Это из "Чернобыльской молитвы", она же "Хроника будущего", что вошла в сборник Светланы Алексиевич,выпущенный издательством "ЭКСМО-Пресс". Там же "Цинковые мальчики", давшие название книге. Совсем иначе читаются сегодня эти документальные повести, чем когда впервые были явлены, хотя много ли времени прошло?

Панорама людского горя, сломанных судеб, разбитых сердец - все эти собранные писательницей кровоточащие рассказы изуродованных Афганистаном мальчиков, осиротевших матерей, жен, чьи мужья на их глазах сгорали в невидимом пламени радиации, - вдруг поворачиваются иной гранью. Так что библейское "Мне отмщенье и Аз воздам", предваряющее "Анну Каренину", кажется самым уместным эпиграфом к книгам С. Алексиевич.

Ну да, страдание - наш культ, подмечено точно. Но страдающий - значит ли невиноватый? Из дня сегодняшнего отчетливо понимаешь: грандиозный скандал после публикации "Цинковых мальчиков", когда матери погибших солдат и недавние афганцы подали на писательницу в суд за оскорбление их лучших чувств, был совершенно неизбежен. Обожженными горем нервами эти люди тонко почувствовали: их не только жалеют, их виноватыми выставляют. Хотя Алексиевич всего лишь цитирует рассказы своих обвинителей. "Мы верили и так воспитали сыновей", - говорили матери. "Мы - жертвы слепой веры", - вторит им женщина, побывавшая на афганской войне. Жертвы идеализма?

Но если так, то отчего тогда та война поражает жестокостью? Вот наши ребята видят старую афганку: она с кулаками бросается на броню, у нее убили сына. "Мы ее не убили, а могли убить. Столкнули с дороги и поехали дальше", - рассказывает очевидец и участник событий. У мальчика-водоноса отбирали деньги. Грабили и убивали. При этом совершенно не ощущая вины! Вот убили семью духанщика, ограбили. Но попались. "Чувство унижения: как это, из-за них, из-за каких-то убитых афганцев, обыскивают". Все жалели убийц!

Потом эти ребята будут рассказывать, что "им трудно найти себя, обрести вновь какие-то моральные ценности". Но - что утрачено-то? И почему столь непрочны эти ценности оказались, если и были? Вот это и исследует Алексиевич. И получается, что не только власти виноваты. "Чья это была война? Война матерей, они воевали. Народ не знал". Потому что и знать не хотел.

Афганцы по возвращении чувствовали себя лишними - их "не понимали". Точно так же не понимали, как они в годы довоенного своего идеализма не слышали и не понимали Сахарова и Солженицына. Ведь правда, которая лично тебе ничем не угрожает и тебя прямо не касается, может быть как угодно трактована и перетолкована. До страшной минуты, когда убьют твою кровиночку: "Батюшка, мне очень хочется сказать, что он крещеный, но нельзя".

Алексиевич обвиняли в том, что она "превращает нас в душевнобольных, насильников, наркоманов", а если пишет о девчонках, то они "в роли проституток". "Теперь не хотят делать в школах музеи памяти наших детей, сняли их фотографии. А они там такие молодые, такие красивые. Разве у убийц бывают такие лица?" Этим женщинам хочется оправдать гибель сыновей, придать ей высокий смысл - и тут они заодно с родиной, пославшей мальчиков в чужую страну убивать. Алексиевич ищет правду, а они - чтоб горе было красивым. Несовпадение "по эстетике" - знак очень глубоких расхождений.

С. Алексиевич пытается понять, почему так легко "сломался" идеализм. Может, просто молодость по природе своей жестока? "Почему восемнадцати-девятнадцатилетние убивают легче, чем, например, тридцатилетние? Им не жалко", - говорит один из собеседников писательницы. А может, "война - порождение мужской природы, во многом для меня непостижимое". К тому же "разве нас учили: не убий?" Не учили. И вот итог: "Кого же мне сейчас ненавидеть, чтобы у меня были друзья?"

"Чернобыльская молитва" - еще более страшные вопросы. "Чернобыль стал нашим домом, нашей национальной судьбой" - Алексиевич имеет в виду не только белорусов. Ведь российская Дума одобрила (после Чернобыля-то!) захоронение ядерных отходов из-за рубежа. Чем наши депутаты отличаются от тетеньки, которая радуется: "Ой, людцы, а сколько грибов в этом году. - Они зараженные. - Чудак человек... Кто тебя заставляет их есть - насобирал, насушил и отвез на базар в Минск. Миллионером станешь". В зараженных районах школьники убирали свеклу и картошку: "Чернобыль - это не так страшно, как оставить в поле невыкопанную картошку".

Один из собеседников автора говорит: то был "заговор невежества и корпоративности". Но ведь ничего сделать и нельзя было, честно говоря. Ни технологически, ни психологически страна не была готова к Чернобылю. Сознание существовало в двух временах - каменном и атомном. Между атомом и лопатой. От атома защищались лопатой. В нашей жизни "страшное происходит тихо и естественно". Может быть, самые страшные страницы "Чернобыльской молитвы" о том, как люди предали животных. В брошенных хатах умирали с голоду кошки, зверей расстреливали. Впрочем, коров и телок - лейкозных! - продавали в Россию.

Жестокость, глупость, жадность, трусость, невежество требовали подвигов. Через несколько дней после катастрофы над четвертым реактором "водрузили знамя". Его сожрала радиация - снова подняли. И еще. Хотели, чтобы было красиво. Однако существовала опасность ядерного взрыва, европейская катастрофа. Чтобы ее не случилось, надо было спустить из под реактора грунтовую воду. Искали добровольцев - и нашли! Ныряли ребята, открыли задвижку. Однако не дали им обещанных машин и квартир. Надули самым пошлым образом.

О том, кто мы после этих десятилетий страданий и высокомерия, - книга Алексиевич. О том, "сколько в человеке человеческого".