Рейтинг
Порталус


С. М. Соловьев и В. О. Ключевский

Дата публикации: 20 апреля 2021
Автор(ы): А. Н. Шаханов
Публикатор: Научная библиотека Порталус
Рубрика: ИСТОРИЯ РОССИИ
Номер публикации: №1618918474


А. Н. Шаханов, (c)

С. М. Соловьев (1820-1879) и В. О. Ключевский (1841-1911) - центральные фигуры пореформерной отечественной историографии. Их творчество вобрало основное ее содержание. Естественно, что проблема общего и особенного в их научном и общественно-политическом миросозерцании неоднократно обращала на себя внимание исследователей. Сопоставление их концепций русского исторического процесса дает возможность проследить определяющие тенденции в развитии исторической науки, выявить элементы преемственности и принципиальные различия во взглядах, складывавшихся на последовательно сменявших друг друга этапах развития отечественной либеральной мысли.

Эти вопросы решались и решаются в нашей литературе по-разному. Можно обнаружить три подхода к рассматриваемой проблематике. Ряд ученых (Д. А. Корсаков, М. М. Богословский, М. В. Клочков, С. И. Тхоржевский, М. Н. Покровский) рассматривали Ключевского как безусловного последователя Соловьева или, по крайней мере, подчеркивали определяющую зависимость его от концепции учителя. По их мнению, Ключевский даже в зените своей творческой славы выступал как представитель государственной школы в отечественной историографии. При этом Покровский ставил своего университетского профессора "много ниже Соловьева", утверждая, что целые главы "Курса" Ключевского- "не что иное, как художественная популяризация" "Истории России"(1).

Младшие современники Ключевского (прежде всего П. Н. Милюков и А. А. Кизеветтер) полагали, что он в 1860-е годы органично воспринял идеи Соловьева- Б. Н. Чичерина. Это на два десятилетия определило предмет и направления его творческих поисков. По смерти Соловьева, опираясь на результаты его исследований, Ключевский постепенно освобождался от идей государственников. В итоге, к конце XIX в. он выступил со своей схемой русской истории, учитывавшей "социальную структуру общества", "экономические отношения", "народность" или "почвенничество", и подчеркивающей, что история государства и его институтов не исчерпывали предмета науки. Н. Л. Рубинштейн и М. В. Нечкина указывали также на методологические расхождения гегелианца-Соловьева и позитивиста- Ключевского. Попытка А. А. Зимина и Нечкиной показать определяющую роль в сформировании научного миросозерцания Ключевского в 60-е годы XIX в. идей Ф. И. Буслаева и А. П. Щапова (влияние природных факторов на генезис государственных отношений, колонизация, социально-экономическая история, жизнь и быт народных масс), противопоставив их "консерваторам" Соловьеву и Чичерину, не была достаточно аргументирована(2).

Существует и "средняя" точка зрения. М. К. Любавский, А. Е. Пресняков, П. П. Смирнов рассматривали творческий путь Ключевского как развитие выводов "Истории России". По их мнению, трактовка Ключевским русской истории в целом построена на заключениях его


Шаханов Анатолий Николаевич- кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института российской истории РАН.

стр. 146


предшественника. Обращение к новой проблематике не повело к разрыву с государственной теорией: "экономист" Ключевский органично дополнял "юриста" Соловьева(3).

Впечатления от прочтения произведений Соловьева привели в 1861 г. недавнего семинариста-Ключевского в стены Московского университета, Под влиянием лекций тогда уже всероссийски известного профессора студент начал специализироваться по его кафедре и в 1865г. по рекомендации ученого был оставлен при университете для подготовки к профессорскому званию. И в последующие годы Соловьев никогда не отказывал своему воспитаннику в протекции и покровительстве. К сожалению, вакансия на кафедре русской истории, куда долгие годы стремился Ключевский, открылась только в 1879 г., когда неугодный министерству, тяжело больной автор "Истории России с древнейших времен" не смог уже далее продолжать чтение курса.

Еще при жизни Соловьева Ключевский был выдвинут на замещение кафедры тогдашним деканом историко-филологического факультета и родственником Соловьева- Н. А. Поповым. Начинающий исследователь нашел поддержку и у пользовавшихся большим авторитетом среди профессуры единомышленников бывшего ректора - В. И. Герье и Н. С. Тихонравова. При баллотировке на факультете он не получил ни одного черного шара, а в совете против его кандидатуры был подан лишь один голос(4). Говорить о каких-либо помехах, зависти учителя к своему ученику нет никаких оснований. Без одобрения Соловьева такой единодушной поддержки тогда еще мало кому известный молодой ученый никогда бы не получил.

Нельзя согласиться также с распространенной в литературе точкой зрения о "более чем сдержанных личных отношениях" историков. Нечастые недоразумения возникали в основном в силу различия склада ума и особенностей характера. До конфликта дело не доходило. Попытка противопоставить "идеолога самодержавия" Соловьева стороннику "правового государства" Ключевскому не выдерживает критики. Общественно- политические взгляды обоих ученых в 1860-1870-е годы укладывались в рамки либерального миросозерцания и действия. Так, несмотря на известный налет юношеского радикализма, Ключевский безоговорочно поддержал позицию своего декана по умиротворению студенческих волнений осенью 1861 г., выражал симпатии возглавляемому Соловьевым профессорскому "меньшинству" в его противоборстве курсу министра просвещения Д. А. Толстого в 1866- 1868 годах и т. п.

Тема кандидатского сочинения Ключевского - "Сказания иностранцев о Московском государстве" (1864) - прямо вытекала из исследовательских интересов Соловьева, а выводы этого труда в свою очередь подкрепляли и дополняли государственную теорию его научного руководителя (вотчинное происхождение государства, трактовка проблемы закрепощения сословий, характеристика царствования Ивана IV и русской истории XVII в., состояние средневековой торговли и "нравов"). Здесь нет никаких намеков на народнические устремления, якобы почерпнутые Ключевским из трудов Буслаева и Щапова. Поэтому нет ничего удивительного, что Соловьев дал высокую оценку работе и рекомендовал ее к публикации(5).

Об определяющем влиянии Соловьева на выбор темы магистерского сочинения Ключевского свидетельствуют не только мемуары современников, но и документы университетского делопроизводства. Говорить об отсутствии у Соловьева интереса к житийной литературе можно только в случае поверхностного знакомства с его творческим наследием: в "Истории России" использовано не менее сорока текстов житийных произведений, причем почти половина- из рукописных собраний. Это не исключало интереса самого магистранта к данной тематике, идущего, по его собственному признанию, от Буслаева. Соловьев высоко оценил результаты работы Ключевского и при переиздании соответствующих томов "Истории России", опираясь на его выводы, расширил характеристику этой разновидности повествовательных источников.

И в "Сказаниях иностранцев" и в "Житиях святых" был собран и проанализирован огромный материал по истории отечественного средневековья. Однако в плане оформления собственной концепции русской истории эти исследования не много давали Ключевскому. В беседах с учениками он впоследствии отмечал, что результаты его первых работ оказались не соразмерны потраченным на их подготовку усилиям. Упреки в этой связи в адрес Соловьева были во многом излишне эмоциональны: конечных результатов научного поиска по данной слабо изученной тематике предвидеть никто не мог.

В целом же ранние сочинения Ключевского не дают оснований говорить о существовании каких-либо концептуальных расхождений со своим учителем. Этот вывод подтверждают и разборы творческого наследия Соловьева, сделанные им в 1876 и 1879 годы. Ключевский

стр. 147


высказал принципиальное согласие не только с теоретико-философскими воззрениями своего предшественника по кафедре, но и с основополагающими положениями государственной школы в русской историографии, ведущим представителем которой был Соловьев.

На рубеже XIX-XX вв. при определении места Соловьева в отечественной историографии Ключевский неоднократно подчеркивал, что научная деятельность автора "Истории России" относится к периоду "великих реформ" и отдельные элементы его концепции уже нуждаются в кардинальном пересмотре. Однако, он прямо указывал, что выдвинутые государственниками методологические принципы исторического анализа не устарели и продолжают в конце века оказывать определяющее воздействие как на национальную науку в целом, так и на его собственное творчество в частности. Основное достоинство трудов Соловьева Ключевский видел в установлении принципиально нового взгляда на предмет и задачи исторической науки, явившегося следствием приложения к исследованию идей философии истории Гегеля. Поэтому нельзя полностью согласиться с выводами как о значительном влиянии на творчество Ключевского идей позитивизма (А. С. Лаппо-Данилевский, Б. И. Сыромятников), так и об отсутствии у него целостного научного миросозерцания вообще (П. Н. Милюков).

Оба ученых видели в предмете своей науки действенное средство самопознания, исходили из факта внутренне обусловленного процесса общественного развития, имеющего всеобщий характер при сохранении неповторимой специфики для каждого отдельного народа. Но если Соловьев был убежден в безусловной познаваемости, безвариантности и неотвратимости проявления этих закономерностей (своего рода провиденционапизм наоборот), то Ключевский, с одной стороны, полагал, что современная ему наука в состоянии определить лишь "границы исторического познания", а с другой, -что "явления человеческого общежития реализуются законом достаточного основания, допускающего ход дел и так, и этак, и по-третьему, то есть случайно"(6). Ключевский выступал сторонником идеи многовариантности развития. Отсюда и несколько отличное от Соловьева решение вопроса о роли личности в истории: в рамках действия общих закономерностей ей предоставляется большая свобода выбора и произвола. Критикуя подобный подход Соловьева, Ключевский писал: "У Соловьева] схема процесса не снималась с явлений, а набрасывалась на них, как покрышка на сливки" (7). Излишнюю схематизацию в подходах Соловьева к изучению общественных закономерностей Ключевский объяснял общим уровнем российской науки середины XIX в. и остротой тогдашней полемики со славянофилами по этим проблемам.

Оба исследователя были сторонниками эволюционных путей общественного развития. В то же время их объединяло и понимание объективной природы европейских революций, направленных на уничтожение принесенных завоевателями феодальных порядков. В плане приложения этих выводов к конкретному материалу их взгляды могли далеко расходиться по таким, например, вопросам как этапы Великой французской революции, характеристика политики Наполеона I, Священного союза и др.

Ключевский предложил более усложненное и дифференцированное определение движущих сил исторического процесса (пожалуй, необоснованно он исключил из их числа специально выделенный Соловьевым "ход внешних дел"). Однако во многом расхождения этих ученых не выходили за рамки понятийного спора; реальное наполнение выделяемых факторов у них в основном совпадало. Сам Ключевский зачастую "облегчал" свои определения, почти дословно воспроизводя формулировки Соловьева(8).

Вслед за ним Ключевский выделял природно-климатические условия славянского населения в одну из основных составляющих причин общественного развития России; он разделял и известную антитезу природных условий востока и запада континента, повторил данную в "Истории России" характеристику роли речной системы на начальном этапе генезиса государственных отношений. В целом же в "Курсе русской истории" этой проблеме уделено значительно меньшее внимание. К тому же автор сумел более четко провести мысль об опосредованном влиянии природной среды на общественные отношения.

Ключевский повторил и заключение Соловьева о значении колонизационных процессов в российской истории, которые, по его мнению, объясняют основные явления политической и социально-экономической жизни, такие как перенесение столицы на северо-восток, возвышение Москвы, усиление верховной власти, чрезмерное отягощение "низших классов" и др. Рассуждения Ключевского о том, что крестьянская колонизация предшествовала, а не следовала за государственной не меняли общей картины.

Полное единодушие высказал Ключевский и с решением его предшественником проблемы взаимоотношений Руси с кочевыми народами. В "Курсе" повторен вывод о непримиримости "леса и степи", азиатского деспотизма с общественным прогрессом. С успехами

стр. 148


борьбы с Востоком связывалось само существование славянства и западной цивилизации в целом. Покорение Сибири, Средней Азии, русско-турецкие войны XVIII-XIX вв. для обоих ученых являлись логическим завершением противоборства со "степью"(9).

Хронология периодов русской истории у них также совпадает, поскольку их взгляды на основные этапы генезиса Российского государства принципиально тождественны. Заключение Нечкиной, будто периодизация Соловьева "изжила себя, пожалуй, уже в момент своего обнародывания", выглядит недостаточно аргументированной(10). Если Соловьев выступал с позиций преемственной связи периодов русской истории, то периодизация Ключевского в значительной степени построена на противопоставлении последних.

Ключевский именовал свой "Курс" "историей народа", но идея "народности" у него не противопоставлялась, а логически дополняла идею "государственности"- "государство и общество, их строение и взаимные отношения". Ученый прямо заявлял: "В государстве народ становится не только политической, но и исторической личностью с более или менее ясно выраженным национальным характером и с сознанием своего мирового значения" (11). В курсе лекций по методологии науки он фактически отождествлял историю государства и народа- "народ есть племя, которое стало государством". Понятие "народность" при рассмотрении истории российского средневековья у Ключевского, так же как и у Соловьева, тонет в понятии государства и его институтов, ибо народ - лишь "источник власти, но не ее определяющий". Только с начала XVIII в., когда правительственный курс вошел в противоречие с общеевропейскими реалиями, интерсы "общества" вступают в конфликт с государственными. Защищая Соловьева от нападок критики, обвинявшей его в невнимании к жизни и быту трудящихся масс, Ключевский писал: "Как нельзя больше он был чужд глубокого пренебрежения к народу, какое часто скрывается под неумеренным и ненужным воспеванием его доблестей или под высокомерно равнодушным снисхождением к его недостаткам"(12).

Подавляющее большинство авторов, когда-либо затрагивавших проблему соотношения их научных концепций, отмечали, что водораздел между ними проходит по линии анализа социально-экономических отношений. Так, Милюков считал, что голая политизация материала у Соловьева уступила якобы место глубокому социологическому анализу на "экономической подкладке" у Ключевского(13). Такое противопоставление основано на игнорировании принципа историзма в оценках состояния науки второй половины XIX в. и в недостаточном знакомстве с творческим наследием Соловьева.

Сам Ключевский во введении к "Курсу" отмечал факт существования двух направлений научного поиска, одно из которых ориентировано преимущественно на изучение "юридических форм" и имеет дело с "результатами исторического процесса", другое же (к нему он причислял и себя) акцентирует внимание на "исторической социологии", анализируя прежде всего те "силы и средства, в результате которых эти изменения происходят". Он не противопоставлял эти направления, полагая, что лишь в их органическом единстве возможно максимально объективное воссоздание исторического прошлого(14). В этой связи небезынтересно наблюдение Любавского: "Ключевского нередко противополагают Соловьеву как историка-экономиста историку-юристу... Экономист Ключевский не отрицал, а только дополнял юриста Соловьева, но как Соловьев не отвергал значения экономических факторов..., так и В[асилий] Осипович] чужд был всякой односторонности в своем экономизме" (15). Трудами Соловьева и правоведов-государственников политико-юридическая сторона российской истории была изучена уже с достаточной полнотой. Только в опоре на это наследие Ключевский в конце XIX в. мог переориентировать творческий поиск преимущественно на анализ социально-экономических отношений. Приоритет же в постановке этой проблематики сам он обоснованно отдавал Соловьеву: "Такое генетическое изучение форм и отношений государственного и общественного быта России было тогда если не совершенной новостью в нашей историографии, то во всяком случае явлением, к которому еще не привыкли..." Выводы об определяющем влиянии экономических начал на "уровень общежития", торговом характере экономики Киевского государства, "бродячем" и "вольно- земледельческом" состоянии населения в период Московский Ключевский мог без труда найти в соответствующих томах "Истории России"(16).

Это нисколько не умаляет заслуг самого Ключевского в разработке экономической истории России. Именно в "Боярской думе" впервые предпринята была попытка перевести проблему образования древнерусского государства в плоскость экономических отношений и свести к минимуму влияние внешнего фактора (варяги) в этом процессе. Если Соловьев основную причину удельной раздробленности видел в отдалении "линий" рюрикова рода и идущей быстрыми темпами колонизации, то его последователь, не отвергая высказанной

стр. 149


точки зрения, заострял внимание на замкнутом аграрном характере экономики северовосточных земель, упадке в связи с этим внешней и межрегиональной торговли(17).

Представленная в "Курсе" картина социальных отношений на Руси всецело определялась сформулированной еще за полстолетия до Ключевского Соловьевым и Чичериным теорией закрепощения и раскрепощения сословий. В отличие от Западной Европы образование сословий у восточных славян произошло не вследствие завоевания (хотя отдельные высказывания Ключевского можно расценить как согласие с этой гипотезой), а в результате деятельности верховной власти по разверстке тягла среди населения. Равенство сословий при этом обеспечивалось не через права, а через обязанности перед государством. В удельный период отношения князей с сословиями строились на основе договора, однако в конце XVI в. государство, вследствие крайне неблагоприятных внешних и внутриполитических обстоятельств, вынуждено было закрепить сословия, то есть обязать их постоянной службой. Произошло, как писал Ключевский, "расширение государственной власти на счет общественной свободы и... стеснение частного интереса во имя государственных требований". С рядом оговорок он соглашался и с утверждением Соловьева, что вплоть до первой четверти XVIII в. такое положение вещей было оправдано государственной необходимостью(18).

Взаимоотношения верховной власти с сословиями определяли и характер поземельных отношений в средневековой Руси. По мнению обоих ученых, первоначально земля являлась совокупной собственностью потомков Рюрика, позднее-отдельных князей; признавалось существование и боярского землевладения, но существенного влияния на его экономическое и политическое положение оно не оказывало. Государство наделяло "высшие классы" за службу землей, которая обрабатывалась лично свободными "переходными арендаторами". Так обстояли дела до конца XVI в., когда была введена крестьянская крепость. Однако, если Соловьев писал исключительно о государственной инициативе в этом деле, то Ключевский полагал, что первенство здесь при надлежало землевладельцам (кабальное холопство). Институт кабалы, по его мнению, был основан на частном праве, холоп при этом исключался из государственного фиска. Именно поэтому власти провели поземельное прикрепление крестьянства (государственное право). "Экономическое объяснение" крепостного права через посредство крестьянской задолженности дополняло схему Соловьева-Чичерина, но в целом ей не противоречило, как пытались представить некоторые исследователи (19).

В статье "Памяти Соловьева" Ключевский отмечал, что в 1870-е годы его предшественник был "готов поступиться многим в своей теории родовых княжеских отношений на Руси в виду достаточных оснований". Это заключение касалось прежде всего утверждения Соловьева о бытовании родовых связей вплоть до XVII в. включительно. Сам Ключевский, следуя Чичерину, придерживался трехчленной схемы генезиса общественных отношений на Руси (род- гражданское общество- государство). Но все это не значало, что теория родового быта превратилась в "Курсе" лишь во внешний придаток, ограничилась лишь межкняжеский сферой и в целом сковывала проявление исследовательской индивидуальности ученого(20). Основные элементы родовой теории Соловьева не только органично вошли в "Курс", но и положены в основу трактовки краеугольных проблем истории средневековья.

В лекциях по методологии науки Ключевский представил значительно более полную в сравнении с Соловьевым характеристику родовой организации общества. Он полагал, что со времени Владимира Святославича в народном быту под влиянием торговых и колонизационных процессов ее сменила соседская община ("промышленные округа"). Однако здесь же, явно противореча себе, Ключевский выражал согласие со спорной даже в начале 1850-х годов гипотезой о "старых" (родовых) и "новых" (княжеских) городах и вслед за заключениями магистерской диссертации Соловьева 1845 г., которую оценивал всегда исключительно высоко, выводил объяснение причин политического своеобразия новгородской истории (21).

Ученые выступали против выделения варяжского периода отечественной истории, ибо пришельцы в скором времени были ассимилированы туземцами. Они сходились и во мнении, что призвание (или завоевание) не привело к установлению на Руси феодальных порядков, аналогичных западноевропейским. В этом им виделся источник своеобразия истории восточного славянства. Однако, Ключевский, не всегда последовательный в решении этой проблемы, выдвинул в "Боярской думе" продуктивную для своего времени гипотезу об органичном вхождении вооруженных торговцев-скандинавов в среду местных "промышленников". Подобный подход давал возможность более логично, чем у Соловьева, объяснять генезис государственных отношений у славян из внутренних закономерностей их развития. Напомним, что Соловьев, считая славян подготовленными к принятию государства, все же полагал, что его институты были привнесены извне- варягами.

стр. 150


В традициях "Истории России" вся территория Киевского государства рассматривалась Ключевским как совокупная собственность княжеского рода. При минимальном вмешательстве Рюриковичей в "земскую жизнь" это обеспечивало политическую целостность страны. Единство же княжеского рода вплоть до начала XII в. поддерживалось условным характером его землевладения, второстепенной ролью земельной собственности дружины, родовым принципом в определении старшинства, выражавшемся в так называемом "лествичном" ("очередном") порядке наследования киевского стола. Этот последний пережиток родового быта в несколько трансформированном виде местничества просуществовал на Руси вплоть до конца XVII века. Общность трактовки сущности местнических споров у обоих ученых- еще одно свидетельство принципиальной близости их подходов к древнейшей истории восточного славянства. Ключевский обоснованно отдавал приоритет в разработке общей схемы русской истории IX-XVII вв. своему предшественнику.

Принципиальное согласие выражал он и с изложением в "Истории России" удельного периода. Вслед за Соловьевым его содержание Ключевский видел в обособлении "ветвей" княжеского рода, изживании родовых представлений общественного устройства вследствие появления частной земельной собственности у отдельных представителей семьи Рюриковичей. Носителями высшей власти над территориями теперь выступали не обезличенные "князья- наездники", а конкретные хозяева и владельцы. Однако, как и Соловьев, его последователь не связывал процессы развития удельной системы с зарождением феодальных отношений: в условиях крайней подвижности сельского населения его отношения с землевладельцами строились не на вассальной зависимости, а на личном договоре, в дополнение к этому- боярство так и не оформилось в "класс" привилегированных землевладельцев, а оставалось в положении служилых людей(22).

В полном соответствии с заключениями Соловьева Ключевский рассматривал последовавший за удельной раздробленностью процесс государственной централизации как механическое расширение великокняжеской вотчины ("собственно не государство, а хозяйство князя") - превращение удельных князей и бояр из "самостоятельных владельцев" и "вольных слуг" в "правительственных чиновников". Единичные ссылки на ее "народный характер" декларативны и не подкреплены соответствующей аргументацией. Схожа с соловьевской и представленная в "Курсе" картина возвышения Москвы, хотя оценки административных и военных способностей потомков Ивана Калиты еще более резки и нелицеприятны.

В итоге, даже Нечкина, всячески старавшаяся "развести" Соловьева и Ключевского, отмечала, что первые полторы сотни страниц "Курса" ни что иное, как своеобразное резюме содержания соответствующих томов "Истории России"(23). Принципиально новой трактовки истории отечественного средневековья Ключевский не разработал; это говорит о том, что и полвека спустя творческое наследие Соловьева не исчерпало еще своих исследовательских перспектив.

Представленная в "Курсе" общая схема событий российской истории конца XV- начала XVII вв. в целом также укладывается в соловьевскую трактовку этого периода как времени становления абсолютной монархии, протекавшего при активном противоборстве ей со стороны носителей идеологии удельного периода- боярства. Характеристики же конкретных шагов верховной власти у обоих ученых существенно расходятся. Так, Ключевский отрицал наличие обдуманных политических программ у "обоих Иванов" и их оппонентов. Прогрессивные меры Грозного по укреплению трона и созданию его опоры в лице дворянства перечеркивались ничем не обоснованными репрессиями. В отличие от автора "Истории России", Ключевский полагал, что боярская оппозиция не шла дальше политических мечтаний, а все обвинения ее в заговорах и кознях- "плод чересчур пугливого воображения царя". Ивану IV так и не удалось сломить оппозицию реформам. Ключевский более последовательно переходил к характеристике "боярского" правления Бориса Годунова и объяснению причин Смуты не только политическими притязаниями аристократии, но и следствием ошибочно выбранной Иваном IV тактики по отношению к ней. При этом Ключевский избежал односложных характеристик личности и государственной деятельности Годунова(24).

Соловьева и Ключевского роднит и объяснение причин Смуты борьбой за "образ правления", когда по мере нарастания радикальности выступлений шло сплочение трез-вомыслящих социальных групп "земского общества" против сил анархии в лице И, И. Болотникова.

Для ученых-государственников характерно обостренное внимание к истории органов сословного представительства и местного самоуправления. Обращаясь к этой политически острой проблематике, Ключевский подчеркивал тесную идейную связь своей "Боярской думы" с "Областными учреждениями" Чичерина (последнему был посвящен и цикл статей -

стр. 151


"Состав представительства на Земских соборах Древней Руси"- 1890-1892гг.). Не противоречила государственной теории и попытка Ключевского представить на суд читателя "опыт истории правительственного учреждения в связи с историей общества". Просто в силу своей научной специализации ученые-правоведы рассматривали преимущественно "техническую" сторону деятельности органов государственной власти и управления.

Выводы Ключевского о месте Боярской думы, Земских соборов, поземельной общины в системе государственных институтов ни коим образом не расходились с концепцией Соловьева и носили ярко выраженный антиславянофильский характер. Все это никак не умаляет заслуг Ключевского в детальной разработке вопросов истории, социального состава, функционирования органов сословного представительства, рассмотренных в тесной связи с политической историей государства и политикой верховной власти.

С именем Соловьева Ключевский связывал первый приступ к всестороннему изучению реформаторской деятельности Петра I и российской истории XVIII столетия в целом. Непреходящее достоинство его сочинений Ключевский видел в обосновании связи преобразований с "общим движением нашей истории". Обоих исследователей, принадлежавших к либеральному крылу отечественного демократического движения, отличало и единство подходов в определении путей реформирования общества: перед русским правительством стояла задача создания "народного правового государства" на основе "освобождения личности" ("раскрепощения сословий") и юридического уравнения сословий в правах. Для решения этих задач в первую очередь необходимо было изменение статута верховной власти (то есть превращение государя-вотчинника в "правительственного чиновника"), введение коллегиальности управления, всемерное развитие общественной самодеятельности, разделение исполнительной и судебной властей (25).

Опираясь на огромный массив впервые введенных Соловьевым в научный оборот источников (соответствующие разделы "Курса" в значительной мере построены на материалах "Истории России"), а также на труды современных авторов (В. А. Бильбасов, Кизеветтер, Милюков, Н. П. Павлов-Сильванский и др.), Ключевский не только углубил отдельные выводы своего предшественника, но и, не выходя за рамки государственной теории, кардинально пересмотрел его взгляды по конкретным проблемам новой российской истории. Именно эти расхождения и определяют принципиальное различие концепций обоих ученых.

Соловьев и Ключевский полагали, что в связи с избранием на царство новой династии в 1613г. в умах современников было положено начало новому взгляду на государство как "всенародное благо", и государя как всенародного избранника. В том, что эта идея тогда так и не была реализована, Соловьев видел свидетельство неподготовленности общества к глубоким преобразованиям, а Ключевский - следствие антинародной политики первых Романовых ".

Наметившиеся противоречия еще более углубились при обращении Ключевского к изучению истории России нового времени. Из признания объективной природы реформ Соловьев делал вывод об их безальтернативности и связывал их проведение исключительно с личностью Петра I. Ключевский, напротив, полагал, что "приготовлялись преобразования вообще, а не реформа Петра... Это преобразование могло произойти этак.., могло рассрочиться на целый ряд поколений". Сам он отдавал предпочтение последнему варианту, что давало возможность сделать их более обдуманными и менее болезненными для населения. Для Соловьева Петр-"представитель народа", ориентировавшийся на его нужды и опиравшийся на его "представителей". Царь родился с мыслью о реформах и заранее знал об их конечных результатах. Ключевский же отказывал Петру в наличии продуманной программы реформ, подчеркивал их сиюминутный исключительно военно-фискальный характер. В "Курсе" поставлен вопрос о безнравственности политики самодержца.

Принципиально разошлись стороны в оценках деятельности царя по перестройке государственного здания России и его торгово-промышленной политики. По мнению Ключевского, приступая к реформам центрального и местного аппарата управления, Петр I ни мало не заботился о "коллегиальности" его деятельности, никаких шагов по ограничению всевластия бюрократии не предпринимал; "Петру нужна была не государственная дума, совещательная или законодательная, а простая государственная управа". В итоге, в первой четверти XVIII в. было завершено строительство здания российского абсолютизма. С едва скрываемой иронией в адрес своего предшественника Ключевский писал: "Преобразование управления -едва ли не самая показная, фасадная сторона преобразовательской деятельности Петра; по ней особенно охотно ценили и всю эту деятельность"(27). Этот вывод автор "Курса" распространял и на экономическую политику самодержца: как и во всем здесь во главу угла ставились казенные, а не народные интересы. "Парниковое" положение вновь

стр. 152


созданных мануфактур и торговых компаний привело к тому, что после смерти преобразователя они влачили жалкое существование. '

Изменчивые требования императора, их несоответствие национальной специфике и уровню социально-экономического развития страны, его пренебрежение к личности, самой жизни человека, упор на "властное принуждение" вызвали встречное сопротивление большинства тогдашнего общества и в первую очередь тяглой его части. В противовес автору "Истории России" активное противодействие мерам правительства Ключевский связывал не с косностью и инертностью населения, а с антинародной направленностью реформ (28).

При освещении событий петровского царствования оба историка исходили из факта, что крепость сословий утратила свое изначальное политическое основание и созрели предпосылки для их постепенного освобождения. Однако в оценках конкретных шагов правительства по реализации этой программы исследователи вновь разошлись. Так, с мероприятиями Петра 1 Соловьев связывал начало освобождения сословий. "Вопрос об улучшении быта крестьян стал твердо,... и мы, видевшие конец [отмену крепостного права -А. Ш.}, должны почтить начало",- говорил он(29). Ключевский, напротив, полагал, что на всем протяжении XVIII в. шел процесс "одностороннего раскрепощения" дворянства, расширения его вотчинных прав при параллельном уничтожении даже тех "слабых гарантий обеспечения личности и труда крепостного", которые были предоставлены Уложением 1649 года. В отличие от Соловьева, трактовавшего указы о майорате, подушной подати как меры к "облегчению" крестьянства, его оппонент подчеркивал декларативность антикрепостнической политики верховной власти. Тот же курс был продолжен и при его преемниках. В итоге, дворянство получило практически неограниченные права на личность и имущество своих "рабов", а некогда всесословное российское государство превратилось в инструмент его политического и экономического всевластия, приобретя дворянский, фискально-полицейский характер. Отсюда, если Соловьев полагал, что вплоть до середины XIX в. крепостному праву не было разумной экономической альтернативы, а "глубокие потрясения" в стране носили в большой мере "разбойный" и "козацкий" характер, то Ключевский "эпоху народных мятежей в нашей истории" связывал прежде всего с расширением и углублением крепостнических отношений(30).

Столь противоположные позиции обоих историков в этом на первый взгляд академическом споре соответствовали различиям в политической тактике двух поколений отечественного либерализма. "Люди сороковых годов" полагали, что если верховная власть последовательно проводит курс на "освобождение сословий", то задача "общества" состоит во всемерной помощи и осторожном подталкивании ее в этом направлении. А отсюда, как писал Соловьев, "Перемены в правительственных формах должны исходить от самих правительств, а не должны вымогаться народами от правительств путем возмущений"(31). "Шестидесятники" же в основном под впечатлением половинчатости "великих реформ" Александра II и контрреформ его преемника видели неспособность монархии к изменению государственного механизма в сторону конституционализма и стали на путь конфронтации с ней. В конце прошлого века Ключевский с горечью писал, что ни на чем не основанная вера "отцов русского либерализма" в непреклонность правительственного курса на "всеобщее освобождение сословий" привела в 1870-1880-е годы к глубокому разочарованию "Кавелина, думавшего, что с освобождением крестьян и вся Россия изменится к лучшему, С. М. Соловьева, верившего, что восстающий от времени до времени русский богатырь вынесет Россию на своих плечах, Б. Н. Чичерина, в 1860-х годах предлагавшего "честное самодержавие настоящему правительству", а 30 лет спустя принужденный печатать за границей свои последние заветные мысли" (32).

Ключевский в своих работах имел возможность опираться на цельную концепцию исторического развития России, что несомненно облегчало его исследовательские задачи:

"Всегда работал с известным взглядом на свой предмет, ему приходилось этот взгляд углублять и исправлять в частностях, дополнять, перерабатывать, но не вырабатывать заново"(33). Не менее значим был для него и содержавшийся в 29-ти томах "Истории России" запас исторических фактов, которыми он широко пользовался при подготовке своих сочинений. "Ключевский неоднократно говорил нам, своим ученикам, что без "Истории" Соловьева он не смог бы обработать своего курса",- вспоминал Покровский.

Однако собственной оригинальной концепции Ключевский не создал, хотя необходимость таковой глубоко чувствовал. Сформулированная Соловьевым еще в середине XIX в. "схема" и полстолетия спустя продолжала оказывать определяющее влияние на отечественную науку в целом и творчество Ключевского, в частности, стала, по выражению Преснякова, "исходной точкой большинства дальнейших течений русской исторической науки"(34).

Это понимал и сам ученый. Глубочайшая признательность своему учителю и наставнику

стр. 153


была не только данью уважения, свидетельством научной скромности, но в значительной степени отражала реальную связь их воззрений. "Едва ли Ключевский,- писал Пресняков,- намеренно преувеличивал свою зависимость от Соловьева. Он ощущал ее, по-видимому, столь же крепко, как признавал на словах"(35). Из года в год Ключевский рекомендовал студентам готовиться к экзамену по "Учебной книге" С. М. Соловьева, так аргументируя свой совет: "Там вы найдете те же взгляды; я предаю вам то, что получил от Соловьева, вот все, чем я могу гордиться как ученый"(36).

Формирование научного миросозерцания Ключевского проходило не по линии отрицания "соловьевского наследства" (Любавский), а на основе его придирчиво-критического усвоения, уточнения и пересмотра решения отдельных конкретных проблем, дополнения теории отечественного исторического процесса новыми звеньями. Ключевский подчеркивал, что труды Соловьева представляли собой лишь "первую расчистку пути". В условиях резко обозначившегося на рубеже XIX-XX вв. расхождения интересов самодержавного государства и "общества" Ключевский в рамках государственной теории пересмотрел взгляды своего учителя на весь двухвековой отрезок новой истории страны, перечеркнув тем самым выводы последних 17-ти томов "Истории России" Соловьева и построенную на них политическую программу отечественного предреформенного либерализма. Вот почему, несмотря на принципиальное родство философских и общеисторических построений, невозможно относить творчество Ключевского к государственной школе в русской историографии.

Только тематическое и хронологическое развитие "антидворянского силлогизма" Ключевского его многочисленными учениками и последователями, постановка проблем феодализма, экономического и юридического положения трудящихся масс и др. позволили в 1900-1910-х годы пересмотреть основные постулаты государственной школы, сохранив при этом все лучшее из ее творческого арсенала. Вновь, как и в 1840-е годы, наука стояла на пороге оформления новых концепций тысячелетней истории страны. Однако в обстановке острого размежевания политических и научных сил о создании единой или доминирующей теории отечественного прошлого уже не могло быть и речи.

Примечания

1. КОРСАКОВ Д. А. По поводу двух монографий В. О. Ключевского.- Исторический вестник, 1911, N 10, с. 236-237; БОГОСЛОВСКИЙ М. М. Ключевский как ученый. В кн. В. О. КЛЮЧЕВСКИЙ. Характеристики и воспоминания. М. 1912, с. 37; ТХОРЖЕВСКИЙ С. И. В. О. Ключевский как социолог и политический мыслитель.- Дела и дни. 1921. Кн. 2, с. 174; ПОКРОВСКИЙ М.Н. Историческая наука и борьба классов. Вып. 1. М.-Л. 1933, с. 51, 53, 63,189, 271; Российская государственная библиотека (РГБ), Отдел рукописей, ф. 632,к.85, ед.хр.1,л.18об.

2. Мнения А. С. Лаппо-Данилевского, П. Н. Милюкова, Б. И. Сыромятникова см.: КЛЮЧЕВСКИЙ В. О. Характеристики и воспоминания, с. 60, 62, 190, 197, 198, 203, 206; ПИЧЕТА В. И. Введение в русскую историю: (Источники и историография). М. 1923, с. 142,145. Дальше всех в развитие этой точки зрения вошел А. А. Кизеветтер, полагавший, что творчество Соловьева носило лишь "черновой характер", а честь создания науки русской истории в настоящем ее значении принадлежит Ключевскому (см.: КИЗЕВЕТТЕР А. А. Памяти В.О.Ключевского.- Русская мысль, 1911. N 6, с. 135, 138). Взгляды Н. Л. Рубинштейна и М. В. Нечкиной по этой проблеме эклектичны и непоследовательны, но в целом вписываются в их трактовку (см. РУБИНШТЕЙН Н. Л. Русская историография. М. 1941, с. 341-342, 442, 446-447; НЕЧКИНА М. В. Василий Осипович Ключевский: История жизни и творчества. М. 1974, с. 176, 199, 203, 261, 305, 346, 435 и др.).

3. СМИРНОВ П. П. В. О. КЛЮЧЕВСКИЙ.- Военно-исторический вестник, 1912. N 2, с. 67; ЛЮБАВСКИЙ М. К. Соловьев и Ключевский. В кн. Ключевский В. О. Характеристики и воспоминания, с. 46,56; ПРЕСНЯКОВ А. Е. В. О. Ключевский: (1911-1921).- Русский исторический журнал. 1922, N 8, с. 204-205.

4. Чтения в Обществе истории и древностей российских (ЧОИДР). 1914. Кн. 1, с. 397-400.

5. Ср. КЛЮЧЕВСКИЙ В. О. Сказания иностранцев о Московском государстве. М. 1911, с. 5-7, 29, 54, 59, 64, 81-82, 94-97, 108-109,115,127,129; СОЛОВЬЕВ С. М. История России с древнейших времен. Кн. 3. М. 1960, с. 137; кн. 4. М. 1960, с. 43; кн. 5. М. 1961, с. 261, 275, 330; кн. 7. М. 1961, с. 73, 438-439. См. ЛЮБАВСКИЙ М. К. Ук. соч. с. 8.

6. КЛЮЧЕВСКИЙ В. О. Письма. Дневники. Афоризмы и мысли об истории. М. 1968, с. 282. См. также: ПИЧЕТА В. И. Ук. соч. с. 288-289.

7. Цит. по: КИРЕЕВА Р. А. Ключевский как историк русской исторической науки. М. 1966, с. 208.

8. Ср. КЛЮЧЕВСКИЙ В. О. Соч. Т. 6. М. 1989, с. 23-28, и т. 1. М. 1987, с. 40, 296.

9. Там же, т. 1, с. 282-298; НЕЧКИНА М. В. Ук. соч. с. 35&-359, 361.

стр. 154


Ю. КЛЮЧЕВСКИЙ В. О. Соч. Т. 1, с. 51-53; НЕЧКИНА М. В. Ук. соч. с. 277, 427; РУБИНШТЕЙН Н. Л. Ук. соч. с. 461-462.

11. КЛЮЧЕВСКИЙ В. О. Соч. т. 1, с. 42. См. также с. 60, 100. Ср. "...Государство есть необходимая форма народа, который немыслим без государства" (СОЛОВЬЕВ С. М. История России. Кн. 1. М. 1959, с. 55).

12. Юридический вестник, 1879, N 11, с. 709.

13. ЛАППО-ДАНИЛЕВСКИЙ А. С. Ук. соч. с. 102; МИЛЮКОВ П. Н. Ук. соч. с. 190, 203; НЕЧКИНА М. В. Ук. соч. с. 435-36.

14. КЛЮЧЕВСКИЙ В. О. Соч. Т. 1, с. 35, 37.

15. ЛЮБАВСКИЙ М. К. Ук. соч. с. 54.

16. КЛЮЧЕВСКИЙ В. О. Соч. Т. 1, с. 58; т. 7. М. 1989, с. 310; Т. 6. М. 1989, с. 247; СОЛОВЬЕВ С. М. История России. Кн. 1. М. 1959, с. 218, 250. Вывод об определяющем влиянии характера состояния экономики страны на темпы реформ Петра I Соловьев сделал в своих публичных чтениях 1872 г.: "...Вместе с экономическими преобразованиями шло и множество других; и эти последние находились в служебном отношении к первому" (СОЛОВЬЕВ С. М. Публичные чтения о Петре Великом. М. 1984, с. 32).

17. КЛЮЧЕВСКИЙ В. О. Боярская дума Древней Руси. Добрые люди Древней Руси. М. 1994, с. 21-22, 27, 31, 34, 38, 82, 85, 88 и др.

18. КЛЮЧЕВСКИЙ В. О. Соч. Т. 2. М. 1988, с. 188-189, 308, 349, 385; т. 3. М. 1988, с. 321, 666.

19. Там же. Т. 2, с. 273-276; т. 8. М. 1990, с. 52, 120, 153, 158, 193. Ср. РУБИНШТЕЙН Н. Л. Ук. соч., с. 453; НЕЧКИНА М. В. Ук. соч. с. 253. Соловьев игнорировал роль закладничества в процессе становления крепостнических отношений (см. СОЛОВЬЕВ С. М. История России. Кн. 2. М. 1960, с. 527; кн. 7. М. 1962, с. 106; кн. 13, М. 1965, с. 434).

20. Ср. МИЛЮКОВ П. Н. Ук. соч., с. 202; РУБИНШТЕЙН Н. Л. Ук. соч., с. 462; НЕЧКИНА М. В. Ук. соч., с. 251.

21. КЛЮЧЕВСКИЙ В. О. Боярская дума, с. 18-19, 23-25, 28-29, 38,177-181; его же. Соч. Т. 1, с. 118, 321; т.2, с. 55, 63,97;т.6,с.32-41.

22. Его же. Боярская дума, с. 18-19, 23-24, 48-49, 69, 75-76, 92-54, 293-294; его же. Соч. Т. 1, с. 118, 176-198,199-203, 206, 360, 365; т. 2, с. 135-146; т. 6, 297.

23. НЕЧКИНА М. В. Ук. соч., с. 443.

24. КЛЮЧЕВСКИЙ В. О. Боярская дума, с. 253-254, 342, 346, 351; его же. Соч. Т. 1, с. 127; т. 2, с. 155-159, 272; т. 3, с. 23-24.

25. Ср. там же. Т. 4. М. 1989, с. 184, 187,193, 203, 329; т. 5. М. 1989, с. 99, 400; НЕЧКИНА М. В. Ук. соч., с. 202, 394, 396, 400; СОЛОВЬЕВ С. М. История России. Кн. 8. М. 1962, с. 68; кн. 9. М. 1963, с. 320; кн. 10. М. 1963, с. 97, 237, 590; его же. Публичные чтения о Петре Великом, с. 20-21, 23,136, 157.

26. Ср. СОЛОВЬЕВ С. М. История России. Кн. 5, с. 261, 275, 330; кн. 7, с. 73, 439; кн. 9, с. 455, 548; КЛЮЧЕВСКИЙ В. О. Соч. Т. 3, с. 11-16, 47, 63, 76,123.

27. КЛЮЧЕВСКИЙ В. О. Соч. Т. 4, с. 43, 55, 58, 117, 134, 150, 189-191.

28. Ср. там же, с. 15, 37-39, 43-4t, 88-51, 115, 133-134; СОЛОВЬЕВ С. М. История России. Кн. 8, с. 352, 453, 499; кн. 9, с. 107, 543, 545-648.

29. СОЛОВЬЕВ С. М. Публичные чтения о Петре Великом, с. 160.

30. КЛЮЧЕВСКИЙ В. О. Соч. Т. 1, с. 85; т. 3, с. 14, 99-104,126, 184, 225-226; т. 4, с. 81,91-96, 287,291-298, 300-301, 304; т.5, с. 119. Ср. СОЛОВЬЕВ С.М. История России. Кн. 4, с. 391; кн. 6, с. 287-291, 298, 307-310 и др.

31. СОЛОВЬЕВ С. М. Собр. соч. СПб. 1901, стб. 678.

32. КЛЮЧЕВСКИЙ В. О. Соч. Т. 7, с. 302.

33. ЛЮБАВСКИЙ М. К. Ук. соч., с. 48; См. также: МИЛЮКОВ П. Н. Ук. соч., с. 197.

34. ПРЕСНЯКОВ А.Е. С.М.Соловьев и его влияние на развитие русской историографии.- Вопросы историографии и источниковедения истории СССР. Сб. статей. М.-Л. 1963, с. 86.

35. ПРЕСНЯКОВ А. Е. В. О. Ключевский (1911-1921), с. 208.

36. БОГОСЛОВСКИЙ М. М. Ук. соч., с. 31.

Опубликовано на Порталусе 20 апреля 2021 года

Новинки на Порталусе:

Сегодня в трендах top-5


Ваше мнение?




О Порталусе Рейтинг Каталог Авторам Реклама