Ithaca and London: Cornell University Press, 2014, 344 p.

В последние десятилетия наблюдается повышенный интерес к жизни и деятельности барона Р. Ф. фон Унгерн-Штернберга белого генерала, оставившего заметный след в истории гражданской войны в Забайкалье в 1917-1921 гг. и в 1921 г. освободившего Монголию от китайских оккупантов. Большинство публикаций оригинальных материалов сделано на русском и монгольском языках. На западноевропейских языках в последние годы вышло лишь несколько книг, основанных преимущественно на других публикациях. В связи с этим появление новой большой книги об Унгерне на английском языке представляется актуальным.

Уиллард Сандерленд - американский исследователь, свыше 10 лет изучающий данный вопрос. Книга состоит из предисловия, хронологии жизни Унгерна, введения, 11 глав, заключения, благодарностей, комментариев, библиографии и указателя. В ней имеется 9 карт и 27 фотографий, использованы материалы 12 российских, одного эстонского и одного австрийского архивов. Список литературы включает около 900 работ на 8 языках.

В предисловии автор рассказывает о том, что привело его к изучению данной темы; даются по годам важнейшие события жизни и деятельности барона. Во введении приведен краткий очерк жизни и деятельности Унгерна. Сандерленд обосновывает главную идею монографии, которая состоит в том, чтобы на основе истории Унгерна дать анализ истории Российской империи того времени.

У. Сандерленд. Плащ Барона. История Российской империи в войне и революции. Итака Лондон: Корнелльский университет, 2014, 344 с.

КУЗЬМИН Сергей Львович кандидат исторических наук, кандидат биологических наук, старший научный сотрудник Института востоковедения РАН, ipe51@yahoo.com.

Важное место в рассуждениях автора на эту тему занимает монгольский халат (монг. дээл) барона трофей, сохранившийся в Центральном музее вооруженных сил РФ в Москве. Этот, как называет его Сандерленд, "плащ" (англ. cloak) служит для него неким символом процессов, которые шли в Российской империи в то время, и тем символом, посредством которого автор стремится объяснить некоторые черты лично Унгерна и его деятельности.

Глава 1 "Грац" посвящена австрийскому городу Грац в тс времена, когда там родился Р. Ф. Унгерн. Со ссылкой на запись в церковно-приходской книге дата его рождения указана как 10 января 1886 г. по григорианскому календарю и отмечается, что часто принимаемый за эту дату 1885 год является неверной датировкой. Кратко описана история города, в том числе славянский корень его названия, слои общества и довольно подробно аристократический квартал Гайдоф, где в доме 5 на ул. Леехгассе (Leechgasse) родился Роман Унгерн. Этот дом не сохранился; автор упоминает его старую фотографию, но, к сожалению, не воспроизводит ее в книге. Сандерленд отмечает, что Унгерн еще мальчиком однажды посетил это место. Приводится описание генеалогии Романа Унгерна по материнской и отцовской линиям, соответственно сведения о родах Унгерн-Штернбергов и Вимпфенов. Подробно обсуждается проблема немецкого национализма и космополитизма в Германской и Австрийской империях как возможный контекст положения семьи Унгернов в обществе. В заключение главы автор сообщает, что из Граца в Россию Унгерны выехали в начале 1889 г. через несколько месяцев после рождения брата Романа Константина (октябрь 1888 г.).

Глава 2 "Эстляндия" начинается с описания о. Даго (Хийумаа), где находилось поместье деда Романа Унгерна Роберта-Эгинхарда фон Унгерн-Штернберга, который сдавал свою землю в аренду эстонцам. Обсуждается вопрос о положении Эстляндии в Российской империи, этнология провинции и влияние этого на Р. Ф. Унгерна.

В главе 3 "Санкт-Петербург, Маньчжурия, Санкт-Петербург" рассказывается об учебе Р. Ф. Унгерна в Петербурге и его службе в Маньчжурии в Русско-японскую войну. По мнению автора, обучение в Петербурге оказало русифицирующее влияние на Р. Ф. Унгерна, который стал верноподданным империи. Вновь, как и ранее, особое внимание уделяется роли космополитизма в этом процессе. Подробно обсуждаются его причины и влияние на общество.

По мнению Сандерленда, основным мнением о "восточных", или "азиатах", в России было то, что они низшие и отсталые, причем образованные русские смотрели на них "через очки расы, что предполагает превосходство белых". В доказательство приводится концепция "желтой опасности". Автор считает, что в России лишь немногие не разделяли такие взгляды (с. 55-57). С этим нельзя согласиться. По крайней мере, в Сибири мнение этих "немногих" преобладало, причем они были представителями не только высших слоев общества, но и казаков и промышленников. В Российской империи в целом национальная терпимость была развита сильнее, чем на Западе.

В конце главы дается краткая характеристика Павловского военного училища, которое после русско-японской войны окончил Унгерн (правда, с весьма фрагментарными сведениями об учебе самого барона).

Глава 4 "За Байкалом" посвящена описанию Сибири и Забайкалья в XIX начале XX в. и того мира, в который погрузился барон, прибыв туда на службу. Довольно большой раздел главы посвящен казакам, в частности забайкальским, и живописному описанию Восточного Забайкалья, включая его население. Для буддизма автор использует неверный термин "ламаизм". Описывая мир, окружавший Унгерна, Сандерленд обращает внимание на интересный факт: перед его прибытием забайкальские военные власти получили указание "сверху" помогать своим офицерам в приобретении книги Гюстава Лебона "Психология социализма". Автор делает вполне обоснованное предположение: Унгерн в Забайкалье мог читать эту книгу (а также другую книгу Лебона "Толпа", хотя это лишь предположение). Он довольно подробно обсуждает взгляды Лебона и их возможное применение к общественному сознанию России тех лет (с. 80-82), но не анализирует сходство конкретных представлений Унгерна с концепциями книги "Психология социализма", с которой барон должен был быть знаком.

Эти сходства столь существенны, что их стоит перечислить: широкое понимание социализма как круга учений, декларирующих идеал равенства, свободы и справедливости (Унгерн туда же относил коммунизм, большевизм и взгляды китайских революционеров); религия может быть правилами, регламентирующими жизнь и государственное устройство (по Унгерну, воевать можно лишь с религиями), ни одна цивилизация не могла возникнуть и развиваться без религии (Лебон); социализм - тоже религия; он распространяется с Запада; там нравственность приходит

в упадок; социализм и революции пагубны для народов; социалисты манипулируют сознанием масс для захвата власти; суть социализма не мир, а борьба; социалисты разрушают традиционализм; при старой системе корпорации были подобны семьям ремесленников, не оставляли их в одиночестве (Лебон), Европа должна вернуться к системе цехового устройства (Унгерн); усиление борьбы за существование и безработицу в результате механизации производства сопровождается усилением социалистических настроений; революционные настроения льстят самолюбию "низов", направляют их на захват чужого имущества вместо самостоятельности и предприимчивости; человеком управляет судьба, которой избежать невозможно; аристократизм - закон для человеческих обществ (Лебон), государства крепли монархами и аристократами (Унгерн) (источники: письма и допросы Унгерна [Барон Унгерн в документах и мемуарах, 2004], отзывы очевидцев [Легендарный барон..., 2005], русское издание Лебона [Лебон, 1908]). Следует, однако, отметить, что в ряде аспектов (отношение к религии, монархии, традиции и др.) взгляды Лебона и Унгерна значительно различаются.

В главе 5 "Река Черного Дракона" обсуждаются отъезд Унгерна из Забайкалья на Амур (кит. Хэйлунцзян - "река Черного дракона") и возможная причина этого дуэль. Затем следует подробное описание рутинной службы казачьих офицеров и жизнь в Приамурье в целом, а также контакты с XVII в. русских с Цинской империей. Последнюю автор в ряде мест называет Китаем, хотя они не равнозначны [Дмитриев, Кузьмин, 2014, с. 5-17].

По мнению Сандерленда, настрой российских властей против "желтой опасности" при колонизации Приамурья и Приморья отражал "антиазиатский расизм", следствием которого были постоянные антикитайские насилия и дискриминация (с. 97). С этим трудно согласиться. Эти земли граничили с Маньчжурией, а Китай, завоеванный маньчжурской Цинской империей, не имел с ними даже общей границы. "Желтая опасность" этим землям рассматривалась конкретно как китайская опасность риск их потери вследствие заселения китайскими (ханьскими) мигрантами. Ярким примером была Маньчжурия, в которой уже в XIX в. китайцы численно преобладали над маньчжурами. Быстро шла и колонизация Внутренней Монголии. Кстати, монголы в России "желтой опасностью" не считались.

Рассмотрев "антиазиатскую фобию", автор подробно и с натяжками обсуждает антисемитизм российских властей на Дальнем Востоке в то время (с. 97-98), хотя этот вопрос имеет скорее косвенное отношение к теме книги.

Глава 6 "Кобдо" сконцентрирована вокруг центрального события увольнения Унгерна из армии и его добровольного приезда в г. Кобдо на западе Внешней Монголии, где он собирался помогать монголам в борьбе за независимость. Путь от монгольской столицы до Кобдо автор анализирует на основании мемуаров А. В. Бурдукова. Дамбиджанцана (известного как Джа-лама) автор называет "самопровозглашенным княжеским святым" ("self-declared Princely Holy One"), переводя так монгольский титул "ноён хутагт" (с. 104). Этот титул, однако, Дамбиджанцан получил от монгольского монарха Богдо-гэгэна VIII за участие во взятии Кобдо (потом, правда, этого титула он был лишен).

Автор дает краткий перечень тех параметров буддизма Монголии, которые считает главными. Это сопровождается выкладками о том, что большинство русских и европейцев не разбирались в буддизме, а те, кто был склонен к "экспериментированию", создавали эклектические смеси с другими религиями, например теософию. Последней посвящено несколько абзацев, содержащих заключение, что, хотя нет доказательств посещения Унгерном какого-либо теософского собрания, он мог это сделать, и его приход к буддизму и мистическому христианству вполне вероятно связан с идеями, лежащими в области теософии (с. 108). Это не подтверждается фактами. Анализ документов и мемуаров позволяет сделать вывод, что Унгерн искренне принял буддизм, старался изучать и практиковать его (в отличие от тех самых любителей "экспериментирования"), но при этом не отказался от лютеранства [Кузьмин, 2011, с. 373-384]. Сандерленд обоснованно предполагает, что интерес барона к Монголии мог быть обусловлен в том числе и тем, что она казалась ему противоположностью известному с детства "лакированному" европейскому миру.

Далее следует большой раздел, посвященный истории Монголии, разделению ее на Внешнюю и Внутреннюю, цинскому правлению, администрации, религии и т.д. Автор пишет, что монгольские племенные лидеры (ханы) возглавляли "знамена" (хошуны) (с. 109). В действительности большинство хошунов возглавляли не ханы, а феодалы более низких рангов. Общий титул для всех правителей хошунов был "дзасак". С титулом Богдо-гэгэна - "Многими возведенный" примерно то же. Это не был "непреднамеренно популистски звучащий" титул (с. 112). Он был

использован вполне осознанно по традиции выведения власти монгольских великих ханов от легендарного древнеиндийского царя с титулом Махасамати ("Многими возведенный"). Вообще монгольские источники в работе использованы весьма слабо.

Новую историю Монголии Сандерленд обсуждает в контексте структуры империй, которые в начале XX в. владели большей частью мира. Автор делает интересный вывод, что эти империи были различны внутренне, и одним из главных источников напряженности в то время стала нивелировка этого внутреннего разнообразия. Описывая политику России во Внешней Монголии в начале XX в., автор отмечает, что деятельность "бурятских интеллектуалов" Э.-Д. Ринчино и Ц. Жамцарано там, в отличие от царской политики, была направлена на строительство "новой Монголии", а сами они подобно колониальным элитам в других империях считали себя "поборниками и защитниками нации" (с. 121).

Глава 7 "Земля войны" посвящена Первой мировой войне и участию в ней Унгерна. Сандерленд вновь апеллирует к мультиэтничности на сей раз каждой армии и земель, на которых шли боевые действия. Этот аспект обсуждается детально. Отмечается, что ко времени начала Первой мировой войны все многонациональные воюющие стороны восточного фронта становились национализирующимися государствами. Кратко обсуждается геноцид армян в Османской империи, более детально антисемитизм в России. Кратко обсуждается "антинемецкая паранойя" в России. По архивным и опубликованным данным автор реконструирует деятельность Унгерна во время войны и дает карту, где обозначены места военных действий, в которых он участвовал. Хотя автор в основном описывает действия соединений, где находился Унгерн, он приводит важные архивные данные, которые ранее не вводились в научный оборот (например, о рейде на германские окопы севернее Варшавы в апреле 1915 г., который возглавил Унгерн. - С. 136).

Глава 8 "Домен атамана" содержит краткие сведения об атамане Г. М. Семенове, начале его карьеры, службе во время войны в Персии, связях с Унгерном, деятельности во время Февральской революции 1917 г. По мнению автора, во время Первой мировой войны Персия подобно империи Цин, хотя была номинально независимой, стала фактически колонией, разделенной на "сферы влияния" между Британией и Россией. На контролируемой территории "русские преследовали ту же неоколониальную повестку дня, которую они приняли в других своих квазиколониях в Северной Маньчжурии и Внешней Монголии" (с. 146). Надо отметить, что целью России в Северной Маньчжурии было усиление своего влияния на Дальнем Востоке и укрепление военного присутствия на Тихом океане, а во Внешней Монголии создание буфера против опасности со стороны Китая и Японии. Российская империя не ставила целью превращение этих территорий в колонии (термин "квазиколония" является произвольным и неопределенным, потому не может обсуждаться). Как раз цинская "новая политика" в Монголии в конце XIX начале XX в. была направлена на создание из этой страны классической колонии.

Далее обсуждается распад Российской империи и создание Унгерном своего "форпоста" в Даурии. Автор уделяет мало внимания формированию, структуре и действиям Азиатской конной дивизии, которой командовал Унгерн. Забавно, что автор упоминает любовницу атамана Семенова "Марию Шарабан" лишь в контексте еврейского вопроса (с. 152), не указав лаже, что ее на самом деле звали М. М. Глебова.

Следующее затем сравнение власти и успехов Семенова и Унгерна с таковыми китайских милитаристов, в том числе Чжан Цзолиня и Сюй Шучжэна (с. 156-157), довольно искусственно. Они имели разные предысторию, цели, военные силы, связи, внутреннюю и внешнюю поддержку. Трудно согласиться с Сандерлендом, что "китайские милитаристы по большому счету были более эффективны", чем российские Унгерн и Семенов (с. 156). Вопрос не в том, что в отличие от последних Чжан Цзолинь более 10 лет контролировал большую часть Маньчжурии, был одним из главных политических игроков в Китае, имел большую армию, а Сюй Шучжэн ненадолго занял Внешнюю Монголию. Важнее то, что Унгерн освободил Монголию от китайской оккупации, и без этого не было бы современной Монголии. В результате он оказал большее влияние на ход ее истории, чем китайские милитаристы.

Последующий анализ событий в России начала XX в. привел Сандерленда к верному выводу, что "Гражданская война была также намного более убийственна и социально деструктивна, чем даже катаклизм Великой войны", если сравнивать людские потери. Он верно отмечает, что белый террор был менее централизован, чем красный.

Глава 9 "Урга" содержит схематичное описание действий Унгерна в Монголии (без упоминания дат и хода боев). По мнению Сандерленда, "нет полевого журнала движений Унгерна,

и мы не всегда можем сказать, где он находится" (с. 164). Непонятно, почему свидетельства, оставленные как противниками, так и сторонниками барона, автор считает "приторной приверженностью, которая прилипает практически ко всему, что мы читаем из того периода, и делает невозможным верить тому, что мы слышим" (с. 164). Разумеется, эти свидетельства неполны и небеспристрастны, но они позволяют достаточно подробно восстановить ход военных действий Унгерна (иногда по дням) и места, где он находился в Монголии.

В то же время Сандерленд глубоко проработал проблемы взаимоотношений России и бывшей Цинской империи. Он справедливо отмечает, что ввод войск Унгерна в Монголию трудно считать "вторжением". При обсуждении боев Унгерна за столицу Внешней Монголии - Ургу акцент сделан на нуждах снабжения войска, использовании монголов и недовольстве барона плохим обращением китайцев с русскими. При этом почему-то не рассматривается план реставрации монархий, о котором барон сообщал в своих письмах, а затем на допросах [Кузьмин, 2011, с. 385-400].

Урга описана довольно подробно. Однако статуя Жанрайсэга (бодхисаттвы Авалокитешвары) была там поставлена не для того, чтобы "отпраздновать монгольскую независимость" (с. 170), а чтобы вернуть зрение Богдо-гэгэну VIII. Кстати, если быть точным, "Нийслэл-хурэ" означает не "монашеская столица" (с. 170), а "Столица-монастырь". Кроме того, в современном Улан-Баторе сохранился не один дворец Богдо-гэгэна VIII (с. 171), а два: один стал известным музеем, а второй малоизвестен и разрушается при безразличии монгольских властей.

На с. 173 дана карта взятия Урги войсками Унгерна "по схеме, оставленной одним из офицеров Унгерна" - почему-то не только без ссылки на источник (мемуары М. Г. Торновского в кн.: [Легендарный барон..., 2005, с. 211]), но и с упрощением самой схемы.

Две страницы посвящены еврейскому погрому, сделанному унгерновцами после взятия Урги (куда более масштабному китайскому террору против монголов и русских, упомянутому далее, отводится примерно 1/6 страницы). Сандерленд приводит указания на то, что было убито то ли 300 евреев, то ли все вообще (с. 175). Приводя мои подсчеты (прим. на с. 286), что в Урге было убито, по разным данным, 100-120 русских, он почему-то не упоминает опубликованные там же данные, что евреи были убиты не все и не в числе 300 русских, бурят и евреев, а 38 согласно списку, составленному Б. Н. Волковым, хорошо информированным врагом Унгерна (см. [Кузьмин, 2010, с. 415, 417]). В других случаях на Волкова автор ссылается (с. 286, 287).

Представляет интерес анализ панмонголизма и его роли в отмене монгольской автономии генералом Сюй Шучжэном. Верно указывается, что панмонголизм был полем широких трактовок. Весьма интересны интерпретации событий в Забайкалье, Монголии и Маньчжурии того времени с точки зрения динамики развития империй и параллель с Европой. Сандерленд отмечает, что панмонголисты для строительства великого монгольского государства хотели устранить искусственное разделение монголов, созданное Российской и Цинской империями. "Это масштабное мышление было весьма обычным в то время монгольский аналог концепций "великих" Британий, Польш или Финляндий, которые мы находим на противоположном конце континента в тот же период. Грац место, где родился Унгерн, был ранним центром пангерманизма, немецкого варианта этой идеи" (с. 180).

Но есть и небольшие неточности. Идея о том, что все монгольские народы (халхасцы, ойраты, баргуты, чахары и др.) должны образовать единое государство, относится не только к позднецинскому периоду (с. 180). Она существовала со времен Чингисхана.

Обсуждая съезды панмонголистов в 1919 г., автор пишет, что неясен период, когда Унгерн был в отъезде из Забайкалья. В действительности этот период его пребывание в Маньчжурии и Китае (февраль сентябрь 1919 г.) - установлен и в целом описан [Кузьмин, 2011, с. 92-96].

Глава 10 "Кяхта" предваряется историей и подробным описанием роли этой торговой слободы на границе России и Монголии, отмечается, что поражение Унгерна под Кяхтой означало конец его дивизии. Здесь же кратко описано создание национально-освободительных кружков монголов в Урге, боровшихся против китайской оккупации (членов которых автор почему-то называет "антикитайскими радикалами" - с. 193, 194).

Обсуждается известный приказ N 15, изданный Унгерном перед походом на Сибирь. Значительная часть главы посвящена анализу похода на Сибирь. Хотя этот анализ почти не касается описания или хотя бы последовательности боевых действий, он представляет интерес для лучшего понимания обстоятельств похода читателями, не знакомыми с русскоязычными или монголоязычными источниками.

Глава 11 "Красная Сибирь" посвящена периоду от захвата Унгерна красными до его расстрела. Обсуждается жизнь в целом в то время в Сибири и Новониколаевске, куда доставили на суд Унгерна. Эта глава также является не столько описанием, сколько анализом. В частности, в ней подробно рассматриваются различия и сходство в идеологии Унгерна и большевиков. Важным параметром этого сходства автор считает проекты строительства империи и космополитизм. В отличие от многих других авторов У. Сандерленд верно заметил, что антисемитизм Унгерна был "странным образом ненациональным": по-видимому, он был связан с ненавистью к революции (с. 224). Довольно подробно автор обсуждает национальный вопрос в РСФСР тех времен. В частности, он отмечает, что в отличие от Унгерна красные понимали критическую значимость силы национализма "меньшинств" для удержания власти.

Завершается глава предположением (впрочем, не подтвержденным источниками), что Унгерн был расстрелян С. А. Евреиновым начальником секретного отдела ЧК, работавшим в тот период в Новониколаевске под началом главы местного ЧК - И. П. Павлуновского.

Заключение содержит сведения о том, что произошло после расстрела Унгерна, в частности с участниками его монгольской эпопеи. Следует отметить, что Павлуновский был расстрелян не в 1940 г. (с. 228), а в 1937. Детальное обсуждение общих особенностей политики империи интересно и содержит справедливый вывод о том, что, когда выполнялись определенные обязательства, цари не стремились менять людей и места, где они жили, результатом чего был высокий уровень автономии и соответственно стабильности.

Сандерленд показал то, что до сих пор остается неясным многим и в России, и на Западе: Унгерн не был националистом (ни немецким, ни русским, ни каким-либо еще). Он также не был нацистом или фашистом. Он был последовательным монархистом, сторонником идеи традиционной многонациональной империи той самой, при которой все являются верноподданными царя и живут по своим обычаям.

Монография завершается "Благодарностями", списком сокращений и комментариями. Будучи признателен автору за обширное цитирование моих работ, тем не менее должен отметить, что один из сборников под моей редакцией называется не "Барон Унгерн в источниках и документах" (с. 238), а "Барон Унгерн в документах и мемуарах".

Итак, основное содержание и объем рецензируемой книги составляют общеимперский контекст, а не военные действия Унгерна в Забайкалье и Монголии. Это делает историю самого Унгерна в книге Сандерленда довольно схематизированной и недостаточно детальной. Вместе с тем этот подход позволил автору сделать ряд важных, в том числе теоретических заключений. Именно в этом состоит главная ценность его книги. Она вносит важный вклад в изучение имперских систем и принципов их функционирования в переломные периоды истории.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

Барон Унгерн в документах и мемуарах / Под ред. С. Л. Кузьмина. М.: КМК, 2004.

Дмитриев С. В., Кузьмин С. Л. Империя Цин как Китай: анатомия исторического мифа // Восток (Oriens). 2014. N 1. С. 5-17.

Кузьмин С. Л. История барона Унгерна: опыт реконструкции. М.: КМК, 2011.

Лебон Г. Психологии социализма. СПб., 1908.

Легендарный барон. Неизвестные страницы Гражданской войны. М., 2005.

РГВА - Российский государственный военный архив. Москва.

REFERENCES

Dmitriev S.V., Kuzmin S.L. Imperiia Qing kak Kitai: analomiia istoricheskogo mifa // Vostok (Oriens), 2014. No. 1. pp. 5-17.

Kuzmin S.L. (ed.) Baron Ungern v dokumentakh i memuarakh. Moscow: KMK, 2004.

Kuzmin S.L. Istoriia barona Ungerna: opyt rekonstruktsii. Moscow: KMK. 2011.

Le Bon G. Psikhologiia sotsializma. Sankt-Petersburg, 1908.

Legendarnyi baron. Neizvestnye stranitsy Grazhdanskoi voiny. Moscow, 2005.