Рейтинг
Порталус


Русская интеллигенция и западный интеллектуализм: история и типология. Неаполь, май 1997

Дата публикации: 01 апреля 2021
Автор(ы): В. Оскоцкий
Публикатор: Научная библиотека Порталус
Рубрика: ФИЛОСОФИЯ
Номер публикации: №1617272293


В. Оскоцкий, (c)

Россия/Russia. 1999, N 2 (10). Москва- Венеция. М. О. Г. И. 1999.

Тематический выпуск альманаха "Россия/Russia" составили доклады и статьи, написанные на основе выступлений на международной конференции, проходившей в Неаполе в мае 1997 года. Фактически это многоаспектный сборник публикаций об исторических путях и судьбах русской интеллигенции в соотнесении, сопоставлении с западным интеллектуализмом.

Он открывается докладом составителя Б. А. Успенского "Русская интеллигенция как специфический феномен русской культуры". Касаясь многих проблем, начиная с исторического генезиса и социальной родословной интеллигенции, автор выделяет среди постоянных координат ее "семантического пространства" отношение к власти и к народу, оговариваясь при этом, что понятие власти и понятие народа могут с течением времени "менять свое содержание, на разных исторических этапах... приобретать совершенно различный смысл - и это, естественно, отражается на поведении интеллигенции; тем не менее, сама противопоставленность, сама структура отношений - сохраняется" (с. 10).

Успенский обстоятельно останавливается лишь на "одном из фундаментальных признаков русской интеллигенции" - ее принципиальной оппозиционности политическому режиму, религиозным и идеологическим установкам, иногда - этическим нормам и правилам поведения. "Именно традиция оппозиции, противостояния объединяет интеллигенцию разных поколений: интеллигенция всегда против - прежде всего она против власти и разного рода деспотизма, доминации... В результате, находясь в оппозиции к доминирующим в социуме институтам, она в сущности, находится в зависимости от них: при изменении стандартов меняется характер оппозиционности, конкретные формы ее проявления" (с. 12). Но принцип противостояния, однажды усвоенный, остается незыблемым, основополагающим и в новых условиях ищет новые возможности реализации.

Всегдашняя оппозиционность предполагает несословность интеллигенции, объединяемой в силу своего призвания "не общностью происхождения, а выбором жизненного пути" (с. 15). Культурная элита нации "по существу своему не может принадлежать к социальной элите" (с. 14). Отсюда изначальное различие между русскими интеллигентами и западными интеллектуалами, породившее разные традиции мысли. Так или иначе связанные с эпохой Просвещения и Французской революцией, "русская интеллигенция и западный интеллектуализм, несомненно, имеют общие корни, общие источники ... Однако русская интеллигенция не связана непосредственно с этими источниками: она возникла как реакция на теократический, самодержавный и националистический режим, возникновение которого, в свою

стр. 157


очередь, было результатом реакции на французскую идеологию" (с. 17)...

Не оспаривая признания оппозиции власти как одной из типовых доминант русской интеллигенции, М. Л. Гаспаров в докладе "Русская интеллигенция как отводок европейской культуры" выделяет - "для равновесия" (с. 20) - и целиком сосредоточивается на другой доминанте- "духовной культуре", Он предлагает характеризовать общественную роль интеллигенции не словом "оппозиционность", а более широким; "авангард, разведка, эксперимент". Почему? Да потому, что, "будучи шире образованной, более динамичной, менее закоснелой в традиционном мышлении", интеллигенция выходит "на первый план в те моменты, когда общество оказывается в непривычной критической ситуации и реакции накопленного массового опыта не срабатывают". От этого, полагает автор, проистекают несплоченность прошлой и нынешней интеллигенции, разнонаправленность ее программ: неся "разведывательную службу при обществе, ... поиски приходится вести в разные стороны, и чем шире, тем лучше". (При одном, думается, необходимом уточнении: диапазон поисков не должен быть бесконечным до безразборности. И большевистский красный, и нацистский коричневый цвета в век революционных катаклизмов и мировых войн, ГУЛАГов и Освенцимов обошлись человечеству в десятки миллионов жизней.) В конце XVIII в., каким датируется в докладе формирование интеллигенции "как более или менее самостоятельной общественной группы", это в равной мере относилось и к западным интеллектуалам, и к русским интеллигентам. "А дальше начинаются местные различия: западное общество располагает более гибким государственным механизмом для решения нетрадиционных проблем, российское - более жестким; там удается обойтись реформами, здесь на каждом повороте грозит революция" (с. 27).

Доклады Успенского и Гаспарова задают тон всему сборнику, их соседство, предопределяет его своеобразный характер. Не полемический, не дискуссионный. Строго аналитический. В. Страда (Италия) в докладе "Интеллигенция как зеркало европейской революции", видит в русской интеллигенции, "при всех ее особенностях, не что-то уникальное, а часть сложного исторического явления - европейской интеллигенции нового времени. При этом национальная интеллигенция всех стран имеет свою более или менее выраженную специфику". Оттого и задача исследования, на его взгляд, - "выявить комплекс национальных различий внутри единого явления", не приписывая "той или иной национальной интеллигенции больших или меньших достоинств и добродетелей, как обычно делается в отношении русской интеллигенции, которую напыщенная бессодержательная риторика наделяет духовностью исключительного свойства. Наоборот, речь идет о том, чтобы выявить корни и причины таких различий в истории отдельных стран, понимаемой как момент и часть метанациональной истории" (с. 30).

В общемировом контексте траектория русской интеллигенции прочерчивается "между двумя эпохальными моментами: французской революции периода террора, с одной стороны, и интернациональной, а не только русской, большевистской революцией, - с другой". Итальянский ученый склонен считать русскую интеллигенцию зеркалом европейской революции, в котором "в ином порядке отразились черты всех западноевропейских интеллектуальных сил: от радикальных- как левых, так и правых (не только якобинско-руссоистско- социалистическо-народнических, но и консервативно- реставрационных...) - до умеренных самых разных толков (ранние славянофилы, умеренные реформаторы XIX- начала. XX веков)" (с. 31). Автор различает в понятии "интеллигенция" два значения: более узкое, приложимое к радикально- прогрессивной части, и более широкое, охватывающее все интеллектуальные силы России.

Принимая эти теоретические положения и терминологические дефиниции, стоит, однако, если не оспорить, то откорректировать авторские суждения о расколе интеллигенции после октября 1917 года. Верно, что одна ее часть, "отрезвленная опытом революции, продолжала в изгнании традиции русской интеллигенции", хотя и она, заметим, не играла в одну дуду. Но не совсем верно что "другая часть, советская, оказалась в основной массе недостойной традиции прошлого, хотя и явила примеры героического сопротивления" (с. 32).

Начать с того, что послушное большинство новосозданной советской интеллигенции составляла не прежняя - научная и творческая, просветительская и техническая, к тому времени либо изгнанная, либо истребленная, а рабоче-крестьянские выдвиженцы, по-рабфаковски ускоренно не столько выученные профессионально, сколько натасканные идейно и потому ставшие не духовной элитой "социалистической" нации, а идеологическими "колесиками и винтиками" большевистской власти. Во-вторых, во верноподданной обслуге нуждался не один Сталин, но и Гитлер, и Муссолини, и каждый рекрутировал ее в кругах не только полити-

стр. 158


ческих и военных, но и научных и творческих, открывая карьерный "путь наверх" всему, что располагалось в бесталанном "около". А в-третьих, главное, признаваемое автором духовное сопротивление советскому тоталитаризму не распадалось на единичные героические примеры - редкие исключения из правила, пусть и такие впечатляющие, как творческое самоотвержение А. Ахматовой и Б. Пастернака, М. Булгакова, и А, Платонова, В. Гроссмана и В. Некрасова, а складывалось в тенденцию, которая не прерывалась даже тогда, когда тлела загнанная в глубокое подполье. Что же до ее бурных выплесков, то согласимся сами и призовем согласиться итальянского коллегу: без "оттепельного" пробуждения не было бы диссидентства в пору "застоя", а без того и другого вместе не состоялась бы "перестройка", которая при всех своих срывах взламывала дозволенные ей рамки и тем самым ускоряла высвобождение России демократической из-под железной пяты коммунистической диктатуры.

Другое дело, и в этом Страда безусловно прав, что, задаваясь вопросом о сопротивлении тоталитаризму или соглашательстве с ним, мы вступаем в область проблем, не знающих простых решений и относящихся к ответственности интеллигенции за трагедии нашего века, сотрудничеству "с преступными режимами и идеологиями, преследовавшими и душившими свободу", идеям и ценностям, какими надлежало "руководствоваться в переходный период", оценке современной эпохи, "начавшейся грандиозными проектами и в итоге оказавшейся в точке самокритичной неуверенности", отношениям "между сильной, определяющей властью экономики, науки и политики и слабой, но неискоренимой властью культуры" (с. 33).

Сходное понимание общего и особенного в западной интеллектуализме и русской интеллигенции обосновывает Э. Эгеберг (Норвегия). На его взгляд), "никто не будет оспаривать наличие каких-то точек соприкосновения русской интеллигенции с западной", как, с другой стороны, "вряд ли кто-нибудь осмелится утверждать, что перед нами тождественные величины". Все зависит от того, с чьей высоты смотреть. Если для многих русских традиционное противопоставление России Западу привычно настолько, что воспринимается как нечто само собой разумеющееся, то у западного человека это чаще всего вызывает сомнение. Не отрицая глубоких различий между Россией и Западной Европой, он "тем не менее удивляется готовности русских воспринимать Западную Европу как единое целое, как контраст одной стране, хотя и чрезвычайно разнообразной и огромной, - России". Для него Западная Европа - не однообразие, а пестрое многообразие, а что касается России, то ему видны не только различия, но и общие черты с великими державами Запада, и не столько, может быть, с державами старого мира, сколько с США (с. 104).

Поэтому ответ автора на вопрос, вынесенный в заголовок статьи - "Существует ли в Западной Европе общий социальный тип, соответствующий русской интеллигенции?", - исключает однозначные "да" и "нет". Он предлагает сравнительно-исторический анализ специфики и положения интеллигенции в родной Норвегии и России, хронологически ограничивая его одним XIX веком. Развернутое сопоставление не позволяет "доказать наличие какого-то общего западноевропейского интеллектуального типа, во все периоды соответствующего русскому интеллигенту", но выводит на "определенные параллели в положении и развитии интеллигенции в ограниченный отрезок времени в двух странах, находящихся на периферии Европы. Подобные параллели ... можно найти и в других странах. Но искомый общий западноевропейский тип вряд ли когда-нибудь найдется. Если он существует, то его черты так общи, что его, наверное, лучше назвать общеевропейским. Русская интеллигенция бесспорно обладает отчетливым своеобразием. Проблема же сопоставления с Западной Европой заключается в том, что ... русскую интеллигенцию необходимо сопоставлять с интеллектуальными группами каждой западноевропейской страны в отдельности (в некоторых случаях, может быть, с группами стран). Задача большая и трудная, но зато многообещающая" (с. 109).

На пути к ней принципиальное значение обретают конкретно- исторические исследования. На это ориентированы статьи А. Зорина "Уваровская триада в самосознании русского интеллигента" и А. Л. Осповата "Смерть Пушкина, рождение интеллигенции (реплика по ходу дискуссии)". В конкретно- историческом ключе выдержаны статьи М. Пэрри (Великобритания) "К вопросу о "религиозности" русской интеллигенции: религиозный язык у эсеров-террористов начала XX века" и Ф. Бьорлинг (Швеция) "Пастернак и нравственная дилемма послереволюционной интеллигенции".

В том же ряду статья С. Бертолисси (Италия) "Три лика русской интеллигенции: Радищев, Чаадаев, Сахаров". К трем именам в заголовке резонно добавить четвертое:

стр. 159


Александра Солженицына, который выписан как антипод Сахарову.

Несомненные преимущества конкретно-исторического анализа до наглядности очевидны при сравнении названных публикаций с работой С. Броувера (Нидерланды) "Парадоксы ранней русской интеллигенции (1830-1850-е гг.): национальная культура versus ориентация на Запад". Среди других материалов сборника она выделяется рядом далеко не бесспорных положений, схематизирующих разнообразие исторических явлений, подающих их в стереотипно дистиллированном виде, спрямлено и упрощено. Например, о более или менее явном утопизме, какой "всегда присущ" - так ли уж всегда? - оппозиционной критике интеллигента, "направленной против доминирующей идеологии, этики, правил поведения": в социально-политическом мышлении оппозиционера-утописта искони наличествует "установка на трансформацию, а не на реформацию исходной ситуации" (с. 49). Или о том, что не только в России, но и в Западной Европе "оппозиционность "интеллектуала" отличается от обычной оппозицонности тем, что интеллектуал формулирует свои социально-политические идеи, мало считаясь с практикой политической жизни; эти идеи плохо переводятся в термины реальной политики, они не рассчитаны на компромиссы" (с. 50).

Решительное несогласие вызывают параллели, проводимые между "мессианизмом" русской интеллигенции и "мессианскими волнениями" (с. 61) в других частях света- в Новой Гвинее, Меланезии, - выражающими бурную реакцию местного населения на "антагонистическую аккультурацию" (с. 64). Ведь типология убедительна лишь тогда, когда прочно опирается не на умозрительную конструкцию отвлеченных обобщений, а на фактологический фундамент исторического процесса и плотно вбирает в себя конкретику его реалий.

Конспективно намеченный у Броувера мотив бытового поведения развернут в работе Н. А. Богомолова "Творческое самосознание в реальном бытии (интеллигентское и антиинтеллигентское самосознание конца XX- начала XX вв.)". История русской интеллигенции, пишет автор, "как раз и представляет собой ту область, где общее и частное переплетаются теснейшим образом, обнаруживая невозможность понимания одного без другого" (с. 68).

И наконец, работа М. Ю. Лотмана - "Интеллигенция и свобода (к анализу интеллигентского дискурса)", которая завершает сборник. Автор сближает понятия "интеллигенция" и "свобода": "вопрос о русской интеллигенции - это, в первую очередь, вопрос о свободе" (с. 122) и более чем кто-либо другой из участников конференции рассматривает их синкретично. Не устраивает его большинство определений интеллигенции, коих "было великое множество" (с. 123), поскольку они, расчлененные на составные компоненты, не учитывают "основных внутренних параметров интеллигентского мировосприятия и интеллигентской авторефлексии, выражаемых в ее же собственных терминах, на ее собственном языке" (с. 122). И не считаются с их двойственностью, которая имеет самое прямое отношение и к проблеме свободы.

Конечный итог размышлений Лотмана: интеллигенции суждено "существовать до тех пор", пока она будет сохранять свою "потребность в самовыражении в русской культуре" и тем "отличаться от интеллектуальной элиты других народов в той же мере, в какой их культуры отличаются от русской" (с. 149). А культура, подчеркнем, как раз и отторгает гуманистически все умопомрачения. И скоротечные, и долговременные.

Таким полнозвучным финальным аккордом завершается тематический выпуск альманаха, полифонично утверждающий непреходящие, вечные духовные ценности, какими и русская интеллигенция, и западный интеллектуализм оплодотворили и продолжают оплодотворять мировую историю.

 

Опубликовано на Порталусе 01 апреля 2021 года

Новинки на Порталусе:

Сегодня в трендах top-5


Ваше мнение?




О Порталусе Рейтинг Каталог Авторам Реклама