовать как общность, когда реально оно не существует в виде общности. То есть - если "я" это общность как таковая, то при отделении от нее одной из ее частей, она должна прекратить существование. Если треугольник - это три пересекающийся линии, то при отсутствии одной невозможно существование треугольника; нет в природе треугольника с двумя углами. Однако существуют люди с отсутствующими "углами" - потерявшие одну или несколько частей своего "полного комплекта". Люди, потерявшие память, ощущения, мыслительные или иные функции - и они все же существуют, в них теплится Я. То есть, может все это и собирается вокруг "я", но Я, то чувствую себя как одного, как-то, цельным с частями, и так как мне все время твердят о частях, сейчас мне интересно именно то "цельное".

Словом и в случае с психологией передо мной встала та же проблема не существования того "я", к которому прикрепляются все эти сложные явления протекающие в психике, и описываемые разными отраслями психологии.

И в психологии я не смог найти то, что искал, найти "я" - того, - кому больно, радостно, печально, приятно и стыдно. Я обнаружил все эти процессы, нашел радость, печаль, удовольствие и стыд, нашел их описания и осмысления. Я нашел различные данные экспериментов и наблюдений, касающиеся их, но не смог ощутить их реальность. Все эти данные тщательно и правдиво описывали явления, однако они описывали их как бы на неправильном языке, не в правильном направлении. Они описывали их с позиции наблюдателя, они рассказывали о том, что видно на поверхности. Я же хотел услышать ответ с позиции внутренней, с позиции того у которого болит; ведь болел же зуб у меня. И я не хотел увидеть, как это выглядит снаружи, я хотел понять, как это выглядит изнутри, я хотел поразмыслить о внутренней схеме этого явления - смотря из себя, а не на себя.



Как я уже заметил в этих схемах мне все время чего-то недоставало. В них не хватало чего-то, что я называл "я" - объекта направленности всех переживающихся мною процессов. И, думая о том, чего же конкретно не хватает в этих схемах и размышляя о них, я постепенно понял, что они как бы описывали неживое естество. Вернее, они-то описывали живое, и описывали его правильно, но в этом правильном описании не было видно того, что они описывают, живет. Эта схема в себе не подразумевала жизни, она так же слаженно работала бы и в неживом естестве.

К примеру, процесс ощущения, - странно то, что схема: рецептор - проводник-анализатор, не подразумевает в себе жизнь. Она, с начала и до конца, возможна и в неживой материи. И не только теоретически, но и практически. Ведь машины такого типа уже существуют, функционируют и развиваются. Ведь ЭВМ воспринимает, передает и анализирует информацию. Там функционирует та же схема, что и в человеке. И при современных темпах развития этой технологии можно предвидеть и тот день, когда в ЭВМ будут смоделированы все те процессы, которые мы сегодня описываем как сложнейшие психические функции. Можно говорить о создании достаточно сложных машин, которые анализировали бы информацию в тех объемах, в каких это делает наш мозг. Ведь то, что можно описать, можно и смоделировать.

И именно по этому принципу машина, смоделированная на основе схемы физиологической или же психологической, наверное будет проводить всю ту работу, которую проводит наш мозг. Будет давать идентичные живому существу реакции, будет проделывать сходную с ним работу, но можно ли сказать, что такие машины будут стыдиться, любить, ненавидеть, восторгаться, страдать и надеяться?

- Нет, они будут проделывать идентичные этим процессам действия, но они не будут их переживать. И существенная разница здесь для меня в том что хоть машина и будет воспринимать и анализировать информацию, ее она никогда не почувствует, эта информация никогда не станет ее информацией.

А ведь, если данные психологии и физиологии верны, тогда то, что будет соответствовать их объяснению человека, должно быть тождественно с человеком. И следовательно, если воспроизвести эти модели, то их воплощение должно быть тождественно тому, что они описывают - человеку. А раз мы допускаем отличие машины от человека, которое хотя и не визуально (так как машины, как мы заметили могут "проделывать" идентичную с живыми существами работу), но в сути своей неоспоримо, значит, то что описывается наукой как человек неправильно, или вернее правильно, но недостаточно.



Но что же есть то, что отделяет и отличает модель человека от человека? Я чувствовал, что в этой модели существенно отсутствие чего-то. Чего-то, в одно и то же время воспринимающего мою боль, отличающего живое существо от неживого и проявляющегося в том, что информацию "о чем-то" превращает в информацию "о себе". С другой стороны это нечто можно было бы именовать жизнью.

И используя эти термины, думая о сути жизни, естественно, я пришел к новой проблеме, которая казалась такой же понятной и ясной, как и первая, но заключала в себе еще большую путаницу. Эта новая проблема была проблемой смерти, вернее сказать, проблемой боязни смерти.

Я знал, что боязнь смерти это факт, что это инстинкт, что он знаком и понятен каждому, так же как и боль. Однако, после того, как я потерял уверенность что знаю что такое ощущения, что знаю как функционирует моя жизнь, я все больше сомневался, что мне известен смысл смерти - кончины жизни.

Я стал сомневаться, что понимаю логику страха смерти. И продолжил думать в этом направлении, не решив ранее поставленных проблем.

Глава Вторая

Страх перед смертью является одной из самых очевидных эмоций, вернее сказать инстинктов нашей психики. Он не только управляет одной какой-нибудь частью нашего поведения, а как бы всецело повелевает нами самими, нашим существом. И в этом нет ничего странного, так как страх перед смертью является оборотной стороной инстинкта жизни - доминирующей и существенно обуславливающей силы, присущей живым существам.



Итак, страх перед смертью факт, и он присутствует в любом живом существе. Однако, человек есть такое живое существо, которое ставит вопрос о смысле и сути. И по этому принципу ставится вопрос о смысле страха перед смертью.

Вопрос не в том, чтобы доказать что смерть не страшна (как это часто стараются сделать). С присущей любовью к обыденным истинам, я, без лишнего мудрствования, принимаю тот факт, что смерть страшна. Да, согласен с тем, что смерть самое страшное из всех возможных явлений. Так что я не собираюсь теоретизировать и доказывать что нет ничего страшного в том чего боятся все (раз все боятся - значит и вправду страшно). А ставится этот вопрос чтобы понять, что же в ней страшного, что в ней страшного конкретно? - Вот суть моего вопроса.

Да, да, она страшна, она страшнее страшного, но что именно страшит нас в ней? - Спрашивал я себя.



С первого взгляда ответ на этот вопрос показался не таким уж и сложным - страшна смерть, так как она есть конец жизни, конец существования, приостановления того, что ты есть, - вот стандартный ответ на стандартный вопрос.

Однако, это и вправду стандартный и весьма общий ответ, я же хотел конкретно ответить - что же конкретно я боюсь потерять. Ведь сама жизнь - сложный и многослойный феномен, заключающий в себя уйму различного рода явлений. Которое же из них было мне так дорого? Или, вернее - если я боюсь потерять в смерти свое существование, то потеря конкретно чего для меня так значима - которое из них я?



И я стал оценивать мое существование с этой позиции, задавая вопрос - что же есть то, что я ценю больше всего в жизни, надеясь получить ответ на вопрос что есть "я". Ведь что может быть ценнее самого себя? И если я найду самое ценное, думал я, то, соответственно, найду и себя - и соответственно, найду то, что боюсь потерять в смерти.

И перебирая мысленно ценное и утраты, я пришел к выводу, что многое в моей жизни весьма для меня ценно и значимо. Что я ко многому привязан как в окружающем меня мире, так и во мне самом. Это люди, вещи, воспоминания, эмоции, цвета и оттенки, звуки и ощущения - да, очень многое мне дорого, и многое я люблю. И потерять это да, страшно и трагично. Но с другой стороны, ведь случается часом, что я теряю то или иное из всего этого, и, да, я переживаю их утрату, и боюсь их потерять, но также страшна их утрата как смерть?

Взвесим значение всех этих явлений по отдельности, и посмотрим, связан ли страх перед смертью непосредственно с ними:

Возьмем для начала окружающий нас мир. Возьмем весь мир, мир, который нас окружает, близкий и дальний. Мир который мы толком и не знаем, который каждую минуту, каждое мгновение может открыть нам бездну новых ощущений и счастья. Мир, который отзывается в нас любовью, восхищением, счастьем, восторгом, мир, который есть те люди, которых мы любим, которые любят нас, мир наших привязанностей и радостей. Страшно ли потерять его?

- Да. Страшнее страшного.

- Но так же страшна эта утрата как смерть?

- Нет.

Да, он весьма ценен и значим для нас - мир, в котором мы живем, да, мы не представляем себе жизнь без него. Это наши близкие, наши привязанности, наши любимые места и явления. Да, все это весьма значимо, и потеря всего этого несомненно трагична, и может и нет смысла в существовании вне этой среды. Но, посмотрим на все это с другой стороны: ведь существуют же люди, у которых всего этого нет, люди одинокие, без друзей близких, без привязанностей, люди, которые не восхищаются и не восторгаются подаренными минутами счастья. Люди, живущие в местах, где ничто не радует их глаз, усталые и озлобленные. Видящие в завтрашнем дне всего лишь проблемы и невзгоды. И все же, вне зависимости от всего этого можем ли мы сказать, что эти люди не боятся смерти и не ценят свою (хотя и безрадостную, но жизнь)?

Я бы не осмелился утверждать такое. Вернее я уверен, что окружающий нас мир не влияет на такие всеобъемлющие феномены, как любовь к жизни и боязнь смерти. Жизнь любят вне зависимости от ее качества, и боятся смерти так же безапелляционно.

Потеря всего этого может быть трагичной и привести к депрессии, даже к смерти. Но это всего лишь аффективные реакции на потерю. А по сути же своей жизнь, как таковая дорога каждому вне зависимости от ее содержания. То есть, я хочу сказать, что жизнь, как таковая, отлична от того, что ее наполняет - от мира вокруг нас. И смерть, тоже, соответственно, страшна потерей не мира вокруг нас, а самой жизни как таковой.



Теперь, так как оказалось что боязнь смерти страшна не потерей мира, а потерей чего-то иного, то рассмотрим другую, более личностную сферу - то что принято называть собой. Начнем с самого изначального - с тела. Тело, оно основа нашего я, и, говоря о существовании, думая о себе (если не ведется какое нибудь теоретическое рассуждение), человек думает о своем физическом теле. Итак, может оно и есть жизнь, и может его потеря и есть эта страшная смерть?

Может быть. Но представим что его (тела) нет, или что оно другое, откажемся ли мы от жизни из-за этого? Ответ на этот вопрос уже далии мифология и религия, в которых человек весьма однозначно согласился продолжать существование без тела, и, более того, по сей день надеется, что все именно так есть, и что после кончины тела (что наглядно) он (какая-то часть его личности) продолжает витать над облаками. Итак, боится ли человек смерти из-за утраты тела?

- Нет.

- Что же он тогда боится потерять?

- Душу ответят некоторые.

- А что такое эта душа? Память? Или может способность мышления? Или может способность к чувствовать?

- Нет ни одна из этих психических функции не ценна так, чтобы сравниться с жизнью. Все это значимо, но ни один из этих компонентов смог бы уровнять с собой "я".

Я не тождественен ни одному из них, ни в отдельности, ни всем вместе взятым. Ведь существуют люди, потерявшие память, или разум, или ощущения. И что же? Разве они не боятся смерти? А еще проще - ведь был же я ребенком, новорожденным, без памяти, без оформившихся чувств, без привязанностей и без сложного мыслительного аппарата; не был ли я собой? - Так кем же я был? Не был ли я тем, кто потом вырос в меня? И что же, боялся ли я смерти меньше чем сейчас?

- Ни в коем случае. Я не мог высказать, или же осознать свой страх, но инстинкт жизни и, соответственно, и инстинкт смерти, мощно работали во мне и побуждали меня к выживанию.



Но, чего же я боюсь, в таком случае, потерять со смертью, если потерять все, что я представляю как жизнь, как самого себя, не так страшно как смерть?

Ответ будет - "себя", но только то в себе, чего я еще не видел, не знаю, и не ведаю.

То есть, я хочу сказать, что то, чего я боюсь в смерти, и что я ценю в жизни, несомненно, весьма ценно, однако оно не заключено в том, что я обычно представляю себе как себя. Да, я боюсь смерти, да, я боюсь потерять свою жизнь, но я не знаю, что именно боюсь я потерять, и, потеряв что, перестану я быть собой - перестану существовать - умру. Как я уже заметил, я не смог найти это "нечто" ни в одном из своих проявлений, я не смог ухватиться за то, что мне так дорого, и что есть моя жизнь. Но, с другой стороны, страх смерти существует, и он, сам факт говорит за себя, вне логичности и правильности.

И так как мы зашли в странно запутанные закоулки мыслей, я постараюсь, для ясности, представить эту задачу в виде диалога человека ведущего торг за свою жизнь со смертью.

И вот что у меня вышло:

Итак, к человеку, в последний его час является сама смерть, и затевает с ним разговор, разумеется о себе же самой - на тему смерти.

Это весьма странная сцена, скорее всего, нереальная - и вправду, зачем смерти вести разговоры? А с другой стороны, этот эпизод так часто описывается в сказках и мифах, что я решил что он в какой-то, хоть в аллегоричной ипостаси реален. И я решил воссоздать этот диалог, эти торги, которые человек ведет со своей кончиной:



- Здравствуй - сказала смерть, которую вряд ли можно было бы узнать.

- Здравствуй - ответил человек. - Он был стар, умен, опытен и груб.

- Я пришла умертвить тебя.

- Нет, ты пришла поговорить - ответил он. - Ведь он был очень умен и знал, что пришедшие убить не затевают разговоров.

- Ты прав. Вернее не поговорить, а поторговаться.

- Чего ты хочешь? - спросил человек.

- Чего хочу, еще не знаю, но разумеется, в обмен на твою жизнь - ответила смерть. Мне больше нечего тебе предложить - сказала она.

- Ладно - согласился человек. И что ты просишь за нее?

- Ну, к примеру, твою правую руку - смущенно ответила смерть.

- Руку?

Отдать свою руку? Она была нужна человеку, она была частью его, он любил свою руку, вернее жил посредством ее. В младенчестве он бессознательно изучал ее, изучал ее нрав, силу, ловкость, изучал как дар, как подарок от естественности жизни. Потом, в юности он играл ею, он наблюдал за ней - как она растет, как надувается, как на ней выступают могучие жилы, выделяются вены, как она превращается в могучую руку мужчины, орудие, которое верно служило своему хозяину, и с полуслова повинуется всем его желаниям.

А потом... потом, он этой рукой ласкал ту единственную, ту для которой отвалил камень от истока, опять же этой же рукой, и она так по-детски возрадовалась его силе. Все эти воспоминания, постепенно затуманенные в его памяти, были живы и свежи в его руке.

Он смотрел на нее. Она была уже стара. Кожа потрескалась, вены буграми выпирали наружу создавая странные извилины. Иногда, она легко подергивалась и вскидывала то один то другой палец. Но все же это была могучая рука, рука сумевшая постоять за своего хозяина. Но и не только это. Она была так преданна. И сейчас, когда речь шла о ее судьбе, она снова была готова исполнить любое желание хозяина.

"И если правая твоя рука...", - пришло ему на ум, и тут же он усмехнулся - "это как раз противоположный случай", - подумал он.

- Ну что? - сказала смерть. - Согласен?

- За сколько?

- За месяц.

- Согласен - сказал он. - Жизнь научила его произносить даже самые трудные вещи без лишних эмоции и с достоинством.



Первые два дня он был в отчаянии, проклиная свою трусость и свой выбор. Он как бы предал себя, предал всех, кого касался, кому помогал, любил этой рукой. Свидетельство трусости зияло пустотой на его правом плече, и не давало ему покоя. Он проклинал свой выбор, он ждал того дня, когда сможет искупить свой позор и расквитаться со смертью за поруганную честь. Он не боялся ни кончины, ничего другого, он боялся лишь своей трусости; только бы быстрее прошел этот проклятый, отречением купленный месяц.

Но потом постепенно чувства эти улеглись, и он стал опять замечать радостное, прекрасное и веселое. Вернее восторгаясь всем этим, он старался попрощаться со всем миром, так как точно знал, что умрет в назначенный срок - через месяц. И даже мысли о руке вызывали у него уже не тягостное ощущение стыда за предательство, а навеивали воспоминания минувших дней и ночей, в которые он погружался теплыми весенними вечерами. Эти грезы были так упоительно приятны, реальны и нереальны в одно и тоже время, что к началу второй недели, он даже почувствовал что целеустремленно начинает думать о потерянной руке, для того чтобы вплыть в связанные с ней воспоминания.



Но вот прошел месяц, и к назначенному сроку опять явилась смерть. Человек немножко нервничал, но не подавал виду, разговор, к которому оба готовились так эмоционально, состоялся на редкость в деловом тоне, в котором обе стороны могли скрыть свою заинтересованность.

- Что?

- Вторую.

- За сколько?

- Как обычно.

- Но я остаюсь совсем без ничего, для меня она стоит вдвое дороже.

- Для тебя-то да, но по всем другим стандартам она левая, и стоит в два раза дешевле, так что я и так была добра, предложив прежнею цену - бубнила смерть заготовленную заранее фразу.

- Согласен?

- Да.



Примерно так, с большими или меньшими интервалами продолжались торги человека со смертью. И через полтора года у человека не осталось ни плоти, ни капельки крови, ни нерва, ни мускула, ни кости. И смерть уже наведывалась к бестелесному духу.

Теперь ей уже не нужно было наряжаться в нелепую женщину с косой. Она тоже была бестелесна, и говорила с человеком на беззвучном языке духов:

- Я хочу твои чувства.

- А может сперва мою мысль, мои знания, мой опыт?

- Не будем размениваться, рано или поздно все придется терять, давай что хочешь. И человек отдал знания за пол года, и был страшно рад такой сделке.

Труднее было отдавать эмоции и память.

"Но ведь было же время, когда у меня и не было никакой памяти - в самый первый день моего рождения. Так что, был ли я кем-то другим, был ли я меньше самим собой или же меньше живым? И если бы мне представился выбор жить или умереть, выбрал бы я смерть только из-за отсутствия памяти? - Ни в коем случае, я бы выбрал жизнь, и был бы прав, так же как и сейчас, когда выбираю ее". - Мудро рассудил он, и выбрал жизнь.

Из-за опыта шли долгие торги, смерть хотела забрать его вместе с памятью, но он добился размежевания этих сфер и получил лишние три месяца отдельно за опыт.

Но рано или поздно было продано все кроме мысли, и человек остался при этом последнем, что у него было.



За это время он порядком изменился. Если его еще можно было назвать - "он". У него больше не было тела, не было памяти, знании, опыта. Не было привязанностей и убеждений, юмора, грубости или каких-нибудь эмоции. Он парил, веял над водой, не чувствуя ни усталости ни боли и ни радости. Он мыслил, и это было единственное, что осталось от того что он доселе делал.

Но и мысли его сейчас были другими, в них не была ни прошлого, ни будущего, в них не было предмета и не отгадок, это были просто мысли.

Однако, вместе с тем, появилось что-то новое, что то, что как бы всегда было, но что он так и не мог никогда разглядеть. Это не было чувством, это не было мыслью, это не было ощущением, это было нечто. И его мысли все упорнее обволакивались вокруг этого, стараясь осмыслить это нечто.

Но как он ни старался это нечто все время ускользало от него, и он старался все больше и больше, все упорнее и упорнее, зная, что кончаются сроки, и скоро настанет час последней расплаты.



Было странно, но он по-прежнему хотел жить и цеплялся за жизнь.



Вернее не по-прежнему, а больше. Да больше, намного больше. Жизнь стала единственным, что он имел. Ведь у него больше не было ни друзей, ни воспоминаний, ни привязанностей, ни идеалов. Единственное что у него было - это его жизнь, которой он сейчас наслаждался полностью и безраздельно. Не деля ее ни с любимыми, ни с врагами. Единственное, что он делал, было то что он жил и мыслил о жизни.



И последний час, он настал.

- Я беру все - сказала смерть.

- И сколько мне дано? - спросил человек.

Однако никто ни ответил ему.

Он спросил еще раз. Ответа опять не было.



И тогда, если бы он еще мыслил, он понял бы, что смерти больше нет, и единственное что осталось - это он сам.



Вот мой рассказ, миф или сказка, которую я сочинил для того чтобы еще раз постараться ощутить, потрогать, представить интересующую меня задачу. Для того чтобы охарактеризовать жизнь. Жизнь без примеси, без атрибутов, без того контекста, в котором мы привыкли ее воспринимать.

Будет неправильным, если я скажу, что я стараюсь показать нечто неизвестное, или стараюсь открыть нечто неразгаданное. Наоборот, то, что я хочу продемонстрировать - лежит в сути, ощущении и мысли каждого. Лежит как обязательное условие его самого. Оно сопутствует всем нам повсюду и обуславливает мельчайшие наши действия. И это есть жизнь.

И поэтому. Я просто демонстрирую. И суть этой демонстрации - в отмежевании от всего, всего, что наслоено и наращено на основе и фундаменте - на самой жизни. В отмежевании, которое в начале почти немыслимо, нелепо, трагично, так же как в начале нашему герою было тяжко расстаться со своей правой рукой. Но он принес ее в дар за свою жизнь, и ее, и свою память, и мысль, и все остальное. И наша задача в мыслимом повторении того же процесса для того чтобы придти к стадии, где, говоря словами Майстера Экхарта, мы ощутим абсолютное "ничто".

Но как продолжать нам и дальше свой поиск? Единственное, что я знаю, это то, что, как и в первом случае с ощущениями, я должен был допустить нечто, чего я не знаю, не ощущаю, но о существовании которого догадываюсь. Вернее не догадываюсь, но существование которого я должен допустить, чтобы привести существующую реальность в соответствие с моей схемой ее функционирования. Да, именно для логической правоты картины мира, в него нужно внести некую величину, которая сбалансировала бы создавшийся дисбаланс; а таковой явно на лицо: во-первых, я уже не знаю, что такое и как происходит чувствование, и во-вторых, я не знаю, чего боятся в смерти.

Эта новая величина, которую мы пытаемся ощутить, с одной стороны не имеет никаких признаков и атрибутов, за ней нельзя понаблюдать, нельзя описать, разделить на компоненты, ее невозможно охарактеризовать. Но, с другой стороны, она так близка, понятна и ощутима. Она - моя боль, радость, отчаяние, она - страх смерти и желание жизни, она - это я. Но в то же время ни одна из тех вещей, которые я могу назвать те или иным.

Получалась странная картина, и я был в некотором замешательстве, когда мне вспомнился один великолепный философский опыт, опыт Декарта - cogito.

Глава Третья

Как я уже заметил, одной из самых интересных философских разработок, по-моему, является декартовская разработка вопроса истинности познания, известная под названием cogito. Смысл этого философского опыта общеизвестен, однако я все же вкратце еще раз напомню его:

Свою философию Декарт старался построить как точную науку, которая основывалась бы не на случайных предпосылках, а на абсолютно верных и правдивых источниках. А для того, чтобы правильно сконструировать адекватное понимание мира, надо сначала иметь адекватное средство получения знания о нем. Однако, как узнать, какое средство познания истинно, а какое ложно? Для этой цели Декарт использовал хитроумный механизм: он ставил под сомнение данные всех видов познания, и если находил в них хоть одну возможность ошибки, то отбрасывал их как непригодные.

Так он начал с чувств и ощущений, и поставил вопрос об адекватности информации полученной этим путем. Ответ был следующим - знание, полученное ощущениями, не может служить источником для построения истинной теории познания, так как известны случаи неадекватного восприятия. И раз существует хоть один такой случай, когда зрение или слух или же ощущения обманывают, и мы об этом догадываемся, то могут существовать и другие, те, которые мы не можем распознать. Следовательно, чувственное восприятие не есть источник для построения абсолютного знания - заключил он.

Отказавшись от чувственных восприятии Декарт поставил вопрос о способности мышления. Можно ли считать мысль тем чистым источником, откуда полученное знание можно использовать как фундамент для познания претендующего на истинность?

Ответ и в этом случае был отрицательным - ведь можно же допустить, что поток нашего мышления детерминирован каким то высшим существом, решившим ввести нас в заблуждение?

- Да, можно допустить такое. Следовательно, мысль не может претендовать на абсолютную истинность. Она тоже не пригодна для задач, которые ставились в научной теории Декарта.

Но что же тогда?

И единственная истинна которую смог обнаружить Декарт, была мысль, которая во всех возможных вариантах, - и в случае отрицания, и в случае утверждения, - всегда доказывала свою правоту. И именно эту мысль взял за основу Декарт краеугольным камнем свой теории; утверждение, которое мы именуем cogito. Или же - cogito ergo sum - "мыслю, следовательно, существую".

Это утверждение правильно в любых возможных вариантах, и в любых случаях, при любых обстоятельствах.

Вот как описывал это свое открытие сам Декарт:



"Итак, отбросив все то, относительно чего мы можем каким-то образом сомневаться, и, более того, воображая все эти вещи ложными, мы с легкостью предполагаем, что никакого Бога нет и нет ни неба, ни каких-либо тел, что сами мы не имеем ни рук, ни ног, ни какого бы то ни было тела; однако не может быть, чтобы в силу всего этого мы, думающие таким образом, были ничем: ведь полагать, что мыслящая вещь в то самое время, как она мыслит, не существует, будет явным противоречием. А посему положение Я мыслю, следовательно, я существую - первичное и достовернейшее из всех, какие могут представиться кому-либо в ходе философствования".



Так что в опыте cogito самым странным образом исчезают все веши окружающего нас мира, все те явления, которые даются нам посредством нашего ощущения. Все то, чего мы касались, что видели, слышали, все это теряет статус реальности. И не только окружающий мир, а так же и наши мысли - их содержимое, тоже перестает быть реальным. И единственное, что остается от всей полноты мира, которую мы доселе испытывали, это сам факт того, что мы мыслим.



И опять же, cogito как мысль, не надо путать с мыслью в обыденном понимании этого явления с тем случаем, когда ее форма и содержание сосуществуют. Тут принципиальная разница, и без ее существенного понимания нельзя ощутить весь смысл cogito. Cogito - это не мысль, а существование мыслящего как факт. И именно поэтому в cogito не подразумевается и не рассматривается главный критерии мысли как таковой - ее правота. Правота мысли - смысловая нагрузка, которую несет в себе эта мысль, здесь не значимо. Cogito - это только факт, структура мысли. Факт того, что мысль существует как происходящее сейчас явление.

Вот как определяет "мысль" сам Декарт:



"Под словом "мышление" я понимаю все то, что совершается в нас осознанно, поскольку мы это понимаем. Таким образом, не только понимать, хотеть, воображать, но также и чувствовать есть то же самое, что мыслить. Ибо если я скажу: "Я вижу..." или "Я хожу, следовательно я существую" - и буду подразумевать при этом зрение или ходьбу, выполняемую телом, мое заключение не будет вполне достоверным; ведь я могу, как это часто бывает во сне, думать будто я хожу, хотя я и не открываю глаз, и не двигаюсь с места, и даже, возможно, думать так в случае, если бы у меня вовсе не было тела. Но если я буду разуметь само чувство или осознание зрения или ходьбы, то, поскольку в этом случае они будут сопряжены с мыслью, коя одна только чувствует или осознает, что она видит или ходит, заключение мое окажется вполне верным".



Итак, Декарт в своем хитроумном творении указал нам как бы точку отсчета, как бы центр тяжести феномена существования. Он отделил его и от ощущений, и от мысли. Тем самым он как бы отделил от субстанции человека сначала его плоть, а потом и разум - психику. И то, что у него осталось, он назвал странным термином cogito, термином, который ничего не характеризует, ничего не определяет кроме как сам факт существования. Декарт как бы отнял у человека все, что он мог характеризовать как живое, и все же осталась жизнь, которая не видна ни в чем, кроме как в факте своего существования. Ее нельзя увидеть, потрогать, охарактеризовать, иначе как просто факт жизни. - Невероятно интересный опыт!



Теперь, что меня заинтересовало в философском опыте Декарта?

А заинтересовало меня то, что своей структурой cogito весьма походит на те феномены, о которых выше был поставлен вопрос, и которые мы смогли описать лишь в общих чертах.

А именно: я говорил о структуре ощущений и мышления в человеке. При осмыслении этого вопроса я основывался на бытующих сегодня в науке и обыденном мышлении общих на этот счет взглядах. Я подчеркнул, что, в принципе я согласен с ними. Однако я так же охарактеризовал эти взгляды как в некотором аспекте незавершенные.

Незавершенность заключалась в том, что в этой общей схеме функционирования не хватало, как мне показалось, того элемента, который делал эту схему живой, не хватало, как мне показалось, страдающего начала "я". Да, говорил я, все в этой схеме приемлемо, весьма вероятно, что в человеке работает именно такой механизм ощущения, анализа и мышления. Однако структура, описывающая этот механизм не закончена, так как она не описывает ту фазу, которая существеннейшим образом изменяет смысл всей схемы. Фазу, в которой информация, мысль, нервный импульс - все это существующее как нечто отвлеченное, вдруг становится моим.

- Какая тут разница?

- Разница тут такая же, как между тем, болит ли зуб у меня или болит он у вас. Моя боль, мое переживание, моя мысль, это нечто существенно отличное от просто боли, просто мысли и просто переживания, которое описано в книге. И эта разница не ограничивается лишь тем, что одно происходит в одном месте, а другое в другом. Эта разница существенная - то, что переживаю я, делает это переживание формой существования моего "я", переживая я живу в форме этого переживания, следовательно и оно становится живым. И этот момент существеннейшим образом меняет всю схему функционирования человека - у всего этого механизма, который мы называем телом и мышлением человека, как бы появляется хозяин - тот, чьи все эти переживания, мысли, боль и радость.



Итак, мы определили нехватку этого элемента. Но охарактеризовать и исчерпывающе описать его я не смог, я лишь выделил его как те качества, которых не хватало в разработанной наукой схеме. И эти качества могут быть ориентировочно определенны как способность к восприятию и индивидуальность.

Под "способностью к восприятью" подразумевается то, что благодаря ему то, что было просто мыслью, или просто чувством, становится моей мыслью и моим чувством, они становятся частью переживания - жизненного процесса некоего субъекта. Отсюда происходит и "индивидуальность" - при наличии этого элемента все что переживается, - переживается индивидуумом - одним переживающим началом.

И именно тут, в этом аспекте проявляется близость рассматриваемой мною темы и cogito. Ведь cogito так же, как и та неизвестная величина, о которой я говорю отвлечена от всех конкретных деталей происходящего. Декарт утверждает, что правдивость происходящего не имеет значения для правдивости cogito, то есть его существование не зависимо от реальности мысли или же ощущений. Однако, вместе с тем, он строит само cogito именно на этих мыслях и ощущениях:



"Если я буду разуметь само чувство или осознание зрения или ходьбы, то, поскольку в этом случае они будут сопряжены с мыслю, коя одна только чувствует или осознает, что она видит или ходит, заключение мое окажется вполне верным".



То есть cogito существует и проявляется вне смысла, но благодаря мысли и ощущениям. Оно самосознание:



"под словом "мышление" я понимаю все то, что совершается в нас осознанно, поскольку мы это понимаем".



Вернее - чистое самосознание, в cogito, так же как и в самосознании, не имеет значения его смысл. Но ведь и то, что искал я, оно ведь тоже проявляется именно как самоощущение ощущения, как мышление мысли, как переживание переживания - самость; вне контекста и содержания.

И именно в этом смысле cogito, для меня подсказка, аналогичный опыт, который освещает еще одну сторону того, чего мы еще не знаем, но о чем догадываемся, и о чем продолжаем думать. Ведь cogito, такое же реальное, такое же ощутимое, и вместе с тем такое же беспредметное как и самоощущение. Как боль без объекта боли, как мысль без смысла, как переживания без содержания. В этом случае cogito проявилось перед нами как самоощущение, и своим существованием продемонстрировало реальность того объекта, о нехватке которого мы сетовали.

И я могу уже сказать, что в критикуемой нами схеме не хватает самоощущения - cogito. Просто в конце этой схемы, а может и не в конце, а над ней, нужно установить определитель, который указывал бы, что все происходящее в ней происходит в режиме cogito - переживается, то есть живет. Что информация пришедшая из рецептора по нервным путям в центральную нервную систему и проанализированная, ко всему прочему еще и пережилась неким субъектом, неким Я - cogito-валось.

И в таком случае не будет трудно разграничение человека и машины, даже если бы они проделывали одни и те же операции. Так как разграничение будет ни по функциям, а по сути - по cogito - по самоощущению. Да, машина воспринимает и описывает боль, но у нее не болит, так как она не ощущает, потому что у нее нет cogito, она может писать прекрасные стихи, но она их не переживает, она может их оценить, но она не может их пережить, так как у нее нет cogito; она не жива, так как ее схема не работает в режиме самоощущения - в режиме cogito.



Итак, могут возникнут возражения насчет того, что термин, который я так часто использую, и который мной взят у Декарта, был изначально создан для совсем иной цели чем моя, и сам Декарт использовал его в совсем другом направлении. Но, как я заметил выше, меня в этом случае интересует не сама теория Декарта, а родственность и схожесть cogito, того что оно утверждает, с предметом моего исследования. Так как мне показалось, - то, что утверждает этот опыт, очень схоже с тем, чего так не хватало мне в вышеописанных поисках.



И следующее, в чем я использую cogito, - постараюсь определить второй интересующий нас вопрос. Итак, как может восполнить cogito оставшийся у меня "без аргумента" страх перед смертью. Вспомним проблему: поставлен вопрос - чего боится человек в смерти? И я не смог дать ответ. Я согласен, что смерть это нечто очень страшное, но оказалось, что она настолько страшна, что ничего из приведенных мной примеров, не могло сравниться с ней. Одно мы смогли определить, что смерть есть потеря - но чего? Все то, что мы могли представить как потерю, было намного незначительнее смерти. Все это было приобретено, было чем-то приобретенным в жизни, и, следовательно, могло быть потерянным, и потом снова приобретенным, примерно как в случае с Иовом. Смерть же, несет в себе какой-то невосполнимый оттенок, она потеря чего-то невосполнимого, а следовательно и не приобретенного - чего же?

На этот вопрос я ответил весьма расплывчато и тавтологично - жизни. Смерть есть потеря жизни. Я ответил примерно так же тавтологично и неопределенно, как ответил на него сам Декарт:



"Будем рассуждать так: тело живого человека так же отличается от тела мертвого, как отличаются часы или иной автомат (т.е. машина которая движется сама собой), когда они собраны и когда в них есть материальное условие тех движении, для которых они предназначены, со всем необходимым для их действия, от тех же часов или от той же машины, когда они сломаны и когда условие их движения отсутствует".



Но тогда вопрос вернулся на новый круг - а что же такое жизнь?

На него я так и не смог ответить. Теперь постараемся вернуться к нему еще раз, уже с нашим новым опытом cogito.

Итак, что такое жизнь, или что страшно в смерти?

Выше я как бы наметил ответ на этот вопрос, когда старался определить разницу между живой и неживой сущностью. Тогда я отметил, что разница заключена в качестве процессов, протекающих в этих сущностях. Для легкости понимания назовем качество протекающего в живых сущностях процессов - живым, а в неживых - неживым. Отличительная черта живого процесса от неживого не в сложности, быстроте или же содержании, а в его направленности на субъект. Живые процессы проживаются, неживые - протекают. В свою очередь термин "проживаются", мной отождествлен со словом "переживаются", а также пояснен декартовским термином cogito - как ощущение явлений в контексте самого себя.

И основываясь на этой позиции, я могу предположить, что человек в смерти боится потерять не ногу, не руку, не друзей и близких, не воспоминания и знания, а свою жизнь как самоощущение, как субъективность, как существование того чего-то, всего того которое воспринимает как "я".

То есть: человек боится потерять то cogito, которое я написал "над схемой", и тем самым превратил ее из неживой в живую. Он боится потерять себя, но не того, которого он знает и может описать: не свои руки и ноги, не знания и социальный статус, а себя как "владельца" всего этого, владельца которого он не видел, которого он не может охарактеризовать, но которым является он сам.

С одной стороны может сложно определить разграничение этого "владельца" и всего остального, что мы обычно называем собою, но с другой стороны это довольно легко, и не требует ничего иного, кроме как изменения ракурса. С точки зрения того, как мы смотрим на вещи и на самих себя. Для этого нужно выпрыгнуть из обычной колеи мышления и начать мыслить в новом русле.

И именно этому учит декартовский Евдокс Полиандра, который отвечает первому:



"Я - тот, который сомневается, - вовсе не являюсь тем, что я именую своим телом. Более того, я вовсе не знаю, обладаю ли каким-то телом, ведь ты показал мне, что я могу в этом сомневаться. Добавлю к этому, что я не могу полностью отрицать наличие у меня тела."



И позже, отбросив все свои качества, он утверждает:



"Что ж, из всех атрибутов, какие я когда-то себе приписывал, остается исследовать только один, а именно мышление; я понимаю, что только оно таково, что не может быть от меня отделено."



Итак, единственный атрибут, который нельзя отбросить и отделить от себя, это то, что Декарт называет "мышлением". И я согласен с тем смыслом, который вкладывается в этот термин. Так как он описывает мышление как факт, вне зависимости от его смысла - сам факт мышления. Но вместе с тем, я не совсем согласен с термином "мышление", так как он ассоциируется с процессом рациональной активности и ее смысловой нагрузкой, а это не есть то, что мы пытаемся определить. И поэтому, для того чтобы еще точнее определить значение этого термина, в следующей главе, я постараюсь исследовать место этого феномена в структуре человеческой психики.

Глава Четвертая

Итак, что такое cogito в психологическом контексте?

Начну с того, что знаем мы о человеке: самая общая и распространенная психологическая схема делит психику человека на несколько слоев - на сознание, подсознание и бессознательное (индивидуальное и коллективное). Кроме того, в психике различаются и разные функциональные сферы. Такие, как рациональное мышление, эмоции, интуиция, память, и т.д. Это, так сказать, самая общая, "любительская" психологическая схема человека; но она вполне удовлетворительна для наших целей.

Теперь, в контексте этой схемы, где можно поместить центр тяжести и утверждать, что там находится то, что мы подразумеваем под cogito, - центр человека, центр его Я?

В психологической традиции двадцатого века центром тяжести после его открытия стало бессознательное. В бессознательном как бы сконцентрировалось все то, что пока еще неопознано, что туманно и неясно в человеке. Вместе с тем, когда стало ясно, что подавляющее большинство человеческой активности мотивировано и детерминировано именно этой сферой, а также то, что именно бессознательное обладает невероятной силой и может в щепки разнести хрупкое по сравнению с ним сознание, то все как бы сошлось, и бессознательное все больше стало претендовать на "центральную" роль в архитектонике человеческой психики. Ведь если руководит, именно оно и если оно сильно, то логично предполагать, что "центр тяжести" в нем. Этому, естественно, также способствовало параллельное познание и "обнаружение" слабости и ограниченности сознания.

Как ни смешно так определять часть психики, но в двадцатом веке сознание было и остается весьма "дискредитированным" феноменом. Современный человек смотрит на сознание как на слабое, ограниченное, капризное, и вместе с тем легко предсказуемое нечто. Сознание для него - нечто видимое и понятное, и даже то, что в нем не совсем понятно, с почтительно приписывается бессознательному. В общем, типично искать что-нибудь не в сознании, а в бессознательном, и видеть все непознанное, туманное и интересное в нем. И я, как верный сын своего века, так же разделяю этот взгляд, и если бы передо мной стоял выбор - где искать нечто непонятное и загадочное, я бы с уверенностью направился в глубокое и темное, как колодец царство бессознательного. И в этой тьме, цепляясь то за одно, то за нечто другое, стал бы нарекать его или "ничем", или "чи", или "кундалини" или может быть чем то еще. И блуждая в потемках этого колодца, находил бы в нем все чего пожелал бы; ведь впотьмах вещи схожи и осязание, в отличии от зрения, лепит желанный объект из неизвестного.

Однако, случилось так, что мне как бы преградили путь в бессознательное две весьма влиятельные фигуры. Одна из них - уже знакомый нам Рене Декарт. Вторая - один из классиков по вопросам бессознательного - Карл Густав Юнг.

Декарт предостерег своим cogito, которое явно и однозначно ориентируется на сознание. И хотя оно отвлеченно и ориентируется лишь на факт мышления, а не на его содержание, оно все-таки остается ни чем иным как продуктом сознания - самым его существенным и чистым проявлением - сознанием как таковым. Cogito однозначно направляет наш поиск к сознанию. Не к рациональному мышлению, не к способности суждения или же осмысления, то есть, не к тому или иному предикату сознания, а к сознанию как к таковому, к сознанию как к страдательному процессу.

Под этим страдательным процессом в вышеизложенных главах мы объединили такой процесс как чувствование, и так же предположили, что это нечто - есть именно то, что боится потерять в смерти человек; я сейчас не буду детально повторять то, что было разъяснено нами выше. Напомню лишь, все то, что мы там описывали, однозначно протекало в сфере сознания. И боль, и боязнь смерти, и, разумеется само cogito, все это (так как мы рассматривали сам факт переживания этих явлений) несомненно есть сфера сознания.

Итак, Декарт ориентирует мои поиск на сознание, точнее на самоощущение в сознании - на cogito.



С другой стороны, Юнг, которого в принципе можно назвать апологетом бессознательного, и в особенности такой особо глубокой и дальней его сферы как коллективное бессознательное, он тоже как бы предостерегает нас от увлечения поисками в бессознательном.

Юнг развил ту модель психики, в которой существует несколько слоев - сознательный, подсознательный и бессознательный. Особенностью его теории было выделение и исследование в бессознательном особого пласта - пласта коллективного бессознательного. В коллективном бессознательном, по Юнгу, аккумулируется опыт прошлых поколений. Приняв форму архетипов, этот опыт интенсивно влияет как на индивидуальный пласт бессознательного, так и на само сознание. Описывая архетипы Юнг подчеркивает их невероятную силу, глубину, и их всепоглощающее наличие. Архетипы существуют и выявляются почти во всех проявлениях нашего существования, хотя, их влияние почти никогда не осознается и принимается за "свое собственное". И так создается впечатление, что именно они и правят человеком. А раз архетипы коллективного бессознательного - так сильны, раз они правят и задают тон, то почему не назвать их субстанциональной сферой человека, и не искать суть именно там - в коллективном бессознательном?

Юнг, как бы предугадав наш порыв окунуться в глубь бессознательного в поисках своего Я, предупреждает нас:



"Существуют такой ясности сны и видения, что некоторые люди отказываются признавать, что они происходят от бессознательного. Они предпочитают допустить, что такого рода сны, происходят от некого "надсознания". Такие люди делают различие между квази-психологическим или инстинктивным бессознательным и психической сферой или же прослойкой "над" сознанием, которое они зовут "надсознанием". Очевидно, эта часть психики, которая в индийской философии зовется "высшим" сознанием, тождественна тому, что мы на Западе зовем "бессознательным". И хотя некоторые сны и видения предполагают существование сознания в бессознательном. Но если мы допустим сознание в бессознательном, мы в тот же час встаем перед трудностью допущения того, что сознание существует без субъекта, который есть ego, с которым соотносится сознание. Сознание требует центра, ego, для которого что-то осознанно. И мы не знаем ни о каком другом сознании, мы и не можем представить сознания без ego. Не может существовать никакого сознания без кого-нибудь кто скажет "Я осознаю".



И здесь мы видим, что Юнг прямо как бы цитирует Декарта, декартовское cogito, говоря о том, кто должен сказать "Я осознаю". Он как бы указывает на ту уникальную функцию, которую несет сознание, на функцию самосознания, на факт cogito - "Я осознаю". Однако, оградив нас от поисков в бессознательном, Юнг не решает вопроса в пользу сознания, а напротив, оставляет его открытым:



"Как я уже замечал, не следует особо надеяться найти в бессознательном иной эквивалент ego. Очевидно невозможно найти другой эквивалент ego-личности, нечто похожее на Пифагорейскую "контр-землю". Но вместе с тем мы не можем оставить без внимания тот факт, что так же как сознание рождается из бессознательного, точно так же ego-центр кристаллизируется из глубокой темноты, в которой он существует в потенции. И так же как женщина может родить на свет только человеческого детеныша, глубинная суть которого лежала спрятанной во время его потенционального существования в ее утробе, точно так же мы склонны верить, что бессознательное не является хаотичным скопищем инстинктов и имиджей. Должно там быть нечто, что держит все это в целостности и создает единство. Этим центром вероятно не может быть ego, так как ego было рождено из этого в сознание и возвращает это назад на бессознательное, стараясь как можно больше запереть его. Или может быть с рождением сознания бессознательное теряет свой центр? Но в этом случае, мы должны допустить, что ego намного значимее и влиятельнее бессознательного. Бессознательное тогда должно было бы кротко следовать за сознанием, и это бы точно соответствовало бы нашим желаниям.

Увы, факты показывают отличное: сознание слишком уступчиво влияниям бессознательного, которые часто намного правильнее и умнее, чем рассуждения сознания".



Итак, Юнг не дает определенного ответа на интересующий нас вопрос, но он весьма красочно формирует его:



"Бессознательное мать сознания. Но там, где есть мать, должен быть и отец, хотя пока мы не знаем его"



Итак, где же, и кто же "отец"?

Я не согласен с Юнгом в том, что то, что породило ego, находится в бессознательном и оттуда рождает ego в сознание. Да, существует нечто рождающее ego, и самым ясным образом проявляющееся в сознании, но оно не в бессознательном. Оно вообще не находится ни в одной из "сфер", так как существеннейшим образом отличается от всего что там есть. А о том, где оно находится, я расскажу в следующей главе.

Глава Пятая

Итак, в предыдущих четырех главах я постарался сформулировать интересующий нас вопрос. Стараясь представить его в разных плоскостях и с разных позиций. Но вместе с тем, постановка этого вопроса более походила на описание некоего отсутствия, некоего дисбаланса в приведенных нами примерах и в сферах, которые мы рассматривали. Рисуя картину, я как бы описывал не то что видно, а то, что мы не видим, но существование чего, в свою очередь, вытекает из логики картины.

Так описывая процесс чувствования, я, как бы замечал отсутствие в этом процессе чего-то, а вернее кого-то, кто чувствует. Я признавал возможную правоту тех схем и концепций, которые описывают этот процесс как передачу информации по нервным сообщениям к центральной нервной системе, или же как нервные процессы внутри коры мозга. Я и не ставил своей задачей спорить с физиологами, или же психологами о правоте предложенных ими схем. Однако, указывал на логическую незавершенность этой схемы - если информация передается, то должен быть некто, кто ее воспринимает, и в случае с человеком это не просто анализатор (процессор информации типа компьютера), а существеннейшим образом отличное явление - переживающее начало; некто, кто ощущает эту информацию как свою. Но кто он, этот переживающий? Почему всегда само переживание, но виден не сам переживающий как таковой?

Ответить на этот вопрос я не мог.

Следующим вопросом рассматривался вопрос о страхе перед смертью. Был поставлен вопрос - что боится потерять человек в смерти? И ответ был - "себя". Себя? Но как охарактеризовать, уловить это "себя"? Все то что мы примысливаем и можем привести в пример как "себя", все это приобретено, является собственностью некого, кого-то, кто и является этим самым "себя". Но кто он, как его найти? Мы инстинктивно ощущаем его огромное значение, однако не можем до него дотронуться, не можем его увидеть.

И в этой связи я привел интереснейший пример философского опыта - декартовское cogito. Так как он, как бы показался схожим с нашей проблемой. Для построения своей системы Декарт хотел придти к суждению, правота которого, была бы неоспоримой. И таким оказалось cogito ergo sum - мыслю, следовательно существую, - суждение, которое с неоспоримой точностью свидетельствует о существовании познающего субъекта в момент познавательного процесса. А точнее, это неоспоримое свидетельство существования субъекта в момент самопереживания. И этот опыт показался мне таким близким. Так как описанное в нем явление, также как и то отсутствующее нечто, которое мы искали выше, не подразумевало присутствия никаких качеств или функций. Это нечто существеннейшим образом чистое и ориентированное лишь на факт, факт существования субъекта. В cogito не подразумевается никакого знания, никакой связи с внешним миром, здесь один лишь факт того, что существует Я. Не то как, где, почему, а только лишь, то что оно существует. И именно в этой внеконтекстности, внеинформационности и внеопытности видно сходство сogito с примерами предыдущих двух глав. Так как в наших примерах я ощущал присутствие так похожего на cogito самоощущения "я", которое так же, как и cogito никак нельзя было охарактеризовать никак иначе как просто факт существования "я", и ничего больше.

Но ведь cogito - это же "мыслю", и более общее - "ощущаю", а мысль и ощущения - вопросы психологии - и я двинулся в сферу психологии, искать неуловимое это "я". И здесь, опять же не обнаружил ответ. Я увидел, что существуют различные сферы и функции психики, которые самым сложным образом взаимодействуют между собой. Однако не существует определения того кого-то, того одного, кто выступил бы как воспринимающий, как хозяин творившегося здесь беспорядка.

Но ведь есть же такой, он есть - я же один, я ведь ощущаю себя как одного. Конечно ощущаю! А как только я хочу уловить этого "я", этого "себя", то в руках у меня остается то бессознательное, то сознание, то рацио, то ощущение, и всякого рода функции и предикаты, которые могут, и вероятно являются моими качествами, однако не могут быть самим Я. Так как они ответственны лишь за один тип взаимоотношения с миром, лишь за одну функцию, но не за все в целостности. В общем и в психологии я не нашел того что искал.

И так, в блужданиях дошел я до пятой главы, находясь в весьма престранном положении - самым явным и образом ощущая искомый объект - себя, но в то же время не в состоянии его описать, охватить, и не в состоянии к нему приблизиться.



И тут, вероятна наступает момент, когда надо взять на себя ответственность за всю эту спутавшуюся картину, за все это недоразумение и ответить на вопрос - чего же не хватает в нашей схеме? Что же нужно вставить в нее - чтобы она работала исправно и не было бы: ощущений без ощущаемого, боязни смерти без того объекта, который боятся потерять, психики без центра, в котором бы объединялись все функции и т.д. Чтобы мир, окружающий нас стал бы слаженным и понятным.



Как мне кажется, все выше сформулированные вопросы едины, и хоть они и происходят из разных сфер познания, все же своей глубокой сутью уходят в феномен "я". Однако, "я", не психологическое, не ego, которое самым жалким образом манипулируется то архетипами, то комплексами, то инстинктами исходящими из самых разных сфер человеческой психики. А некое другое "я", "я" которое есть самоощущение, cogito, центр психики и хозяин человеческого бытия - которое есть все это вместе. Это именно то, что я ищу, чего так не хватает нам и то что восстановило бы нарушенный баланс нашей картины мира. Итак, постараюсь его описать.



Однако, перед там как описать нечто, надо сперва дать ему имя. Это желательно еще и потому, что все предыдущие имена - и cogito, и самосознание, и любые другие используемые мной в предыдущих главах термины, имеют свою особую, индивидуальную нагрузку. Они "взяты" из тех сфер, в которых я ставил вопрос, и являются частями неких конструкций, с соответствующими им смысловыми нагрузками. И поэтому, следует придумать некий новый термин, который описывал бы определяемое нами явление именно в контексте нашей схемы и нашего миропонимания.

И таким новым термином, объединяющим все наши предыдущие понятия и определения, видится термин - "индивидуальная субстанция". "Субстанция" - так как мне кажется что именно в ней сконцентрировано нечто, создающее человеческое естество. А "индивидуальная" - потому что я предполагаю что это творение своей самой глубокой сутью основано на индивидуальном принципе, и именно индивидуум является формой существования субстанции.

Теперь, явствует из наших размышлении, мы кое о чем догадываемся, кое-что знаем об этом явлении - об индивидуальной субстанции. Я знаю, чего нам недостает и что нам нужно, и теперь самое время все это красочно передать и рассказать.



Итак, индивидуальная субстанция, как мы можем описать ее, и где мы поместим ее в нашей схеме человека? И какова ее, столь для нас значимая и неопознанная, и вместе с тем близкая нам суть.

Начнем с того, что индивидуальная субстанция это есть самоощущение.

В человеке протекают процессы разного рода и порядка. Это и мышление, и эмоции, и ощущения, и еще уйма бессознательных процессов, которые, хоть и не воспринимаются сознанием, все же имеют огромное значение для функционирования человеческой психики, и человека в целом. Общеизвестно, что все эти процессы (назовем их активностью человека) хотя и протекают в разных сферах и в разной форме, однако все они имеют своей общей основой единую структуру - энергетический импульс направленный на некую цель. Не существует активности без энергетического импульса. И раз существует энергетический импульс, то существует и информация, которую он несет. И это есть общее условие. Так протекает каждый процесс - болит ли у меня зуб, переживаю ли я одиночество или же радуюсь открытию - все имеет некую энергетику и некую информацию, которую я могу распознать в ней.

Но есть еще нечто, что само не являясь процессом, не являясь активностью, есть условие того что эта активность станет самоощущением. И если представить протекающую в человеке активность как вектор, как линейный процесс, тогда, то о чем я говорю, находится в конце этой линии и как бы является ее завершением, ее переходом в новый модус существования. И именно этой точкой является индивидуальная субстанция.

В индивидуальной субстанции протекающая в человеке активность из прежней информации и энергии превращается в переживание, а переживание это не просто какое-нибудь действие, а это переживание себя, переживание субъектом самого себя как себя. Все это как бы похоже на электрический шнур, в конце которого зажигается лампочка. Электроэнергия, так же как и процессы происходящие в человеке, несет в себе некую энергию и информацию, и в какой-то момент все это превращается в свет - электроэнергия переходит в новый модус существования - в свет. И также в человеке - процессы протекающие по нервным каналам, или же в коре мозга, при вхождении в индивидуальную субстанцию перестают быть процессами и "зажигаются" - становятся переживанием; начинают существовать уже как самоощущение переживающего субъекта.

Дело однако, в том, что разница между примером зажженной лампочки и человеческим самоощущением весьма велика, и не только велика, но и существенна, так что нельзя обойти ее вниманием. Дело в том, что в нашем примере электромагнитная энергия посредством вольфрамовой спирали преобразуется в световую и тепловую энергию, и это - преобразование, но преобразование как бы в одной плоскости - преобразование, так сказать, в плоскости неживой материи. Тогда как преобразование процессов, происходящих в человеке в переживание - есть преобразование сути - преобразование в живое. И глубокое значение этого явления заложено в самом слове - "переживание". Так как через переживание процесс, который был обычной направленностью энергии, который своей сутью не отличался от любого другого происходящего в природе процесса, становится жизнью - пере-живается. И в этом суть этой сложной метаморфозы, суть жизненного процесса.



Поговорим об этом пространнее: что такое переживание?

Переживание есть активность сути живого существа, и суть ее в ориентации на себя - в самоориентации. Суть ее в том, что живое существо воспринимает мир в контексте его направленности на себя. То есть мир строится вокруг него и направлен на него. Это как бы центры гравитации, засасывающие в себя окружающею реальность.

И они самым существенным образом отличны от всего остального окружающего мира. Это отличие легко заметить и проследить - в живом существе переживания происходят, а в неживом - процессы протекают. Говоря проще, живому существу небезразлична своя судьба, тогда как для неживого все происходящее не имеет значения, то есть - не воспринимается в контексте "себя".



Причиной этого различия, обычно, считают сложное строение живой материи отличное от неживой. Что, якобы живая материя функционально устроена сложнее чем неживая, и поэтому она чувствует, переживает, кричит, смеется и плачет.

Я считаю, что любого такого рода объяснение неправильно, так как дело не в сложности или инородности протекающих в живом организме процессов. Объяснение отличия живого от неживого сложностью строения мозга, нервных сообщений или же какой бы то ни было иной функции или механизма организма основывается на существенном непонимании самого отличия живого от неживого. А так же самой механистической трактовкой живых процессов.

Живое отличается от неживого не тем, что в живом организме протекают другого рода процессы чем в неживом (хотя и это может существовать как побочное явление), а тем, что в живом организме процессы эти переживаются субъектом, тогда как в неживом нет переживающего субъекта, к которому бы они относились.

Как мы уже говорили выше, интересный пример для такого рода размежевания дает нам один из новых признаков двадцатого века - компьютер. В компьютере можно смоделировать весьма сложные процессы с огромным арсеналом информации и операции. И этот вид техники постоянно прогрессирует, так что перед человеком вскоре серьезно встанет вопрос об разграничении сути машины и человека. В скором времени, миф о том, что человек может делать нечто, чего машина не в состоянии сделать, развеется. И сегодня ясно, что любой процесс, который можно описать, измерить и охарактеризовать, можно в принципе и смоделировать. Машина не только может слагать и вычислять, но она может и писать стихи, картины и пьесы, и вместе с тем самым утонченным образом оценивать их. В машине можно смоделировать любой процесс, который протекает в человеке, любой процесс, который можно описать, теоретически можно и смоделировать. Но тождественен ли он протекающим в нас процессам?

- На первый взгляд может быть и да. Но в сути - нет. И отличие на любом уровне заложено в отличии сути человека и машины - машина не в состоянии пережить никакой из этих процессов, она способна их проиграть, произвести, но не способна пережить. А пережить - значит ощущать этот процесс в контексте самого себя, в том контексте, в котором нам радостно, больно, в котором мы боимся смерти. И хотя сложно представить и уловить это различие, но при определенном угле зрения отчетливо видно, что такое являет собой самоориентация, то чем отличается живое от неживого.



Итак, установлено, что в мире протекают два вида процессов - процессы, которые неиндивидуальны, и индивидуальные процессы, которые привязываются к субъекту и являются его собственностью. Неиндивидуальные процессы, это, так сказать, процессы неживого мира, тогда как индивидуальные - приоритет живой материи.

Выше уже определено, что индивидуальная субстанция - это самоощущение, теперь же можно конкретно указать, что индивидуальная субстанция это именно то, именно тот орган, который производит трансформацию простого процесса в объект самоощущения. Что иначе можно так же описать как привязывание процесса к субъекту, и еще, как его оживление.



Но как происходит этот процесс?

Для начала охарактеризую индивидуальную субстанцию.

Как я уже упомянул, индивидуальная субстанция нам дается повсеместно и ежеминутно как самоощущуение. Но самоощущуение всегда наполнено конкретнойинформацией и переживаниями, в форме которых мы ощущаем себя. Индивидуальная же субстанция как таковая есть самоощущение, не содержащее никакой информации самоощущения, - чистое самоощущение как таковое.

Как это?

- Просто, самоощущение без содержания. Согласен, что это звучит немножко странно, но при определенном ракурсе можно разглядеть и это.

Для начала представьте ощущение, не сложное и многослойное, как, к примеру воспоминание детства, а более простое, физическое ощущение, к примеру ощущение тепла. Теперь представьте ощущение тепла без самого тепла, то есть только лишь факт того, что вы ощущаете. Это странно и трудно, но возможно. И при таком эксперименте, при таком отмежевании от конкретности ощущения остается нечто очень похожее на cogito, а еще вернее - индивидуальную субстанцию. И если охарактеризовать схему этого эксперимента, то получится, что индивидуальная субстанция - это процесс переживания минус конкретность переживания. Это чистый переживающий субъект без всякой примеси конкретности.

Но увидеть таковой индивидуальную субстанцию нам почти никогда не удается, ведь она нам всегда дана наполненная конкретностями, которые и воспринимаются нами, так что само их условие - само наше переживание как таковое (странно) но остается незамеченным. Теперь же, ведомый нашей способностью представления я постараюсь представить - чем была бы индивидуальная субстанция без этих конкретностей, то есть какой была бы она в своем "чистом" виде.

Начну с повторения того, что индивидуальная субстанция, которая есть самоощущение, или точнее - самость, есть ориентация на самого себя. Это есть форма существования субъекта, для которого объектом ориентации является он сам. Описывать этот процесс в контексте человека или же любого другого существа значительно легче, так как в этом случае самость имеет конкретную форму и конкретный смысл.

Но, как уже было сказано, индивидуальная субстанция, представленная в конкретности, уже не есть чистая индивидуальная субстанция, и мы в этих конкретностях видим живые процессы, но не само условие жизни. Я же решил описать индивидуальную субстанцию как таковую, и поэтому не вправе употреблять такие термины как "заинтересованность своей судьбой", или же "заинтересованность в самочувствии", я должен определить самоориентацию индивидуальной субстанции в чистом виде и поэтому вынужден сказать нечто весьма общее. Например, что "самоориентация индивидуальной субстанции есть энергетическая направленность индивида на самого себя". Но и в этом случае я не абсолютно безгрешен, так как "энергетическая направленность", та, которую я ищу в индивидуальной субстанции, в чистом виде не существует.

В чистом виде индивидуальная субстанция является чистой самонаправленностью, не включающей в свое существование никакого иного объекта. Чистая индивидуальная субстанция есть абсолютный самозавершенный процесс, в котором участвует субъект без объекта. То есть, самонаправленность индивидуальной субстанции - есть самонаправленность субъекта самого на себя. И, поэтому это есть абсолютная статичность, абсолютное сконцентрированное на самом себе бездействие. Визуально (конечно в переносном смысле) это можно представить себе как некий тяжелый шар, неподвижный и статичный, внутри которого все до предела сжато, и напряжено, и безмолвно, так как энергетически он направляет всю свою энергию на самого себя. В нем нет действия, не из-за отсутствия энергии, а наоборот - из-за переполнености - так как, то что он направляет и куда он направляет, все это есть он сам. И в таком активном бездействии пребывает, он являя собой чистую самоориентацию - себя на свое "я".

Конечно, это немного странно, но страннее всего не представление этого "шара", а чувствование того, что он и является вами. И что это самое интимное и глубинное, и самое ваше неподдельное "я". Конечно, трудно освободить себя от своей среды, своего прошлого, которое не несколькими десятилетиями, а памятью всех живых существ, начиная от первых микробов на земле стремиться привязать вас к себе, к своей конкретности. И не надо от этого ограждаться, а нужно представить себе на минуту, что все, - не чье иное, - а ваше, - это ваше, но привнесенное, приобретенное, а то, что исконно ваше, - то, что есть вы сами, - отлично ото всего этого и есть лишь чистая самонаправленность "я" на себя - и все.



Но наверное для того, чтобы легче ассоциировать себя "нынешнего" с собой "изначальным", имеет смысл показать какая метаморфоза произошла с нами, и что есть наше новое существо.

Для этого мы должны, опять же призвать на помощь наше представление и постараться проследить преобразование чистой индивидуальной субстанции в живое существо - в нас теперешних. Повествование этого процесса мы строим не по каких либо данных, а чисто в традиции философского мифа. Иными словами, суть следует искать не в деталях схемы, а ее общем ее построении, в глобальной структуре, о которой она повествует.



Итак наше "Бытие" - глава первая:



В начале была индивидуальная субстанция - единая и самозавершенная и самоориентированная. Она была абсолютной самоориентацией, и не было никакого объекта, который она направила бы на себя, кроме как саму себя. А так как ориентировала она себя на саму себя, то само-ориентация эта была безмолвием и статичностью.

И в день второй, произошло нечто. Трудно определить, что это было, так как может ли "свершение" произойти в бездействии? Однако, древние называли этот процесс "эманацией" - истечением из полноты; и так как полнота индивидуальная субстанция была полнейшей, то, она истекла - эманировала.

И как только произошла эманация, создалось то, что мы именуем нынешней реальностью, в которой мы обитаем - произошел мир с субъектом и объектом в нем. Вернее мир был и до этого, - был мир, и была индивидуальная субстанция, однако они существовали по отдельности, и не было того, кто воспринял бы мир и самоощутил бы себя в нем. А после эманации, это свершилось, свершилось за счет того, что индивидуальная субстанция вырвалось из своей самозавершенной самоориентированности и прорвалась в мир.



После эманации индивидуальной субстанции появляется нечто, что можно описать как самоорентацию индивидуальной субстанцией мира на себя. А это значит, что индивидуальная субстанция начала реализовывает себя в действии, - принимая в себя нечто чем она не является, нечто новое. Вбирать же в себя, значит, ориентировать на себя и самое главное - переживать как себя. И индивидуальная субстанция уже "захватывает" части объективной реальности, и через самоощущение переживает их как себя.

Этот процесс происходил за счет той самой энергии самоориентированности, которая раньше самоориентировала индивидуальную субстанцию на саму себя. Раньше она была статична и бездейственна. Так как не было поля для ее действия, не было расстояния, в котором она производила бы работу. Теперь же, когда она вырвалась в отличное от себя естество, эта энергия начала двигаться и производить действия. Первое ее действие это та самая эманация, которую можно назвать переливанием в объективную реальность.

Но существует еще и другая терминология, которая специфически описывает этот процесс, и в контексте этой терминологии эманацию можно назвать устремлением в мир "негативной" энергии. Негативной потому, что этого типа энергия испытывает в себе нужду и недостаток конкретной информации о мире (а может и не недостаток, а избыток противоположного). В общем, так или иначе, эманация подразумевает истечение энергии в окружающую объективную реальность, и энергетика этого процесса направлена на восполнение, восполнение себя тем, чем она не является.

Итак, эта негативная энергия изливается, и смысл ее был в том, что она жаждет конкретности, и отличного от своего истока у которого нет конкретности, нет предикатов. И она вбирает в себя то, что было вокруг нее и, наполненная этим, доходит до некой точки, которую можно назвать точкой полноты. И тогда она, послушная своей сути, начинает обратную работу - фазу экстаза - начинает направлять себя на свой исток, на то, откуда она изошла и чем она была - на индивидуальную субстанцию. При возврате в исток индивидуальная субстанция переживает возвратившуюся энергию+информацию как саму себя. То есть, индивидуальная субстанция вбирает это новое - вбирает мир и переживает его как себя.

При повторении этого цикла образовывается нечто новое из двух отдельных субстанций - из объективной реальности и из индивидуальной субстанций. Протяженность во времени этого нового явления есть жизнь. Она не есть чистый мир, и не есть чистая индивидуальная субстанция, она есть самопереживание индивидуальной субстанцией мира как самой себя.

И в этом процессе, конечно, "я" - это индивидуальная субстанция, - но моя индивидуальность в период моей жизни не чиста от примесей, а являет собой цикл энергии, втягивающий в себя части объективной реальности, и переживающий их как себя.

И этот цикл действует везде, в каждой сфере моего естества, везде, где я существую, и где я есть, - есть цикл эманации и экстаза. И за счет этого цикла моя рука, нога, голова становятся частью моей индивидуальности, становятся частями меня. Мои переживания меня волнуют и, вообще, мир интересует меня в контексте его направленности на меня. Вернее, в контексте моего самонаправления мира на себя.

А та часть мира, которую индивидуальная субстанция направляет на себя, начинает уже существовать в каком-то ином модусе - в модусе жизни. Эта "захваченная" в цикл индивидуальной субстанции часть мира становится сферой обитания и самопереживания индивидуальной субстанции, и фактически она становится в какой-то мере самой индивидуальной субстанцией. Но, конечно, лишь в какой-то мере, так как это не субстанциональное, а лишь временное образование. Образование созданное на основе союза двух субстанций - союза осуществляющегося в форме эманации индивидуальной субстанции в объективную реальность, и экстаза из объективной реальности в саму себя.



Итак, какова же картина в целом?

Центральной фигурой в ней, безусловно, является индивидуальная субстанция. Индивидуальная субстанция - это то, вокруг чего мы строим наше понимание мира. Индивидуальная субстанция, которая центре этой картины, с начала представлена в чистом виде, в своей изначальной форме самоориентированности себя на себя. Этот образ, трудно объяснить, и я смоделировал его как некий сконцентрированный и сжатый до предела энергетический шар, который пребывает в бездействии и безмолвии. Так как суть его действия - самонаправленность - сжала и сконцентрировала его до предела, после чего нет действия, есть только напряженное безмолвие.

Вокруг этой центральной фигуры мы рисуем мир, мир, который не виден, так как некому его увидеть и сам он не может увидеть себя самого.

Позже происходит вспышка - концентрация индивидуальной субстанции разрывается и в мир вырывается часть ее энергии. Эта жаждущая, жадная энергия. Она захватывает, всасывает в себя мир, наполняется и разбавляется им. Она вбирает в себя отличное от себя, и начинает экстаз - направляется назад в индивидуальную субстанцию. Этот экстаз логичен и понятен, так как в нем реализуется истинная и изначальная суть индивидуальной субстанции - самоориентация. По сути своей эманация и экстаз происходят и в изначальной индивидуальной субстанции, но так как в этой фазе, индивидуальная субстанция самонаправляет на себя саму себя, то эманация и экстаз в этой фазе идентичны. Однако в отличие от прежней бездейственной самоориентации, в новой ее форме есть движение, так как в ней есть субъект и отличный от него объект. А направление субъектом объекта на себя и реализуется в движении. Пришедшая в индивидуальную субстанцию энергия как бы разряжается в нем, и суть этого разряда в самопереживании индивидуальной субстанцией того, что было привнесено в нее. Но то, что было привнесено было не ею а миром, реальностью вокруг. И получается, что индивидуальная субстанция самопереживает себя в форме мира.

И после этого картина становится красочной, в ней появляются цвета и оттенки. В ней появляется новая форма бытия - жизнь, которая представляет собой некую сферу мира, втянутого в цикл индивидуальной субстанции, и пережитого индивидуальной субстанцией как себя.

Эта и есть наша картина. Однако, не следует понимать ее буквально. Суть этого рассказа в описании аллегорической реальности, не претендующей на правдивость отражения, однако дающей правильные ориентиры. То есть - вероятнее всего все это не существует в форме сжатых шаров и энергетических вихрей разного цвета. Однако, так как мы и не можем догадываться в какой именно форме (в форме ли вообще?) все это происходит, и все же нам нужны вразумительные и понятные ответы, то мы рисуем аналогию, визуализируем смысл. И за эти кроется самая что ни на есть утилитарная логика - нам нужно увидеть бесцветный объект, и мы обливаем его водой, и смотрим на лучи солнца отражающиеся в каплях - а философия именно утилитарная наука.

Вот смысл картины.



Каковы же ответы на те вопросы, которые поставлены в начале?

Начну с того, что такое ощущения. Этот вопрос поставлен в первой главе. Проблема наша была в том, чтобы не могли установить ту причину, которая преобразует происходящие в моем теле процессы в мои, привязывает их ко мне.

Итак, можно уже ответить, что причиной этого процесса является цикл энергии индивидуальной субстанции. Именно эта энергия (за счет эманации и экстаза) привносит в меня части мира (моего тела) и индивидуальная субстанция переживает их как самое себя (свое тело). И, таким образом, то, что было "не-я", что являлось частью мира, стало частью моего существования - я пережил все это как себя.

Далее - проблема страха перед смертью.

Я подчеркнул, что страх перед смертью есть страх потерять себя. Однако, тогда, начались поиски это "себя", которое мы так боимся потерять, его так и не нашлось. Были разные проявления, качества, предикаты "себя", однако, все это было приобретено, все было наложено на то основное "себя", которое я искал, а его самого не смог разглядеть.

Теперь же можно с уверенностью утверждать, что это "себя" - есть индивидуальная субстанция. Она является тем центром, вокруг которого и строится наша индивидуальность. Индивидуальная субстанция есть наша "себя"-йность безо всяких качеств, и именно поэтому мы не можем разобрать и отличить ее. Но именно она и есть истинное "я", которое дороже всего самому себе. И именно это и боится потерять в смерти человек.

Можно так же, сказать, что индивидуальная субстанция и cogito это одно и тоже. Вернее, cogito есть чистое интуитивное видение - индивидуальная субстанция в своей чистой форме.

Можно сказать, что индивидуальная субстанция есть и тот "отец", существование которого подразумевал Юнг, и от которого рождается сознание. Что индивидуальная субстанция - есть тот элемент, вокруг которого кристаллизуется психика человека.



Вообще о взаимоотношении индивидуальной субстанций и психики, и особенно, индивидуальной субстанции и сознания, следует говорить пространнее. Ведь сознание так близко и похоже на индивидуальную субстанцию, поскольку в нем в сознательной форме проявляется то, что является сутью индивидуальной субстанции - самоориентация. И, несмотря на то, что сознание, как это уже было замечено, является слабейшей частью психики, оно ближе всех к индивидуальной субстанции; и это весьма интересное и своеобразное взаимоотношение, которое заслуживает особого рассмотрения, и, поэтому, разговор об этом пойдет в следующей главе.

Глава Шестая

Как уже неоднократно отмечалось, сознание играет какую-то особенную роль, весьма значимую, которую уместно сейчас рассмотреть.

Я думаю, что сознание самым явным образом демонстрирует то, что есть индивидуальная субстанция. Ведь фактически своей сутью сознание есть заинтересованность в мире, и заинтересованность эта ориентированна на себя. Форма моего сознания есть форма моего мышления в контексте себя, вернее себя в центре. И этой своей самоориентацией она вполне очевидно представляет и обнажает свое истинное происхождение - индивидуальную субстанцию.

Но, с другой стороны, сознание одновременно и скрывает индивидуальную субстанцию, так как сознание не просто ориентирует все на нее, как на центр, а расширяет самоощущение индивидуальной субстанции в сферы ее цикла. И тем самым именно утверждает миф; миф о том, что Я - это мои ноги, руки, мысли и ощущения. Вместо того, чтобы разграничить все это "приобретенное" от исконно своего - "себя". И отметить грань разделяющею индивидуальную субстанцию от границ ее цикла. Нет оно не делает, оно мыслит, или вернее ощущает все это как единое и называет это именем "я". Реально же, "сказать" "я" может лишь индивидуальная субстанция о себе самой, все остальное же она может именовать не иначе как "мое".

Но сознание именует все это как "я" и таким образом, сознание как бы производит адаптацию новосозданной жизненной реальности в субстанциональную реальность. То есть новое образование (жизнь такая какая она есть) представляется как единство - как "я". Но как уже отмечалось, сказать "я" может только индивидуальная субстанция, а не сознание, или кто бы то ни был иной. Так что говоря "сознание сказало "я", мы подразумеваем что "индивидуальная субстанция сказала "я" через сознание". И слово "сказала" выступает тут именно в смысле cogito - не в контексте смысла сказанного (он именно и вложен сознанием), а в контексте акта говорения - который может быть претворен в жизнь только лишь индивидуальной субстанцией.

То что делает сознание, я бы назвал миссией посла индивидуальной субстанции в новой реальности - в реальности жизни. Так как жизнь - это нечто новое - соединение индивидуальной субстанции и материи. Сознание представляет самоориентацию индивидуальной субстанции в новой форме конкретностей, в отличие от чистой самоориентированности, в которой индивидуальная субстанция самоориентирует себя на себя. Эта новая форма представлена в виде некоего нового естества. И создает соответственное этой новой реальности ее видение. В этом новом видении реальности теряется и субстанциональность материи и субстанциональность индивидуальной субстанции, и за основу берется нечто новое - жизнь. В этом новом раскладе, сознание функционирует в форме Я, которое есть самоощущение индивидуальной субстанции и ее цикла в единстве. И это единство, преданное природе индивидуальной субстанции, самоориентированно на себя.

Однако, как мы уже замечали, в нем (в этом новом единстве) индивидуальная субстанция отмежевывается от своих чистых субстанциональных границ индивидуальности и ощущает вовлеченную в часть своего цикла материю как себя. Строго говоря, - это миф, так как субстанционально индивидуальная субстанция есть индивидуальная субстанция, а объективная реальность есть объективная реальность. Но, в этом и заключается миф созданный сознанием - "Я есть живое существо, и это субстанционально". (И не странно, что самое страшное для этого мифа его наглядное разрушение - смерть. Ведь смерть как таковая, как разрушение жизни, не страшна ни для индивидуальной субстанции и ни для объективной реальности. Она единственно страшна для сознания, которое представляет собой новую "живую" реальность).



Итак, сознание есть как бы середина соединения индивидуальной субстанции и объективная реальность. И в нем самым явным образом выражена суть этого соединения - самоориентация индивидуальной субстанции, и процесс ориентации мира на себя. И так же как индивидуальная субстанция доминирует в этом соединении, точно так же она доминирует и в сознании. А это значит, что хотя она не всегда в открытом виде представляет и выявляет себя, а делает это опосредственно, все же основа всей деятельности живого организма, а сознания тем паче, ориентировано на индивидуальную субстанцию.



Теперь, для нас особенно интересно определить взаимоотношение сознания, с одной стороны с индивидуальной субстанцией, а с другой стороны с остальной частью живого существа.

Начнем с повторения того, что индивидуальная субстанция производит эманацию в окружающий мир и создает за счет этой эманации и ее экстаза энергетический цикл, который вместе с ней и есть живое существо. Распределение ролей внутри этого существа до какой то степени ясно - индивидуальная субстанция переживает как себя ту конкретность, которую привносит в нее экстаз ее же энергетического цикла из объективной реальности. И в этом действии индивидуальная субстанция является активно переживающей, в то время как объективная реальность является пассивным средством для ее самопереживания.

Однако, интересно, какое место может тут занять сознание? Ведь сознание не есть индивидуальная субстанция, так как индивидуальная субстанция есть чистое "себя" без всякой информации и конкретности, а в сознании все протекает именно в конкретных формах. Но, с другой стороны, сознание имеет ориентацию на суть индивидуальной субстанции - оно ориентировано на себя, и в тоже время оно ориентировано на себя в целом, на себя как и таковое на (и абсолютно ясно, что это "себя" есть индивидуальная субстанция). И эта черта самоориентированности, весьма близко роднит сознание с индивидуальной субстанцией.

Именно поэтому, в начале главы мы заметили, что сознание есть как бы посол индивидуальной субстанции в новой реальности, и роль эту невозможно переоценить. Несмотря на то, что сознание, как бы слабейшая из сфер психики, что над ним тяготеет, вернее "под" ним бурлит мощь бессознательного, которое может смять и раздавить слабые его ростки, все же роль сознания весьма велика. Так как оно является самым адекватным и близким отображением индивидуальной субстанции. Оно привносит в объективную реальность суть установки индивидуальной субстанции - установку на себя. И если на других уровнях существует инстинкт (суть которого опять же ориентация на себя), то на уровне сознания это явление принимает форму мышления. Сознание осмысливает мир в контексте себя. То есть мыслит объективную реальность в контексте индивидуальной субстанции. И хотя бессознательное велико и сильно, и хотя в нем заложено и закодировано знание многих поколении, и его инстинкты намного точнее и совершеннее решений сознания, у сознания есть одно величайшее преимущество - оно мыслит свою целостность и мыслит объективную реальность в контексте этой целостности. И это гораздо более высокая степень взаимоотношения в истории взаимоотношений объективной реальности и индивидуальной субстанции.

К примеру, если у вас какая-то проблема (проблема по своей сути есть угроза вашей жизни), то может быть бессознательный инстинкт решит ее гораздо лучше и быстрее сознания. Ведь бессознательное обладает намного большим запасом информации, гораздо более быстрым механизмом ее переработки и гораздо большими энергетическими возможностями. Но бессознательное не в силах пережить эту проблему на таком уровне самопереживания как сознание, так как бессознательное не в силах осмыслить себя и мир вокруг себя, в контексте Я. Сознание же, хотя, быть может и не сумеет обеспечить лучшее решение проблемы, все же может на более высоком уровне пережить ее. Оно способно прочувствовать эту проблему на разных уровнях, осмыслить ее, а значит и себя, и в общем дать более совершенное и многоплановое переживание реальности; что и является главной формой взаимоотношения индивидуальной субстанции и объективной реальности.

И именно, поэтому, хотя сознание и слабее всех психических функций человека, я думаю, что оно важнее всех их, так как оно создает существенно отличный от них продукт самопереживания, оно является самопереживанием себя как целостности в мыслях.

Глава Седьмая

В этой главе мне хотелось бы поговорить об одном весьма значимом явлении в живом организме. Это явление - его целостность. То есть то, что живой организм есть живой в целом, и что его функционирование объединяется под одним началом. А ведь это именно так - работающие в нас органы, их функции, хотя и производят одну какую-то работу, но служат все они единой цели - жизнеспособности организма как живущей целостности. А из этого следует, что существует некий объединяющий принцип, а лучше назвать его - сила, которая соединяет вместе и оживляет разные стороны нашего бытия.

Можно легко догадаться о какой именно силе пойдет речь. Разумеется, это именно сила индивидуальной субстанции. Вспомним - мы уже отвели этому явлению "объединяющую" функцию. Однако, это было чисто переживающее объединение. Это было объединение переживания в самости. И хотя было отмечено и то, что энергия индивидуальной субстанции выплескиваясь в объективную реальность, "захватывает" ее части, а потом, возвращаясь, самопереживает их как самое себя, все же не говорилось о том, что эта энергия производит какое-то изменение в самой объективной реальности, что она организует ее в каком либо роде.

Теперь, нам следует подумать над вопросом - является ли самопереживающая энергия индивидуальной субстанции так же и объединяющей энергией. Той энергией, которая держит в единстве живое Я?

Юнг дает нам еще одну весьма интересную подсказку и на этот случай. Выше приведена цитата этого отрывка, где Юнг предполагает, что должно существовать нечто, из чего родилось ego, именно этого "отца" ego искали мы, и нашли то, что в последствии назвали индивидуальной субстанцией. Однако, в этой цитате Юнга найдена еще и весьма интересная подсказка, относительно того "отца". Юнг отмечает, что это то -



"что держит все в целостности и создает единство".



То есть Юнг раскрывает нам еще одну существенную функцию того, что мы называем индивидуальной субстанцией - функцию объединения.

Теперь, подумаем, как это, держащее все в целостности и объединяющее нечто, может реально объединять, и вообще что мы понимаем под объединением?

Возвратимся к энергетике живого существа. Ясно, что живой организм потребляет энергетику окружающего мира, и существует именно за счет ее использования. В этом аспекте живой организм ничем не отличается от механической модели какой-то машины, которая потребляет некие энергоносители, и вместе с тем умеет их добывать. Но отличает живой организм от машины, (и об этом мы уже говорилось ранее) - самопереживание - то, что, все происходящее в этом механизме имеет хозяина, того, кому происходящее небезразлично. Как уже отмечалось, именно эту функцию выполняет индивидуальная субстанция. Что именно она самопереживает и тело, и психические явление, как саму себя.

И именно в этом - в самопереживании и заключена та объединяющая функция, о которой говорил Юнг. Переживание себя как целостности, это и есть объединение всего вокруг себя в целостность. То есть живое естество формирует свое существование через переживание этого существования. Жизнь дается и создается именно в самопереживании.

То есть это и есть то энергетическое начало, которое объединяет объективную реальность вокруг индивидуальной субстанции в нечто живое. И это живое существует как живое, энергетически, именно за счет эманации и экстаза энергии из индивидуальной субстанции. То есть, говоря фигурально, почка и печень соседствуют не там, где они физически находится вместе, а там, где они сопереживаются одним переживающим началом.

Теперь, энергетически это может быть энергией каким-то образом отличной от того обычного энергетического цикла, который мы привыкли выделять в человеке. Очень может быть, что эта энергетика сродни той, которую описывает восточная медицина. А может быть и нет, может увидеть и распознать ее вообще невозможно. Так или иначе, до понимания ее существования мы дошли теоретически, и не имеем никакого эмпирического аргумента доказывающего реальность существования той энергии, энергии, о которой мы говорили как о цикле эманации и экстаза из индивидуальной субстанции.

Но опять же можно утверждать, что существует энергетический цикл переживания, вернее самопереживания, однако о тождественности этой энергии, с той энергией, которая объединяет объективную реальность как сложное и функциональное единство, можно лишь догадываться.

Да, материя в живом единстве есть некое соединение, которое держится силой жизни, можно ее назвать силой инстинкта жизни, но откуда энергетика для этого инстинкта? Может этот инстинкт происходит от индивидуальной субстанции и черпает энергию оттуда же. А может это результат некоего симбиоза, может сама внутренняя закономерность объективной реальности при соприкосновении с энергией индивидуальной субстанции, как бы управляемая неким законом гравитации, стремится к объединению и созданию более сложных существований?

То есть, может энергия индивидуальной субстанции, создающая цикл в объективной реальности, и самопереживающая ее, действует как детонатор, который приводит существующую потенцию к объединению в активность, за счет чего и создаются такие сложные новые сущности. То есть, может тем, что индивидуальная субстанция самоперживает кусочки объективной реальности как себя, она только лишь, активизирует в ней [объективной реальности] энергию к объединению и сосуществованию, которая в ней и без того заложена.

Но если эти рассуждения звучат немного странно, постараюсь подкрепить их, как с теоретической, так и с стилистической позиции таким авторитетом, как Ибн Сина -



"каждая из этих простых неживых индивидуальных субстанций сопровождается врожденной любовью, от которой она никогда не свободна, и любовь эта - причина их бытия. Что же касается первоматерии, она представляет собой лишенность в то время, когда она только стремится [иметь] форму, а [само] ее стремление к ней есть нечто существующее. Поэтому ты можешь заметить, что когда она лишена этой формы, она спешит обрести другую форму взамен, избегая абсолютного небытия. Ибо поистине каждая индивидуальная субстанция по природе бежит от абсолютного небытия. Первоматерия же есть место пребывания небытия. Таким образом, когда она имеет форму, в ней есть лишь относительное небытие, а если бы [у нее вообще] не было формы, то ей было бы присуще абсолютное небытие. И здесь нет нужды в подробном рассуждении для выяснения того, почему это так. Первоматерия подобна уродливой, безобразной женщине, которая боится, как бы ее уродство не обнаружилось: // каждый раз, когда открывается ее покрывало, она прикрывает свои недостатки рукавом. Итак, установлено, что первоматерия обладает врожденной любовью.



Мне очень нравится, как Ибн Сина сравнивает первоматерию с безобразной женщиной (мне этот так понятнее). Однако, чего я не понимаю, так, почему "здесь нет нужды в подробном рассуждении для выяснения того, почему это так", почему же все-таки первоматерия стыдится своего лика?

Но, как известно, восточным мудрецам надо верить на слово, и не задавать лишних вопросов - стыдится, так стыдится...

И наверное правильнее при толковании этого отрывка следовать не за логикой: "Стыд - сложное психологическое чувство, тесно связанное с социальными и этическими факторами, реально выражено только на определенном уровне социально-психического развития человека..." - такой логикой Ибн Сину не понять. Тут нужно идти другим путем - наоборот, нужно от своего чувства стыда идти вниз - к корням этого явления, вплоть до стыда изначального, до стыда гелия за то, что он не радий. Ведь что такое ощущение стыда, какова причина? - Стыд ощущается из-за несовершенности, из-за того, что некий ваш поступок, некая мысль не столь совершенны, изящны, хороши, как вам этого хотелось. То есть, дело тут в отсутствии совершенства, следовательно, существует иерархия, и стремление осуществиться на более высокой ступени. А раз так, то стремление к росту может присутствовать на всех уровнях, и гелий может откровенно стыдиться, что он не радий, и стремиться исправить это.

То есть, разговор идет о некоей страсти к росту, которая может быть оживлена активностью индивидуальной субстанции; а может и нет - о всех этих уж очень онтологических вопросах трудно говорить с уверенностью. Можно лишь предполагать, что более чем эмпирический факт самоощущения, имеет некий отголосок и в объективной реальности, который, как мы предполагаем, реализуется в объединяющей функции, или некоей связи с ней. И логика тут более чем проста - нечто объединяет живое существо как таковое, мы свидетельствуем о его объединении в нашем самосознании, следовательно, можно предполагать о некоей связи между этими двумя феноменами. Вернее не связи, а об их идентичности, так как, общая логика живых существ подсказывает нам о некоем стремлении к объединению, в существовании объединяющего начала, к моно- а к поли-центризму живого существа.

Глава Восьмая

После того как мое сердце перестало биться..., я ощутил, будто я стал подобен круглому мячу или стал похож на маленькую сферу внутри этого мяча. Я просто не могу вам это описать.

(Раимонд Моуди, "Жизнь после жизни")



Теперь, постараемся перенести наши теоретические философские схемы в повседневную реальность и ответить на вопрос - что же все это значит в контексте нашей жизни?



Во-первых, что такое жизнь и смерть в контексте этой схемы?

Жизнь, вероятно, тождественна тому, что в предыдущих главах названо эманацией и экстазом индивидуальной субстанции. Тем процессом, когда индивидуальная субстанция создает энергетическое поле вне себя. Когда она прорывается в объективную реальность и захватывает некую часть ее. Мы помним, что в результате этого энергетического цикла индивидуальная субстанция создает "свою" часть в окружающей ее объективной реальности. Эта "своя" часть не есть сама индивидуальная субстанция в строгом понимании этого слова. Но это и не просто часть объективной реальности. Это часть некого нового явления, которое предположительно можно именовать "живым существом".

То есть живое существо является результатом энергетической активности индивидуальной субстанции в объективной реальности. За счет этой энергетической активности (энергетического цикла) некая часть объективной реальности изменяет свой образ бытия и начинает существование в некоем новом режиме, в режиме живого существа, в режиме жизни. Этот новый, режим подразумевает функционирование включенной в энергетически цикл индивидуальной субстанции объективной реальности как ее собственности; или вернее, как саму индивидуальную субстанцию.

Стало быть включенность объективной реальности в энергетический цикл индивидуальной субстанции означает, что, хотя ни объективная реальность, и ни то, что мы называем живым существом, не есть чистая индивидуальная субстанция как таковая, она [включенная в цикл индивидуальной субстанции объективная реальность] ощущается самоощущением, именно, как таковая (в большей или же меньшей степени). Ведь ощущая свою руку, я ощущаю ее как свою. Мысля, я продумываю мысли как свои. В этом и есть суть взаимоотношения объективной реальности и индивидуальной субстанции. Индивидуальная субстанция направляет на себя объективную реальность и делает ее своей, а делать своей, это и означает, что индивидуальная субстанция ощущает ее [объективную реальность] как себя.

И в этом контексте, поставив вопрос - чья эта рука, или нога, или память, нельзя дать однозначного ответа. Так как, с одной стороны, это все по своему происхождению, по тому откуда берется "материал", принадлежит объективной реальности, и следовательно, вроде бы все это не мое. Но своим сиюминутным существованием и самоощущением, оно определено через индивидуальную субстанцию, и я ощущаю ногу, руку, мысли, как свои (а чей же еще?).

Ведь индивидуальная субстанция завоевала эту часть объективной реальности и стала владеть ею. После чего эта часть объективной реальности и стала живой.



Итак, можно сказать, что жизнь - это особого рода существование, которое создается за счет включения объективной реальности в энергетический цикл индивидуальной субстанции. И именно по этому, жизнь временна, так как она не субстанциональна, а сотворена из двух различных субстанций - из индивидуальной субстанции и из объективной реальности.

В этом контексте жизнь уникальна и неповторима. Она есть неповторимое слияние двух субстанциональных начал. Она протекает в некоей форме, которая сама по себе имеет временное и несубстанциональное бытие.



Теперь, что такое смерть?

В общем можно сказать, что смерть это возвращение двух составных жизни в свое субстанциональное положение. Когда и объективная реальность остается в себе и для себя, и индивидуальная субстанция опять же, замыкается в себе.

Что же происходит с составными частями жизни? Ведь они-то субстанциональны?

Мы знаем, что происходит с плотью человека. Что она разлагается на разные части, и становится частью того что, можно назвать объективной реальностью. Она возвращается в свое первоначальное статичное положение объективной реальности как субстанции. Становится минералами, энергией, газами, жидкостями и кристаллами - всем тем, чем так изобилует окружающий нас мир.

Используя нашу терминологию можно описать этот процесс как отделение объективной реальности от того энергетического цикла индивидуальной субстанции, в который она была временно заключена.

Индивидуальная субстанция, тоже, в свою очередь возвращается в свой прообраз - в форму своего чистого существования. И из того, что было Я, что имело качества и конкретности, что боялось, переживало, любило, восторгалось, старалось и развивалось, из всего этого остается только чистая самоощущение себя. То именно самоощущение самости, о котором уже говорилось в предыдущих главах. Индивидуальная субстанция теряет все, что было приобретено и что было включено в ее существование за счет энергетического цикла, и после этого остается чистое самоощущение. В этом состоянии она не мыслит, не чувствует, не вспоминает, не скорбит и не радуется, но она самоощущает себя как себя.

Конечно же трудно говорить в этих категориях, трудно говорить о самоощущении без содержания, о существовании, которое без предикатов и без действия, но, вновь следует постараться сойти с колеи обыденного мышления и осмыслить эти явления. Ведь, в принципе, наша задача, представить что происходит после смерти, - сама по себе неординарна, она из "иной" сферы, "иного" мышления.



Итак, предположительно, что после смерти перестает существовать все то, что мы в жизни переживаем как жизнь. То есть утверждение, что смерть есть конец всего, и что ничего после смерти нет, - в принципе верное. Так как под "всем" подразумевается "все" - все то, что в жизни было "тем" или "иным". А всего этого после смерти и вправду больше нет. Нет тела, которое было "таким едиными и таким моим", нет ни мыслей, ни воспоминаний, ни ощущении, ни разума, ни эмоций, ни "того" и ни "этого" - все разрушается с наступлением смерти. Все, навек и бесповоротно (трагично и в правду трагично!).

Разрушается все, кроме одного, кроме себя, как "себя", кроме того, что мы именуем индивидуальной субстанцией.

Но ведь оно так непонятно. Мы ведь и не знаем о его существовании. Да мы являемся им, но так как наше сознание функционирует в такой форме, что воспринимает только те явления, в которых есть содержание, а наше самоощущение "себя" в своей чистой форме бессодержательно, то мы и не воспринимаем его. И именно поэтому верно, то утверждение, что после смерти нет ничего. Так как то, что есть мы - наша суть и в правду есть "ничего". И никто, никогда ее не видел как "то" или "это" - она в своей чистой форме, всего лишь само-направленность самоориентация (без содержания) индивидуальной субстанции на себя.

Следовательно, умирая, умирает то, что было жизнью - соединение двух субстанциональных начал - объективной реальности и индивидуальной субстанции, но остается то, что есть мы сами - наша самоощущение "себя" в чистой форме, наше субстанциональное начало. Остается то, что мы и не можем именовать собой, но это нечто и есть мы на самом деле. Это нечто было нами и остается нами, так как все то, что мы думали о себе, было преходяще, все это было то, что "надела" на себя наша индивидуальная субстанция, что она взяла из объективной реальности и направила на себя. После смерти происходит абсолютное ее освобождение.



И под конец я еще раз подчеркиваю мысль, что смерть есть абсолютная потеря, потеря всего, что можно потерять. Потеря и плоти, и духа, и родных и близких, и всего, всего, что окружает нас, всего чего мы можем касаться, что можем видеть, осмысливать, вспоминать, любить и ненавидеть. Все это навеки и бесповоротно исчезает со смертью. И единственное, что остается после нее, - это то единственное, о котором мы говорили во второй главе этой книги - это самоощущение "себя" - "я", без предикатов и качеств, без совести, мышления и памяти, "я" - которое есть чистое "я", и больше ничего. "Я" - которое есть индивидуальная субстанция и которое невозможно потерять.



И стоит ли бояться в этом случае смерти как таковой?

Я думаю, что смерть такова, какой она была всегда. С философской точки зрения она не может, да и никогда не могла быть хорошей, или же плохой. Хорошее и плохое, - эти категории намного уже, чем такое всеопределяющее начало, как смерть. Смерть, есть естественное явление и не может быть классифицирована категориями, которые сами обусловлены ею. Ведь все, что хорошо или же плохо, в свою очередь, обусловлено более общим и всеобъемлющим - смертью и жизнью.

Этот вопрос всегда стоял и стоит перед человеком - что ждет меня после смерти? Абсолютная пустота, ад, рай, инкарнация, или что-нибудь еще? И чем бы оно ни было, я хочу знать, будет это плохо или же хорошо.

- Да, но вся суть в том, что, если бы мы и знали что будет после смерти, то плохо это или хорошо, мы оценивали бы не иначе как из данных нам сегодня "живых" категорий. В то время, как хорошее, или плохое, после смерти может быть весьма различным, так как мы будем находиться в другом субстанциональном состоянии и оценивать происходящее с других (назовем их "мертвыми" категорий), и все там может быть наоборот. И единственное, к чему можно при этом интуитивно придти, - к тому, что в природе нет "плохих" положений, и странно (не стоит так делать) думать, что именно наша участь плоха. Так что, изначально же вопрос о качестве смерти - хороша она или плоха - неправилен - она естественна.



Но человек все-таки ставит этот вопрос перед собой. И невозможно утешить его всякими логическими размышлениями о субстанции и прочем. Он живет, и живет в этом реальном мире, со своими жизненными взглядами, прихотями, желаниями и категориями, и он жаждет ответа. И мы можем ответить ему так, как представляется правильным, исходя из наших теоретических догадок.

Итак, мы думаем что смерти следует бояться. Да, она есть потеря и потеря всего что вообще можно потерять, потеря навеки. И исходя из "живых" категорий и критериев, она отрицательна. Живя, нужно бояться за все, что окружает вас. И надо осознавать, что все это есть временно и суть всего этого многообразия вокруг нас, суть мира нами воспринимаемого - увядаема. И может быть (так происходило с некоторыми очень хорошими и нехорошими людьми) осознание этого освежит и оживит в нас радость жизни и ее великую и уникальную ценность. Именно потому, что она так мимолетна и так увядаема.

В таком случае каждый новый день можно воспринимать как дар неведомой судьбы, радость насладиться которым, единственно правильное решение. Это и в правду весьма романтическая, красивая, и вместе с тем умная позиция. Я даже думаю что эта максима звучит в некотором роде практично и имеет собственную логику.



А с другой стороны - смерти бояться не следует. Ведь смерть есть лишь разрушение того, что привнесено жизнью, однако, то, что есть вы - ваше Я, ваша индивидуальная субстанция - нерушимо. Так чего же бояться? И хотя оно - то что вы есть на самом деле, - так странно и незнакомо, и его так трудно представить, оно то и есть реальное вы. Оно есть то единственное, чего вы не уступили бы в торгах со смертью. И оно самое значимое, и оно остается.

Так что, все устроено просто прекрасно - хочешь бойся, хочешь - нет. Только нужно поверить, что все и в правду так хорошо.

Глава Девятая

После того как рассмотрен вопрос о том, что такое смерть, и как следует к ней относиться, пришло время поговорить и о ценностях - о том, что же значимо и ценно в этой жизни, и как же следует правильно жить на этом свете, если уж мы устроены именно так, и к тому же нам приходится еще и жить?



Думается, что эти вопросы должны быть рассмотрены именно в этой последовательности.



Итак, создана схема, где сущность жизни объясняется как соединение индивидуального начала - индивидуальной субстанции с объективной реальностью.

И это не просто соединение двух начал, индивидуальная субстанция не просто "соединяется" или же "смешивается" с объективной реальностью, а она доминантна в этом процессе, предпочтительнее именовать этот процесс "завоеванием". А это значит, что центральная роль, в том, что создается за счет этого взаимодействия, отводится именно индивидуальной субстанции. Все направлено на нее, вернее она направляет это все на себя; и в этом и суть этого соединения - в том, что она воспринимает как себя то чем она на самом деле не является. Это самоориентация есть ее природная функция (качество), которую она реализовывала и до и после эманации; это фактически единственное качество, о существовании которого в индивидуальной субстанции мы догадываемся.

Вместе с тем, определено, что самонаправленность реализуется в виде самопереживания. То есть переживания "вовлеченного" в цикл индивидуальной субстанции конкретности объективной реальности как себя. Такое само-переживание само по себе интересно, так как переживается нечто "не свое" как "свое". Более того, индивидуальная субстанция осмысливает это "не свое" как "себя", уверенно в том что оно принадлежит ей, и вообще, зовет все это не иначе как "я", и говорит: "У меня болит зуб", "Я владею тремя европейскими языками", "Я генеральный директор" и разные странности такого рода.

И это весьма и весьма интересно, так как здесь нечто приписывается себе, то есть я сам приписываю эти предикаты себе, не ставя вопрос о том, мои ли они в действительности.

Реальная же принадлежность этих предикатов и качеств несколько сомнительна. Да, я тождественен индивидуальной субстанции и только ей одной, но все, что мы осмысляем как качество, как предикат, не является собственностью самой сути "я" - собственностью индивидуальной субстанции, а привнесено в нее и оживлено ее энергетическим циклом. Однако, реально, при сомоосознании, "я" не осознает себя в своих композиционных составных - как чистую индивидуальную субстанцию, материю объективной реальности, и соединение этих двух начал. Так же, как и глядя в зеркало, ни один человек не пытается разложить видимый им образ на тело и одежду на нем - все воспринимается как единый гештальт. Точно так же, и в аспекте самоощущения, видится не суть себя как самоощущуение "я", а видятся разные цвета и качества, краски и оттенки, видится одежда на теле, а не само тело, и оно воспринимается как "я";



Индивидуальная субстанция воспринимает себя как ту часть материи, которую она вовлекла в свой энергетический цикл. Я как бы действует как самый безответственный и яростный завоеватель, который овладев чужим добром начинает называть все добытое им "своим". И может это аналогия с грабителем и завоевателем не совсем верна, так как, то что мы называем "собой", мы ни у кого не отняли, а оживили из материи объективной реальности, мы как бы не украли, а нашли себя в своих качествах, и некому упрекнуть нас за это присвоение. Но все же, все это лишь временно принадлежит нам, и об этом, уместно было бы помнить.



Да, с одной стороны, можно назвать это "завоеванием", но с другой - смысл этого процесса можно классифицировать как отчуждение индивидуальной субстанции от своего исконного состояния самонаправленности на себя - целостности "я".

В этом самонапровлении создается новое естество - жизнь, и адекватная этому естеству форма самоощущения - сознания. Как уже было отмечено выше, сознание играет особую роль в контексте создания мифа новой реальности. Создавая адекватное сиюминутному статусу, сиюминутному существованию, видение реальности, оно фактически закрепляет существование. И живое существо уже не только самопереживает себя через индивидуальную субстанцию, но и самоосмысливает себя через сознание. Оно строит картину мира, в котором узаконен такой распорядок, в котором, "я" видится не только лишь как индивидуальная субстанция, а как целостность всего энергетического поля созданного ею в материи. А результат этого и есть именно то, что "у меня болит зуб, я владею четырьмя европейскими языками", и т.д.

А загвоздка тут в том, что говорящий "я" - это индивидуальная субстанция. Но говорится это через сознание и сознанием, и смысл вкладывается именно им. Индивидуальная субстанция как бы говорит только слово "я", а остальное - предикаты, названы "своими" не кем иным как сознанием. И именно эти предикаты и являются той привнесенной частью, которая не исконно принадлежит индивидуальной субстанции, а является вовлеченной в ее энергетический цикл частью внешнего мира.



Когда уже мы говорим о морали в широком понимании этого слова, о том как следует жить, то вопрос этот приобретает форму взаимоотношения сознания, индивидуальной субстанции и объективной реальности. И центральную роль в этой игре играет именно сознание, и именно оно есть то, к чему апеллирует мораль. Ведь именно сознание, и только сознание в силах осмыслять и осмысленно ориентировать направленность бытия. И роль сознания в этом случае трудно преувеличить, ведь именно оно должно сбалансировать бытие жизни, как созданной субстанции, сбалансировать с двумя субстанциональными началами - с позицией индивидуальной субстанции и с объективными законами и мира вокруг нас.

И в этой попытке балансирования видна суть морали как таковой.

Мораль видится через этот процесс как одна из многих ипостасей инстинкта жизни. Так как задача морали - в гарантировании эффективной работы жизни, то есть - соединения двух субстанциональных начал - индивидуальной субстанции и материи.

Мораль - это фактически учение об эффективном балансе через сознание. То есть, как уже было замечено выше, сознание воистину является послом, послом индивидуальной субстанции. И оно должно представлять интересы индивидуальной субстанции как свои, и в то же время не нарушать законов страны своего пребывания - объективной реальности.

Но помимо этого, выявляется еще один весьма интересный нюанс: хотя сознание и происходит от индивидуальной субстанции и в самой своей глубокой сути является ею, вместе с тем, оно заботится о ново-созданной реальности, о новоявленом детище - о жизни, и, тем самым оно как бы отчуждено от истинного своего "я" - от чистой индивидуальной субстанции и как бы играет в этой игре двойную, а может и тройную игру, представляя интересы жизни как доминантные, хотя, однозначно то, что индивидуальная субстанция является субстанционально ведущей и козырной в этой игре.

Но суть в том, что индивидуальная субстанция как таковая и не может иметь интересов, или заинтересованности в форме конкретного интереса, так как она самозавершена и субстанциональна. А интересы присущи только транзитным (развивающимся или же разрушающимся естествам), для которых возможен "лучший", или же "худший" исход. Индивидуальная же субстанция "незаинтересованная" в этом аспекте. Однако, в "своей судьбе" самым что ни на есть активным образом заинтересовано, то, что мы назвали "послом индивидуальной субстанции в ново-созданной реальности" - сознание. Оно заинтересованно в поддержании существования нового "своего" естества - жизни.

Это весьма сложная игра - сознание, как уже отмечалось, - стоит ближе всего к индивидуальной субстанции, оно как бы оболочка, почти что ее часть. Именно из-за такой близости оно в состоянии потреблять энергетику индивидуальной субстанции как свою, и даже больше, - навязывать "своими" интересы индивидуальной субстанции, которая особенно склонна доверять сознанию.

Конечно, в разных случаях этот процесс протекает различно, и сознание играет роль разной активности. Однако, часто получается, что индивидуальной субстанцией самоощущается мир в который она эманировала, не непосредственно как данность, а "увиденный сознанием", которое, естественно, втискивает свои критерии в это переживание. И как мы уже заметили, квинтэссенцией этих критериев можно именовать инстинкт жизни, который, как бесплатное приложение, наклеен на любое переживание.



Но, теперь, уже говорится о морали, то есть о чем-то идеально желаемом, и здесь было бы совсем уж неделикатно не принять во внимание "интересы", хоть и немой, однако, все таки "основы" нашего естества - индивидуальной субстанции. И, раз мы, как прилежные сыны, видим и сознаем главенствующую роль индивидуальной субстанции в человеке, как в живом существе, то мы должны допустить, и то, что система ценностей - то, чем мы будем руководствоваться, как моральной конституцией, должна быть адекватной изначальному принципу создающему нас - адекватной опять же той индивидуальной субстанции.

Да, но можно ли говорить о системе ценностей такого явления, как индивидуальная субстанция, в которой мы не мыслим предиката сознания, или же рационального мышления?

- В строгом смысле слова - нет. Нельзя, нельзя понять что же все-таки ей надо, раз уж она сама не говорит, а сознание лукавит. И единственное, что нам осталось, это рассуждать и опосредствованно догадывается о том, какова была бы система ценностей если бы индивидуальная субстанция сама формировала бы ее. И в этом смысле можно предположить, что для индивидуальной субстанции существует своя собственная логика ценностей. Вернее не логика ценностей, а направленность, которая, потом в сознании, была бы она честной, могла сформироваться в форме "логики ценностей".

И следуя этой логике направленности, вернее логике самонаправленности, которую мы главным образом и выделили в индивидуальной субстанции, можно догадаться, что высшая ценность для индивидуальной субстанции не что иное, как она сама - то, на что ориентирована ее самоориентация.



Далее, если взглянуть на нашу жизнь именно через эту схему, то получается интересная картина: исходя из того, что индивидуальная субстанция в цикле эманации и экстаза ощущает себя как целостность своего энергетического цикла, то самонаправленность индивидуальной субстанции в этом случае, ему активно помогает сознание, принимает форму направленности этого цикла на себя. А это значит, что ценным становится то, что пережилось как "я", так как это воспринимается как "я"; а это, как было неоднократно отмечено, есть включенная в ее энергетический цикл часть объективной реальности, существующая уже в новом статусе - в статусе жизни.

И в этом "расширении" границ самопереживания реализуется "интерес" индивидуальной субстанции. Не остается в обиде и сознание, так как именно эти "расширенные границы самопереживания" становятся ее владениями, ее детищем - жизнью.

И получается, что, с одной стороны, индивидуальная субстанция реализует себя в самом факте создания эманационного энергетического цикла живого, а сознание - во владении и заботе о нем.



Теперь, если все это именно так, (что очень даже возможно), то что должно это значить для меня, каково влияние всего этого миропорядка на мою жизнь? И не в глобальном, а в обыденном, каждодневном аспекте, так как, как было замечено во введении, истинная философия именно обыденна и каждодневна, а если философская схема только лишь проповедует об общих структурах мироздания и не говорит о том, как поступать в каждодневной реальности при "таком мироздании", то это не философия а "философствование". И, надеясь выразить именно философскую а не философствующею позицию, следует, или самим "привязать" ее к реальности и каждодневности быта, или же, описать некий механизм, некую формулу позволяющую читателю делать так.



Начнем с начала, с критерия. Критерия оценивания "правильности" бытия.

Как показывает история человеческой мысли, как философской, так и религиозной, или даже просто модных и обыденных воззрений, определить этот критерий можно практически в любой точке мироздания. Он как "пуп земли", который каждое племя помещало там, где ему заблагорассудится, и все они при этом были и правы и не правы в одно и то же время. Они были правы, так как, мир бесконечен и любая его точка может стать его теоретическим центром. Но с другой стороны, они были не правы, так как думали, что мир реально строится и округляется именно вокруг этой конкретной и материальной точки.

Так же и моральный критерий - можно его установить, в человеке или вне его, основываясь на неких идеальных и категориальных принципах, или же смотреть на результаты жизненного опыта и делать свои заключения, основываясь на этих данных. Акцентировать прошлое, будущее или же сиюминутное. Говорить, что "смеется тот, кто смеется последним", или же проповедовать предпочтение "сегодняшнего яйца завтрашней курице". Проповедуют, что "счастлив тот, кто пожертвовал жизнью ради других", или же, тот, кто жил соответственно максиме "после нас хоть потоп". А некоторые, вообще, считают, что блаженнее всех "тот, кто еще не существовал".

И все они правы и не правы.

- Докажите правоту, или же ложность хоть одного из этих подходов; - не докажете, так же как и не докажете пигмею, что центр мира в Вавилоне, а не в его деревне.

В общем, точку отсчета можно установить в любом месте и смотреть на мир именно через эту, вами установленную призму. Здесь в точности так же, как и в случае пупа земли - есть неограниченная, неопределенная данность и в то же время необходимость в определении некоей точки, определением которой ограничивается неограниченное. Ведь индивидуальная субстанция неограниченна и неопределенна в отношении к миру и во взаимоотношения с ним, следовательно невозможно установить точку, поведение с права от которой будет "правильным", "хорошим", "моральным", или же "каким-то" тому подобным, а слева, от нее - будет противоположным. Такой точки во взаимоотношениях индивидуальной субстанции и мира нет. Так же, как нет ее и во взаимоотношениях центра с бесконечностью. Но вместе с тем такой точкой может стать любая, нами избранная, так как все остальные имеют не большее и не меньшее право быть и не быть центрами, и если уж таковой необходим, то им может стать любая точка.

Но, вместе с тем, сознание требует установления отчетной точки для построения морали, она ей необходима, для того, чтобы укрепить вокруг нее жизнь как определенность. Ведь жизнь слаба и не может существовать в бесконечности, а должна ограничиться для того, чтобы сохранить свое существование.

И если сознание так уж и порывается, так уж и норовит основать мораль для сохранения жизни, то что нам стоит взять да установить эту странную Вавилонскую башню? Пойдем навстречу сознанию. Ведь мы, так же, как и все делающие это до нас, имеем это право, право на установление точки отсчета, право на установление критерия правильности бытия (и притом именно там, где нам заблагорассудиться, ведь все до нас делали именно так).

И, более того, можно сказать, что это не только одно из "прав", а обязанность человека, в которой реализуется и проявляется его истинная свобода. Проявляется его возможность самосозидания и самоопреденения. И мы не преминем воспользоваться этой свободой, и "определим" нашу позицию.



Итак, мы считаем что критерий правильности бытия - в качестве самоощущения.

Пространнее и конкретнее: самоощущение (так как мы определили это явление), имеет многослойную структуру. Первым пластом самоощущения можно именовать то, что выше названо чистым самоощущением, то что есть самоощущение чистой индивидуальной субстанции в самой себе. Это тот случай, когда цикл самоощущения заключен в самом себе. Когда индивидуальная субстанция самоощущает себя. При этом энергия не циркулирует, а самоощущается вне всякой конкретности, сама в себе.

При цикле же эманации и экстаза, и за счет этого цикла, происходит внесение новой информации в индивидуальную субстанцию, которая самоощущает уже не саму себя, а привнесенное, как саму себя. И, ясно, что при этом, индивидуальная субстанция самоощущает себя в конкретностях мира. И следовательно это самоощущение другого порядка и другой специфики. А специфично в этом ощущении то, что появляется новый критерий. И так как, самоощущение в этом модусе есть самоощущение живого существа, то этот критерий - есть критерий жизни. А живой организм тем и живой, что он не только самоощущается, но и оценивает. И оценка эта происходит по критерию его же самого, по критерию жизни.

То есть, так как жизнь существует в дихотомном модусе - в модусе жизни и смерти, появляется разделение самоощущения на хорошее и плохое - на полезное и способствующее жизни, и на противоположное этому и опасное.

Из этого следует, что живой организм соединяет в себе два параллельных модуса оценки. Первый, это модус индивидуальной субстанции, в котором индивидуальная субстанция всего лишь самоощущается без всякой полярности, самоощущается сама в себе статично. Второй же - модус самоощущения индивидуальной субстанции через самоощущение конкретностей привнесенных ее энергетическим циклом. При этой стадии самоощущения полярны, и оцениваются в контексте жизни полярно (плохое - хорошее, полезное - вредное, жизнь - смерть).

Так вот, эти два модуса, как бы врожденные сосуществуют в живом существе сосуществуют "инстинктивно". Однако, это не все, и, параллельно этим "врожденным" системам оценки, сознание в силах создать (и оно весьма часто так и делает) новые системы оценок (о системах такого типа было сказано выше). Это те моральные доктрины, которыми руководствуется человек в повседневной жизни.



И человек может уже опираться на любую из выше предложенных систем оценки. Мы считаем что изначально именно в этом аспекте заложена свобода выбора для человека или же создание своей "интерпретации" (т.е. мировоззрения). Изначально он может выбирать между двумя субстанциональными модусами - или ориентироваться на внутренний цикл индивидуальной субстанции в самой себе и отречься от жизненного цикла, или же ориентироваться на внешний цикл - в обоих случаях он верен самому себе; но чаще всего он ищет промежуточное решение. Он как бы лавирует между этими двумя, и создает адекватную своей конституции смесь; с которой и идет по жизни.



Это касается описания, но следует установить императив, и в этом аспекте мы обязаны заявить:

Моральная доктрина верна до тех пор, пока она соответствует и не противодействует конституции самоощущения. Слаженность сосуществования сознания, как гарантирующего жизненные процессы и индивидуальной субстанции, как самоощущающего энергетического начала, тождественно правильной морали.

Глава Десятая

Вероятно, все идеи, необходимые для нашей жизни, были высказаны еще три тысячи лет назад. Нам остается, пожалуй, только добавить немного огня.

("В стране водяных", Акутагава Рюноскэ,)



Теперь, когда мы закончили изложение своей позиции, и обрисовали картину нашего понимания, пришло время связать все это с философией прошлого - с историей философии (как это обычно полагается). Хотя обычно, философско-историческая глава следует за введением, как бы в виде наброска общего контекста повествования. Но, как я уже отметил в введении, современный читатель и так чрезмерно информирован, и предлагать ему еще больше информации в историко-философском контексте, совсем не входило в мои планы. Даже наоборот, я старался как можно больше отдалится от аналогии. Теперь же, когда книга прочитана, можно и позабавиться исторической главой, в которой я в общих чертах коснусь вопросов связанных с существованием и развитием главных понятий и аспектов моей философии.

Как вы понимаете, эта глава не имеет никакого смысла и веса, и, не прочитав ее, вы ничего не потеряете, она как бы является данью принятому стилю. Но, как бы там ни было, она должна быть написана.



Итак, начнем с краеугольного камня, с индивидуальной субстанции, и ее истории в истории философии.

Начнем с упоминания этого термина. Я встретил точно такой же термин у Ибн Сина и у Дунса Скотта. Скотт употребляет его как "самость" и по латыни это - haecceitas. Ибн Сина же определяет, его таким образом:



"Каждая индивидуальная субстанция, управляемая [Аллахом], от природы стремится к своему совершенству, которое есть благо индивидуальное".



Само по себе такое определение весьма близко, если не сказать тождественно, нашему пониманию индивидуальной субстанции. Приближает и усиливает это родство так же и то, что философская система Ибн Сина, построена на принципах неоплатонизма и зиждется на теории эманации Абсолюта в объективную реальность. Именно в этом контексте рассматривается и индивидуальная субстанция, которая представляется как некое промежуточное звено эманации. Она является соединением, вернее какой-то ступенью соединения Абсолюта и первоматерии, которое стало возможно через процесс эманации, проистекшей из Абсолюта.

Эта схема весьма близка нам, так как именно она была использована при объяснении взаимоотношения индивидуальной субстанции и объективной реальности. Только я как бы перенес ее из контекста Абсолют + первоматерия = объективная реальность, в контекст индивидуальная субстанция + объективная реальность = жизнь.

Как было замечено, эта схема классически (с большими или меньшими отклонениями) присутствует во всех неоплатонических системах.

Плотин:



"Именно потому, что в нем ничего не было, все - из него и именно для того чтобы было сущее; [само] единое есть не сущее, а родитель его, и это как бы первое рождение, ибо, будучи совершенным (так как ничего не ищет, ничего не имеет, и ни в чем не нуждается), оно как бы перелилось через край и, наполненное само собою, создало другое;



У Прокла эта идея развита следующим образом:



"Все чем-то непосредственно производимое остается в производящем и эманирует через него.

Все эманирующее из чего-то по сущности возвращается к тому, из чего эманирует.

Всякое возвращение совершается через подобие возвращавшегося тому, к чему оно возвращается.

Все эманирующее из чего-то и возвращающееся имеет цикличную энергию."



И здесь тоже можно наблюдать схожесть неоплатоновской позиции с тем, что мной описано как взаимоотношение индивидуальной субстанции и объективной реальности. Ведь у нас применена такая же схема - индивидуальная субстанция производит выплеск энергии (негативной) в объективную реальность. Этот процесс по смыслу тождественен с неоплатоновской эманацией, и мы его так и именовали эманацией. Потом эта излившаяся энергия возвращается назад; явление это описано нами с использованием неоплатоновского термина, означающего процесс возвращения и названного "экстазом".

Здесь следует отметить, что неоплатоническая схема эманации и экстаза точно вписалась в наш случай, так как она дает возможность локализировать момент энергетического процесса. То есть, в данной схеме можно наметить точку отсчета - момент, с которого начинается процесс (если не во временном, то хотя бы логическом контексте):



"Все сущее эманирует из одной причины - из первой."



А для нас именно это было так значимо. Нам нужно было локализовать тот пункт, с которого начинается отсчет индивидуальности. А это было не легкой задачей, так как под влиянием декартовского метода сомнения постепенно терялись все атрибуты индивидуальности.

Вспомним - нашей задачей было обозначить ареал, который можно было бы охарактеризовать, как истинно принадлежащий нашему "я". Но идя декартовским методом сомнения мы потеряли почти все качества и атрибуты, мы отбросили ощущения, мысли, объективную реальность материальную и мыслимую, и реально остались безо всякого осязаемого качества, указывая на которое, могли бы сказать - вот это есть истинно "я". Мы стали похожи на человека невидимку, который хотя наверняка знает, что он существует, однако реально не видит себя.

И именно в этом нам помогла схема эманации. В паре с декартовским cogito она дала нам возможность закрепиться пусть не на очень реальной и осязаемой, но все-таки тверди, и эту твердь мы окрестили "энергетическим центром "я".

Естественно, сама собой теория эманации была развита в абсолютно ином контексте, более онтологическом, чем антропологическом. И объясняла она не функционирование человеческого естества, а космоса. Но, как известно из мифологии, микрокосм, это модель макрокосма; и мы тоже перенесли онтологическую схему неоплатоников в антропологический пласт, что, как видно, нам очень помогло.



Однако, естественно, что при этой транспортировке должны были произойти некоторые подправки и изменения, которые были обусловлены в контексте новой реальности - человека. И в этом аспекте, нам во многом помогло то, что сегодня именуется восточными взглядами на энергетические процессы. В этом контексте интересно вкратце коснутся и этих взглядов:

Эти восточные взгляды на энергетические вопросы почти все схожи и согласны друг с другом. Что, в свою очередь, может значить, что своим происхождением они, уходят в такую глубь колодца прошлого, в которой невозможно разобраться.

Энергетические взгляды восточных мыслителей проповедует существование некоего энергетического центра в человеке и исходящих из него энергетических меридиан.

Сама энергия, о которой говорится в этом учении, весьма интересный для современного западного мышления феномен. Так как, с одной стороны, она как бы не существует в виду ее неизмеряемости и невидимости. Ее нельзя взвесить, измерить, потрогать - то есть с ней нельзя сделать то, что для нас является критерием признания существования вещи. Но, с другой стороны, на это энергетическое поле, на меридианы, можно воздействовать (иглоукалование, микстуры, тренировки), и это воздействие прямо пропорционально декларируется на физическом состоянии человека. То есть, получается что увидеть это энергетическое нечто нельзя, однако придти к заключению о его существовании можно. И поэтому это так странно для нас.

Однако, вернемся к этой энергетической теории. Смысл ее в том, что космос, а следовательно и микрокосм - человек, - функционирует по принципу циклирования энергии. Энергия делится на два противоположных заряда - на энергию положительную и отрицательную - инь и янь. Реальность же, результат взаимоотношения и взаимоперехода этих энергий.

Лао-Дцзы:



"Дао рождает одно, одно рождает два, два рождает три, а три - все существа. Все существа носят в себе инь и янь, наполнены ци, и образуют гармонию.



Чжу-Си о энергетике космоса:



"Инь и янь - это лишь частицы ци: исчезновение ян ведет к рождению инь; если ян не исчезает, то инь не рождается."



Ван-Чун то же самое о микрокосмосе - об энергетике человека:



"Дух человека и есть тончайшее ци, а ци есть сила.

Пять внутренних органов суть средоточие ци, подобно тому как голова есть средоточие всех путей [жизни]

Живой человек благодаря пище укрепляет состав ци, подобно тому, как растения и деревья воссоздают свое ци благодаря [сокам] земли."



Смысл этих теорий весьма прост на первый взгляд - существуют два энергетических начала, своим сосуществованием они создают гармонию бытия, которая есть энергия. Эта энергия есть существование объективной реальности, и она, естественно реализуется на всех уровнях существования.

И все это было бы на редкость рационально, если бы тут не проявлялся еще маленький нюанс, аккорд, который дает весьма специфичное звучание всей этой схеме; вернемся опять к Лао-Цзы:



"Тридцать спиц соединяются в одной ступице [образуя колесо], а употребление колеса зависит от пустоты между ними [спицами]. Из глины делают сосуды, а употребление сосудов зависит от пустоты в них. Пробивают двери и окна, чтобы сделать дом, а пользование домом зависит от пустоты в нем. Вот что значит полезность бытия и пригодность небытия."



Как вы видите, здесь разговор идет о пустоте, об отсутствии, которое именно и является центром тяжести. Эту позицию наполнености отсутствием можно назвать краеугольным камнем восточного образа мышления. Грубо говоря, суть в неожиданном смещении акцентов и открытии ничего. Ничего, несуществование, отсутствие, неожиданно открывается как абсолютное присутствие и абсолютное существование. Интерпретируя таким образом, я знаю что невольно профанирую очень тонкое и красивое учение, однако, как замечают сами восточные авторы, профанация этих идей неизбежна при самой попытке их высказывания. А так же, я стараюсь коснуться их не непосредственно, а лишь в том контексте, в каком они повлияли на мою работу.



Итак, как я уже заметил, неоплатоновская теория эманации дала нам возможность прекратить декартовское скольжение, которое вело к полной потере себя, и определить некую точку отсчета - точку эманации. Следующим шагом стало привязывание к этой точке энергетической теории перехода в противоположности - можно именовать ее теорией инь и ян. Эта теория, вместе с теорией эманации давала нам возможность осмысливать процесс эманации и экстаза энергии в контексте человека и привязать его к конкретной активности. Через понятие "циклирование энергии", процесс эманации и экстаза был воспринят как энергетический цикл выхода в объективную реальность и возвращение назад в индивидуальную субстанцию. И тут к нему добавилась конкретная антропологическая нагрузка - цикл происходит как звено информационного обмена - отрицательная энергия индивидуальной субстанции наполняется миром, возвращается назад в индивидуальную субстанцию как положительная, разряжается в ней и снова повторяет тот же цикл сначала. Как результат этого цикла индивидуальная субстанция самопереживает себя в форме мира, а часть этого мира, с другой стороны, самопереживается индивидуальной субстанцией, и если характеризовать этот процесс не с одной и ни с другой стороны, а объективно, то это и есть жизнь.

Но особенное значение восточная теория энергетики сыграла здесь не в аспекте теории циклирования инь и янь, которая весьма ладно привилась на миикро-неоплатоновской модели, а именно в аспекте полноты пустоты, в аспекте парадоксального открытия и взрыва реальности, о котором я говорил выше.

Как я уже заметил, об этом аспекте мышления сами восточные авторы говорят с опаской. И, наверное, вернее теоретического размышления, отрывок из практического руководства по Дза-Дзену, написанный Дайсецу Судзуки, где он описывает состояние самадхи:



"Практикующий уже ничего не отмечает, ничего не чувствует, ничего не слышит, и не видит. Это состояние ума называется "му", "ничто". Но это не пустота, где ничего нет, скорее это чистейшее состояние нашего существования. Оно не является отражением; о нем непосредственно ничего не известно. В этом состоянии как бы исчезают и человек, и обстоятельства. Хакуин Дзендзи называл его Великой Смертью."



И здесь, конечно, нельзя не упомянуть Майстера Экхарта:



"Что она там слышит, то "без звука", - ибо это есть внутреннее постижение и происходит в изначальном чувствовании. Там "видела она без света", ибо это "видение" беспредметное, темное созерцание в "Ничто". И обоняла она там, где не веяло никаким духом, ибо обоняла она дыхание единства, в котором смолкают все вещи. "И вкушала она там, где ничего не было", ибо над всем, что можно воспринять парит одно и то же темное единство. "И там осязала я, где не было сопротивления", тут было неомраченное сотворенным, чистое единообразие сущности, всякой сущности сущность. "Тогда стало сердце мое бездонным", ибо перед всепокоряющим сверхчудом меркнет всякая попытка любви; "душа моя бесчувственна", ибо все ее чувства и способности обессилели; "мой дух утратил образ", ибо переливается он в форму, которая не имеет ни образа, ни лика, - в Самого Бога.

"И природа моя утратила сущность свою", ибо собственная ее сущность настолько исчезает, что не остается ничего, как только одно единое "Есть". Но это "Есть" держится, как единство, которое есть само бытие, бытие Его и всех."



Дальше я уже не стану интерпретировать, то, что с таким совершенством сформулировали Судзуки и Экхарт, замечу лишь, что именно этот подход во многом определил мой подход к интерпретации и пониманию краеугольного камня моей позиции - понятия индивидуальной субстанции.

В понятии индивидуальной субстанции заложен именно этот принцип "полной пустоты", и именно этот термин употребляют в своих размышлениях Судзуки и Экхарт. Вспомним, мы определили, что индивидуальная субстанция "как таковая есть самоощущение не содержащее никакой информации самоощущения - само чистое самоощущение" - то есть она есть процесс без протекания этого процесса. В то же самое время, она - есть условие и суть нашей жизни, она есть наша жизнь во всех ее проявлениях, но вместе с тем она не есть ни одно из этих проявлений. То есть, индивидуальная субстанция, как бы и есть единое "Есть " и "Ничто" в одно и то же время.

Она в одно и то же время реализует абсолютное бытие и недекларированность этого бытия, так как атрибуты ее существования реально не представлены, существовании их можно судить лишь опосредствованно. Абсолютность, здесь, как бы при полной своей реализации переходит в свою противоположность и визуально (если можно конечно так сказать), декларируется как своя противоположность. Но как замечает опять-таки Судзуки -



"Реальность, поэтому, представлена двумя противоположными понятиями, пустотой и не-пустотой, представляющими собой тождество. Реальность - это не синтез этих понятий, а их тождество, конкретно проявляющееся в нашей повседневной жизни."



Но, здесь меня могут упрекнуть в моем пристрастии к Востоку, почему я цитирую, к примеру Судзуки, когда тот же мысленный оборот был известен западной философии намного раньше в виде катапатического и апофатического метода. Отвечу опять-таки, что все это, (даже прекрасное творение Судзуки) не может высвободиться из железобетона слова и слога. Часто, сам факт того, что они написаны и высказаны, обкрадывает эти явления, и мы остаемся с очень интересной, изящной, восхитительной, но мыслью, которая сама еще не есть ощущение, переживание интересующего нас феномена. И в этом смысле, для меня и Дионисий Ареопагит, или тот же Гегель, а может и Кант, которые, в принципе использует те же методы, так же лишены некоторой доли осязаемости и реальности, как и Судзуки. Теоретически, да, эти взгляды, ладно повествуют о парадоксальности бытия, однако, не всегда удается эмоционально следовать за ними, и ощущать их реальность. А, как известно, мы ищем именно эмоциональный пласт ощущения понятий, и именно в этом аспекте нам очень помогало, когда мышление происходило не отвлеченными понятиями, а цельно. Так, как будто еще не произошла абстракция, когда о реальности говорят примерами из повседневности, когда теория не отходит от ощутимой практики. Именно здесь мы стараемся еще раз соприкоснуться с теми вопросами, которые ищем - с реальным, ощутимым самоощущением себя и размышлением над этим процессом. Вместе с тем, мы и без того, до мозга костей - представители западного образа мыслей, и привлечение аналогичных восточных позиций, только высказанных, быть может, с иными акцентами, только лишь обогащает наше восприятие. Вот, к примеру декартовский метод в Упанишадах:



"Живет лишенный речи, ибо мы видим немых. Живет лишенный глаза, ибо мы видим слепых. Живет лишенный слуха, ибо мы видим глухих. Живет лишенный ума, ибо мы видим глупых. Живет лишенный рук, живет лишенный ног, ибо мы видим это. Но воистину лишь дыхание - познающий Атман - охватывает это тело и поднимает его."



И в ведантовском варианте:



"Отвергнув все упадхи с помощью изречения "Не это, не это!" [и других] великих изречений пусть [человек] познает единство индивидуального Атмана и высшего разума."



Или, к примеру, характеристика Атмана, как точно она подходит к нашей структуре индивидуальной субстанции:



"Безрассудный приписывает свойства и деяния тела и чувств незапятнанному Атману, [который] - бытие и мысль, как небу [приписывают] синеву и прочие [свойства]."



Здесь говорится в точности то, что мы хотели сказать о понимании индивидуальной субстанции, - что она составляет суть "я", но в то же время она бездейственна, и, хотя часто действия, производимые нами, воспринимаются как действия "я", все это лишь мираж. Ведь мы отмечали, что сознание "утверждает миф; миф, что Я - это мои ноги, руки, мысли и ощущения. Вместо того, чтобы разграничить все это "приобретенное" от исконно своего - "себя". И отметить грань размежевывающую индивидуальную субстанцию от границ ее цикла".

И это довольно трудно передать и позволить ощутить, ощутить себя как не-существование никаких качеств и категорий, кроме как самоощущения. Так как язык описывает присутствие, а не присутствие отсутствия, следовательно всякая попытка сделать это, таит в себе возможность провала. И я хочу закончить эту главу цитатой грузинского философа, такт как мне кажется, что именно это - именно самоощущение себя пытался высказать Мамардашвили:



"Существует особое состояние пронзительной, томительной ясности, отрешенности и какой-то ностальгической, острейшей кручинной или сладко тоскливой ясности. Даже беду в мысли (в том что я называю мыслью и чего пока мы не знаем), даже эту беду можно воспринять на какой-то звенящей, пронзительной, как ни странно Радостной ноте. Но что может быть Радостным в беде?! Только то, что ты - мыслишь, т.е. твое сознание твоего сознания. Но можно ли думать, когда тебе больно и испытывать от этого Радость? Радоваться можно лишь тому, что в этой боли выступило с пронзительной ясностью. Ты смотришь опустив Руки, и тем не менее никто у тебя не может отнять того что ты видишь - если, Разумеется, видишь."

Заключение

Эта книга попытка понять, соприкоснуться и ощутить то, о чем я говорил во вступлении.

Я написал ее потому, что это тот вид деятельности, который мне наиболее понятен и адекватен. А так же и потому, что именно через письмо я могу материализовать свое соприкосновение с миром. Изложив здесь свое мироощущение я как бы придаю ему большую реальность и оживляю его.

Это вовсе не означает, что все написанное в этой книге принято мной как узаконенное, представляется мне безошибочным и непререкаемым. Вовсе нет, но есть тут нечто, составляющее суть моей позиции и именно ей я абсолютно верен.

Прочитавшим мою книгу, не трудно догадаться, что суть этой позиции заключается в понимании, или же вернее в ощущении самоощущения. Как я уже заметил, это не столько рациональная позиция, сколько ощущение, понимание феномена самоощущения. Это соприкосновение с самоощущение себя, это как бы нащупывание самого себя, именно нащупывание а не рассматривание. Да, это именно так, именно осязание, такое реальное, сильное, и в то же время так мало повествующее, мало информирующее чувство, именно оно схоже с тем ощущением, которое мы выделили как самоощущение. Ведь самоощущение так же реально и материально, как осязание, но в отличие от рационального познания, от знания, которое так схоже с рассматриванием, видением, - оно не-информационно.

И вправду, что мы узнаем нового через это самоощущение? Не так уж много. Мы лишь потрогали, нащупали "себя", самоощущение "себя". Дальше нам пришлось выдумывать картину того каковым было бы это нечто, каков наш облик. И здесь, как и в любой фантазии мы вынуждены были использовать видение, мы начали визуально представлять образ того, что ощутили посредством соприкосновения. Мы начали измышлять и догадываться.

Я не хочу сказать, что сделанное нами, некачественно. Напротив, мне думается, что нам это удалось на редкость хорошо. И картина, нарисованная нами, и слаженна и красива. Однако, я здесь лишь хочу различить картину и краски от того изначального и главнейшего, что составляет суть моей позиции. И как я это уже заметил это главнейшее - самоощущение "себя". И если, вы читая эту книгу сумели пережить это чувство, то задача моя выполнена.

Остальное же - детали, которые могут оказаться правильными, или не совсем слаженными, и которые вы сможете по желанию дополнить и довершить, кое-что переставить и подправить - главное в сути - она в неизменной самости Я.