PORTALUS.RU → ПЕДАГОГИКА ШКОЛЬНАЯ → ПРОБЛЕМЫ СОВРЕМЕННОЙ ТЕКСТОЛОГИИ → Версия для печати

Постоянный адрес публикации (для научного и интернет-цитирования)

По общепринятым международным научным стандартам и по ГОСТу РФ 2003 г. (ГОСТ 7.1-2003, "Библиографическая запись")

ПРОБЛЕМЫ СОВРЕМЕННОЙ ТЕКСТОЛОГИИ [Электронный ресурс]: электрон. данные. - Москва: Научная цифровая библиотека PORTALUS.RU, 28 января 2011. - Режим доступа: https://portalus.ru/modules/shkola/rus_readme.php?subaction=showfull&id=1296229504&archive=001&start_from=&ucat=& (свободный доступ). – Дата доступа: 09.06.2026.

По ГОСТу РФ 2008 г. (ГОСТ 7.0.5—2008, "Библиографическая ссылка")

ПРОБЛЕМЫ СОВРЕМЕННОЙ ТЕКСТОЛОГИИ // Москва: Научная цифровая библиотека PORTALUS.RU. Дата обновления: 28 января 2011. URL: https://portalus.ru/modules/shkola/rus_readme.php?subaction=showfull&id=1296229504&archive=001&start_from=&ucat=& (дата обращения: 09.06.2026).

публикация №1296229504, версия для печати

ПРОБЛЕМЫ СОВРЕМЕННОЙ ТЕКСТОЛОГИИ

Дата публикации: 28 января 2011
Публикатор: genderrr
Рубрика: ПЕДАГОГИКА ШКОЛЬНАЯ →
Номер публикации: №1296229504 / Жалобы? Ошибка? Выделите проблемный текст и нажмите CTRL+ENTER!

Почти одновременный выход нескольких крупных и ценных работ по текстологии - Б. Эйхенбаума, Д. Лихачева, коллектива авторов под руководством В. Нечаевой и других - бесспорно представляет значительное событие в советской литературной науке. Если самая одновременность появления их может показаться случайной, то вовсе не случайно то, что сейчас к проблемам текстологии обнаруживают большой интерес и отдельные научные работники, и целые коллективы, и многие издательства, и, что важнее всего, широкая советская общественность. Многим еще памятны порою довольно бурные дискуссии по вопросам текстологии Пушкина, Гоголя, Лермонтова, Демьяна Бедного и других дореволюционных и советских писателей, имевшие место на страницах нашей общей и литературной печати в 40 - 50-е годы. Большей частью эти дискуссии начинались в результате выступлений так называемых "рядовых читателей", которым - это стало уже сейчас аксиомой - далеко не безразлично, в каком виде публикуются произведения любимых авторов. Именно глубокая заинтересованность читательской массы в научном качестве печатаемых текстов выдвинула перед советскими литературоведами ряд основных текстологических вопросов, и в первую очередь - о типах изданий сочинений различных писателей. Вопрос этот - правда, не в столь острой форме - стоял и раньше, но в наши дни, в связи со все возрастающими культурными потребностями широких народных масс, он приобрел особенно актуальное значение. С середины прошлого десятилетия в крупнейших советских литературоведческих институтах были проведены конференции по вопросам текстологии и изданы два содержательных сборника, составленных преимущественно из докладов, прочитанных на этих конференциях; в специально литературоведческих и общих журналах было напечатано много статей и рецензий, прямо или косвенно рассматривавших проблемы текстологии. Ни одно научное и научно-популярное издание сочинений классиков и других писателей не обходится сейчас без текстологического введения или стр. 78 -------------------------------------------------------------------------------- хотя бы раздела, посвященного проблеме текстологии данного автора и текстологическим принципам данного издания. Казалось бы, все обстоит более или менее благополучно, однако на самом деле это не вполне так. Выяснилось, что кадры текстологов у нас растут значительно медленнее, чем потребности советских читателей в разных типах изданий. Если учесть естественный рост издательского дела в нашей стране, а также предстоящий сильный подъем его в ближайшее время, то вопрос о подготовке кадров молодых текстологов приобретает особенно острый характер. Положение осложняется еще тем, что у нас нет учебных заведений, в которых специально готовили бы текстологов-профессионалов, что семинары по текстологии, проводимые в ряде университетов, во-первых, немногочисленны, во-вторых, преследуют научные и педагогические цели и, в-третьих, не призваны и не могут давать молодым людям требуемую в издательской практике основательную квалификацию. До сих пор "текстологическая смена", обычно вырастающая из вузовской молодежи, училась в процессе работы над текстами писателей, к изданию которых ее привлекали текстологи старшего поколения. Несмотря на то, что литература по текстологии на русском языке достаточно обширна, работ теоретического и обобщающего характера до 1962 года у нас было не так много. Кроме того, мы не имели ни одной сколько-нибудь полной библиографии по этому вопросу. Начинающим текстологам обычно приходилось довольствоваться наиболее известными и доступными работами - такими, как "Писатель и книга" Б. Томашевского (1928; 2-е изд. -1959), статья С. Бонди "О чтении рукописей Пушкина" (1937), сборники "Вопросы текстологии" под редакцией В. Нечаевой, и, может быть, еще двумя-тремя статьями. Однако как ни замечательны книга Б. Томашевского и статья С. Бонди, безусловно являющиеся украшением нашей текстологической литературы, не следует забывать того, что одна была опубликована тридцать пять лет назад, а другая - двадцать пять. Фактически книга Б. Томашевского подвела итоги всего лишь первого десятилетия текстологической деятельности автора, который после написания ее продолжал работать еще тридцать лет. Незадолго до своей смерти Б. Томашевский предполагал провести в Ленинградском университете специальный курс по текстологии, имея в виду затем издать его - в отмену "Писателя и книги", труда, по собственным словам автора, уже переставшего удовлетворять его. И С. Бонди на предложения переиздать статью "О чтении рукописей Пушкина" отвечал, что в старой редакции она тоже не удовлетворяет его, а для написания новой работы время не наступило. Таким образом, две лучшие работы в нашей текстологии, по признанию их авторов, устарели. Тем большее значение приобретает появление сразу ряда изданий по текстологии. Само собою понятно, что не все они написаны на одном теоретическом уровне, но можно заранее сказать, что каждое из них в большей или меньшей степени представляет научный интерес и принесет пользу читателям. Несмотря на то, что авторы изданных работ писали независимо друг от друга, все же сам анализируемый материал подсказывал им определенную схему изложения; поэтому во всех этих работах много общего и с идейной и с композиционной стороны. Разным является понимание авторами отдельных проблем текстологии и отчасти ее истории, но как раз это придает им особый интерес и обогащает нашу науку. стр. 79 -------------------------------------------------------------------------------- 1 Статьи Б. Эйхенбаума "Основы текстология"1 и "Записка об основном тексте "Губернских очерков" М. Е. Салтыкова-Щедрина"2 взяты из архива ученого. Первой статье, представляющей собой проспект книги под таким же названием, которую Б. Эйхенбаум намерен был написать, редактор присвоил название, заставляющее ожидать больше, чем дает напечатанный текст. Ведь самому талантливому текстологу не под силу столь кратко изложить "основы текстологии", чтобы это были действительно основы, а не научно-популярная статья. Однако как проспект будущей книги публикуемые материалы не только интересны, но и безусловно ценны во многих отношениях. Проспект делится на "Введение" и четыре главы. "Введение" автор начинает с определения объекта своего исследования. "Текстология, - пишет он, - практическая область литературоведения, теснейшим образом связанная с делом издания классиков"; "основная цель и задача текстологической работы - подготовить к печати проверенный по первоисточникам и очищенный от всякого рода искажений и погрешностей авторский текст" (стр. 42). В разделе "Общая постановка вопроса" Б. Эйхенбаум больше говорит о первых шагах советской текстологии, а также об отношении к проблеме издания классиков - в том виде, в каком оно определилось к моменту написания проспекта, - чем об основных принципах текстологической работы и ее месте в системе литературоведения. Тем не менее в этом разделе содержится ряд интересных фактов и ценных соображений; очень полезны сведения о предложениях В. И. Ленина по организации редакторской работы в Государственном издательстве. Два следующих раздела представляют первую в литературной науке попытку изложить историю русской дореволюционной и советской текстологии. Работа Б. Эйхенбаума особенно значительна в тех своих частях, где он выступает как мемуарист. Автор подчеркивает связь советской текстологии с текстологией революционно-демократической; правда, при этом он явно недооценивает вклад, сделанный академическим литературоведением в области издания русских классиков и памятников древней литературы. Естественно, что наиболее значительным Б. Эйхенбаум считал последний раздел - "Методика текстологической работы", - занимающий ровно половину проспекта. Большой текстологический опыт и яркая оригинальность автора придают особенный интерес каждой встречающейся здесь формулировке и ее обоснованию, сопровождаемому свежими и бесспорными иллюстрациями. Со многими положениями, выдвинутыми в этом разделе, советским текстологам придется серьезно считаться. Особенно это относится к остроумной полемике ученого со сторонниками строгого соблюдения так называемой "последней воля автора", то есть последнего текста, опубликованного при жизни того или иного писателя, как непререкаемого источника (стр. 65). Не менее содержательны соображения Б. Эйхенбаума о праве редактора-текстолога на внесение поправок в авторский текст, о нецелесообразности применения хронологического расположения материала в "избранных сочинениях" писателя и др. -------------------------------------------------------------------------------- 1 "Редактор и книга", Сб. статей, вып. 3-й, "Искусство", М. 1962, стр. 42 - 86. 2 Там же, стр. 87 - 98. стр. 80 -------------------------------------------------------------------------------- В частных беседах Б. Эйхенбаум говорил, что этот раздел должен был в книге иметь скорее характер мемуаров, чем научной систематизации соответствующих материалов. Можно не сомневаться, что, будь книга написана, главы о методике текстологической работы, построенные на обширном запасе авторских наблюдений, были бы более поучительны, чем педантически сгруппированные параграфы "критики текста" какого-нибудь Л. Аве1, которую даже привычные к систематике немецкие филолога считали "излишне подробной и утомительной". Б. Эйхенбаума как текстолога отличала необыкновенная "вглядчивость", "зоркость к тексту", умение замечать еле видные следы авторских переработок в результате цензурных или иных вмешательств. Много примеров этого включено в проспект "Основ текстологии". Большой интерес в этом отношении представляет и вторая его статья в сборнике - об основном тексте "Губернских очерков" М. Е. Салтыкова-Щедрина. Пожалуй, самое ценное в текстологических работах Б. Эйхенбаума - трезвость, осторожность, подход к решению трудных вопросов текстологии "от жизни", а не от научной "логики". "...Надо помнить, - пишет он, - (чтоб не впасть в схоластику и тем самым в ошибку), что в жизни, кроме логики, есть факты - так же, как в грамматике рядом с правилами неизменно бывают исключения. Текстология - наука не умозрительная, а практическая: без учета фактов, и притом самых разнообразных (исторических, биографических, полиграфических и т. п.), можно наделать таких ошибок, что получится, употребляя выражение Ленина, "неслыханный позор"... Общего правила для всех случаев не может и не должно быть..." (стр. 65 - 66, 78). Более или менее подробный анализ проспекта Б. Эйхенбаума дает возможность заметить особенности построения других рассматриваемых работ. Книга Д. Лихачева посвящена текстологии древнерусской литературы2. Это, несомненно, не только самое блестящее из текстологических исследований, вышедших за последние годы, но вообще один из значительнейших трудов в данной области. По обилию материала, богатству идей, самостоятельности и глубине трактовки проблемы, по исключительной эрудиции автора и в вопросах текстологии, и в широкой сфере истории русской литературы с X века до наших дней (автор вовсе не ограничивается хронологическими рамками, обозначенными на титульном листе), работа Д. Лихачева не имеет себе равных ни в нашей, ни в зарубежных литературах. Книга по праву будет стоять в ряду таких классических трудов по текстологии, как знаменитые предисловия К. Лахмана к его изданиям Нового завета (1840 - 1841) и Лукреция (1850), в которых были впервые сформулированы основные положения научной критики текста, как "Эдици-онная техника" О. Штелина (1909 - 1914),"Этюды по критике текста (Экдотика)" Дом Анри Кантэна (1926), острополемический трактат Ш. -Ж. Бедье "О руко- ___ 1 Leon Havet, Manuel de critique verbale appliquee aux textes latins, Paris, 1911. 2 Д. С. Лихачев, Текстология на материале русской литературы X-XVII вв., Изд. АН СССР, М. - Л. 1962, 605 стр. стр. 81 -------------------------------------------------------------------------------- писной традиции "Лэ де л'Омбр". Размышления об искусстве издавать древние тексты" (1928), "Писатель и книга" Б. Томашевского (1928), фундаментальная "История традиции и критика текста" Дж. Паскуали (1934 - 1952). Д. Лихачев творчески суммировал достижения зарубежной и отечественной текстологии. Опираясь на богатейший опыт по изданию памятников древнерусской литературы (как свой личный, так и сектора, руководимого им в Институте русской литературы АН СССР), он очень удачно построил свою книгу. Вслед за довольно обширным введением, посвященным кризису литературоведческой механической текстологии (в основном западноевропейской и американской), а также задачам советской текстологии, автор знакомит читателя с принципами и приемами работы древнерусского книжника, иллюстрируя свое изложение массой примеров. Целесообразность включения в работу по текстологии такого специального историко-книжного очерка становится понятной, по мере того как в последующих главах исследователь обращается к решению собственно текстологических вопросов, на которые с полной ясностью могут быть даны ответы только при учете своеобразия литературной практики древнерусского литератора, редактора, переписчика. Вторая глава, "Отыскание списков произведения", тоже, собственно говоря, не вполне текстологическая, а больше библиографическая и археографическая, источниковедческая. Но и ее введение в "Текстологию" вполне оправдано, так как автор попутно подготовляет материал для следующей главы, так сказать, научно-терминологической - "Основные понятия истории текста". В ней Д. Лихачев подробно рассматривает принятые в текстологии древнерусской литературы понятия - текст, редакция, извод, архетип, протограф, авторский текст - и дает свои определения. Главы четвертая и пятая трактуют об исследовании текста памятника по одному и по нескольким спискам; глава шестая посвящена рассмотрению комплексного изучения истории текста памятника, то есть изучения текста не в изолированном виде, а в составе сборников, в которых он находится, во взаимодействии с другими литературными произведениями и на общем фоне работы данного писца или данной мастерской письма ("скриптория"); глава седьмая занята проблемой исследования непосредственно авторского текста. Дальнейшие главы имеют дело с особенностями отдельных видов памятников - летописей переводных произведений, а также иллюстрированных рукописей и печатных текстов. После такого исчерпывающего анализа основных и специальных видов памятников и "носителей текста" (рукописей и печатных изданий) Д. Лихачев обращается к самой сложной стороне текстологической работы по древнерусской литературе - к закреплению выводов изучения истории памятника в виде так называемых генеалогических схем ("родословное дерево" памятника и его списков) и к реконструкции текста. Наконец, в главе восемнадцатой автор подробно говорит уже не об исследовании, а о технике издания. Очень содержательное заключение, в котором Д. Лихачев поднимает и решает ряд новых, теоретически и практически важных вопросов, завершает книгу. К тексту автора приложены алфавитный указатель работ по текстологии и по изданию памятников, указатель упомянутых в книге произведений древней и новой русской литератур и предметно-терминологический указатель. Как повышают эти указатели научную ценность издания, можно судить по тому, что первый из них является одновременно и первым на русском языке (с привлечением и иностранных ра- стр. 82 -------------------------------------------------------------------------------- бот) алфавитным перечнем важнейших работ по текстологии; он содержит свыше 570 русских и около 100 иностранных названий по литературе вопроса. Книга Д. Лихачева глубоко оригинальна и индивидуальна. Многое вызывает в ней на споры, многое кажется парадоксальным - и на самом деле парадоксально, - но при ее чтении чувствуется, что она написана с большим увлечением и с единой, строго проведенной через весь текст точки зрения. Не имея возможности останавливаться на многих спорных или, по нашему мнению, неубедительных положениях автора, мы ограничимся двумя-тремя наиболее существенными возражениями. Характеризуя современное понимание текстологии, автор неоднократно подчеркивает перенесение внимания исследователей с изучаемого текста на его создателей и потребителей: "История текста памятника стала рассматриваться в самой тесной связи с мировоззрением, идеологией авторов, составителей тех или иных редакций памятников и их переписчиков. История текста явилась в известной мере историей их создателей и отчасти, как это мы увидим в дальнейшем, их читателей. На первое место в текстологии выступили человек и общество в том их новом понимании, которое дает исторический материализм" (стр. 24 - 25). "Текстология, - пишет Д. Лихачев в другом месте, - имеет дело прежде всего с человеком, стоящим за текстом" (стр. 53). Это настойчиво повторяемое положение, по-моему, ошибочно. Текстология имеет дело прежде всего не с человеком, а с текстом. Чтобы судить о "человеке, стоящем за текстом", надо прежде всего прочесть, понять, изучить текст, как бы неточен, дефектен он ни был. Только после этого, только создав себе какое-то, пусть еще очень неполное, может быть, даже неправильное, представление о смысле текста, исследователь по ряду признаков, содержащихся в изучаемой рукописи, - биографических, идеологических и стилистических, - может высказать предположение об авторе памятника. Конечно, особенно осторожный исследователь не станет делать подобные выводы сразу же после знакомства с первым списком произведения и будет искать другие, чтобы уяснить судьбу памятника и - в то же время - проверить опорные данные, по которым он составил себе представление о смысле и о возможном авторе изучаемого текста. Однако, когда мы располагаем памятником, сохранившимся только в одном списке, нам приходится так и поступать: от текста, от его внимательного изучения - к "человеку, стоящему за текстом". Может быть, в этом переходе заключается, собственно говоря, переход от текстологии к истории литературы. Конечно, трудно разграничить в подобных случаях, где предел текстологии и начало истории литературы, это слияние, возможно, и неизбежно, так как текстолог и литературовед здесь совмещаются в одном исследователе. Однако в принципе текстология имеет дело с текстом, история литературы - через текст - с человеком, обществом, внутренней борьбой в обществе и т. д. Нам могут возразить, что слова "прежде всего" употреблены автором не для обозначения последовательности процессов при изучении памятника, а для того, чтобы показать основное, важнейшее при этом изучении - "человека", а не "текст"; что, наконец, у него просто не совсем точно сказано. Однако это не так, здесь не случайная неточность формулировки, а принципиальная позиция автора. Несмотря на ряд оговорок о том, что "текстология - ив своей теоретической, и в своей практической части - база литературоведения и исторического источ- стр. 83 -------------------------------------------------------------------------------- киноведения" (стр. 4), что она - "основа истории литературы" (стр. 30), "близка литературоведению" (стр. 48), "стала важнейшей частью истории литературы в целом" (стр. 24), Д. Лихачев явно преувеличивает "самостоятельность" текстологии. Настойчиво повторяя, что она "уже сейчас может считаться совершеннолетней наукой, а не вспомогательной дисциплиной" (стр. 25), что книга его "должна способствовать кристаллизации текстологии как самостоятельной, а не "вспомогательной" науки (стр. 3), он приходит, в конце концов, к выводу, что "текстология - не прикладная дисциплина, ставящая себе целью правильное издание текста, а самостоятельная наука, изучающая историю текста произведений" (стр. 538). Больше того, он проводит через всю книгу мысль о том, что текстология - "самостоятельная наука с самостоятельными задачами" (стр. 538), "самостоятельная наука, с самостоятельным полем исследования и специфическими вопросами, которые перед ней стоят" (стр. 28). Естественно, у читателя возникает вопрос, как согласовать такие утверждения автора: "Текстологическое исследование - это фундамент, на котором строится вся последующая литературоведческая работа" (стр. 26) и "История текста произведения охватывает все вопросы изучения данного произведения" (стр. 35). Если "текстология - наука об истории текста произведений" (стр. 49), а "история текста произведения охватывает все вопросы изучения данного произведения", то что же тогда остается "для последующей литературоведческой работы" (стр. 26)? Некоторый ответ, - в условной, правда, форме, - мы находим в другом месте: "Если история литературы занимается изучением процесса развития всей литературы, то текстология должна заниматься изучением процесса развития отдельных памятников" (стр. 24). Но с этим положением никак нельзя согласиться, не впадая в противоречия: автор прав, утверждая, что история литературы занимается изучением процесса развития всей литературы; но если "всей литературы" - значит, и "отдельных памятников". Если же понимать слова "всей литературы" в смысле только "общего литературного движения", то это будет означать, с одной стороны, ограничение сферы изучения истории литературы, а с другой - необоснованную передачу текстологии функций истории литературы. Таким образом, несмотря на несомненную яркость, красноречивость и убежденность Д. Лихачева, ему не удалось доказать, что текстология - самостоятельная наука в том смысле, как он понимает. С ним должно согласиться в том, что из "дисциплины", то есть суммы практических навыков и конкретных приемов обработки текста (в первую очередь - рукописного), текстология стала "наукой", но все же "подсобной", "вспомогательной", но никак не "самостоятельной". Употребляя слова "самостоятельная наука", мы тем самым предполагаем, что могут быть специалисты, профессионально занимающиеся только данной наукой. Представить же себе специалиста-текстолога, но отнюдь не литературоведа, по-моему, невозможно. Чем крупнее текстологи, тем в большей мере они всегда были превосходными литературоведами. Сам Д. Лихачев является блестящим подтверждением сказанного. К счастью, тезис автора о текстологии как науке, изучающей историю отдельных памятников, не мешает его книге оставаться в целом полезнейшим трудом, которым наше литературоведение имеет все основания гордиться. Еще одно замечание о "Текстологии" Д. Лихачева. Всякий литературовед, стр. 84 -------------------------------------------------------------------------------- которому приходилось заниматься изданием произведении древней и новой русской литературы, знает, что выбор "основного текста", по которому печатается памятник, представляет собою самый трудный, опасный с точки зрения возможного проявления субъективизма, поэтому часто спорный момент в текстологической работе. Этому важнейшему вопросу Д. Лихачев посвятил всего несколько страничек, и, на мой взгляд, наименее конкретных я поучительных. Приведя ряд вполне правильных соображений по вопросу о выборе "основного текста", в частности указав на недопустимость "следования одним и тем же правилам, исходящего из однообразных и нивелирующих индивидуальные случаи представлений об истории текста памятника" (стр. 493), автор замечает: "Знать, что делаешь, и во всем соблюдать историчность - единственное текстологическое правило, которое обладает всеобщностью" (там же). Не считая нужным скрывать от читателя стоящих перед текстологом трудностей, Д. Лихачев говорит о том, что "иногда приходится ограничиваться предположениями и даже признавать свое бессилие в установлении истории текста" (стр. 494). Все это правильно и делает автору честь, что он не выставляет себя все знающим и все умеющим. Но ведь подобные признания без положительных примеров удачного выбора "основного текста", взятых из собственной практики-автора или из научной литературы, способны обескуражить малоопытного, начинающего текстолога. В подстрочном примечании к "единственному текстологическому правилу" Д. Лихачев ссылается на превосходную работу А. Дэна "Рукописи", где, по его словам, развивается "сходная мысль". Действительно, у французского филолога-классика мы встречаем близкие взгляды, подтверждающие позицию Лихачева. Но Дэн идет дальше; он приводит, с полной солидарностью, слова Ж. Биде: "Все случаи индивидуальны", то есть никаких общих правил нет. (Ср. у Д. Лихачева: "Нет изданий, которые должны были бы повторяться по своим принципам: все издания "особенны"...", стр. 50.) От этого прямой переход к признанию текстологии, как делают многие западные филологи, "jeu sans regies" ("игрой без правил"). Конечно, Д. Лихачев не несет ответственности за столь далеко идущие выводы из тезиса о "единственном текстологическом правиле", но было бы ближе к истине, если бы он говорил о "главном", "первом" правиле, а не о "единственном". "Текстология" Д. Лихачева написана применительно к материалам и специфике древнерусской литературы, но широта научного кругозора и большая эрудиция автора способствуют тому, что его книга будет с пользой прочтена и литературоведом, работающим в области новой русской литературы. 3 "Основы текстологии" под редакцией В. Нечаевой обращены специально к литературоведам, изучающим новую русскую литературу (начиная с XVIII века)1. Книга представляет собою не сборник самостоятельных статей на текстологические темы, а коллективный труд со строго продуманным планом, четко-разграниченными обязанностями участников и в то же время с единой общей -------------------------------------------------------------------------------- 1 "Основы текстологии". Под ред. В. С. Нечаевой, Изд. АН СССР, М. 1962, 500 стр. стр. 85 -------------------------------------------------------------------------------- точкой зрения на сущность, задачи и принципы текстологической работы. Это единство взглядов позволяет нам при рассмотрении "Основ текстологии" говорить об авторском коллективе в целом, а не об авторах отдельных глав. Коллектив авторов, подготовивший "Основы текстологии", - А. Гришунин, Э. Ефременко, Л. Опульская, Е. Прохоров, Л. Смирнова, М. Штокмар, - давно уже зарекомендовал себя статьями, напечатанными в двух выпусках "Вопросов текстологии", а также практической работой по изданию ряда русских классиков. Редактор книги В. Нечаева, как известно, принадлежит к числу крупнейших наших текстологов старшего поколения. Таким образом, участники этого коллективного труда - опытные текстологи, хотя в большинстве и молодые, и их наблюдения и соображения, несомненно, представляют научный интерес. Книга является подробным и добросовестным обобщением огромного фактического материала по истории, теории и практике русской текстологии от XVIII века до наших дней. В центре внимания авторов - вполне закономерно - стоит русская классическая литература от Пушкина до Горького; материалы по текстологии литературы XVIII века представлены более скупо: лучше - в "Очерке истории текстологии новой русской литературы" и совершенно случайно, без учета специфики эпохи и ее текстологической проблематики - в основной части труда. Приходится также пожалеть, что авторский коллектив не включил в поле своего зрения текстологию советской литературы. "Недостаточная изученность текстов большинства советских писателей, - читаем мы в "Предисловии", - и те условия, в которых до недавнего времени происходило их изучение и издание, не позволили авторам достаточно широко пользоваться наблюдениями над текстологией советской литературы", "научное издание текстов советских классиков литературы и извлечение из него нового текстологического опыта - дело ближайшего будущего" (стр. 3). Едва ли можно согласиться с подобной аргументацией и отказом от изучения опыта текстологии советской литературы под тем предлогом, что это - дело ближайшего будущего. Если говорить о работе над текстами таких советских писателей, как Горький, А. Толстой, Серафимович, Н. Островский, Фурманов, Фадеев, Макаренко, Маяковский, Д. Бедный, Багрицкий и другие, то материалов для научных наблюдений и обобщений вполне достаточно. И сопоставление специфики текстологической работы на произведениях классиков XIX-XX веков и писателей советских было бы очень поучительно. Отличительной чертой "Основ текстологии" является их практический характер. В то время как Д. Лихачев многократно повторяет, что "издание памятников" - не сама текстология, а "только одно из практических применений текстологии" (стр. 24; ср. стр. 27, 49 - 50, 468), авторский коллектив "Основ текстологии" стоит на иной точке зрения. "Текстология художественной литературы, - пишут авторы, - это филологическая, литературоведческая наука, изучающая приемы анализа текстов литературных произведений в целях их правильного понимания, критической проверки, исправления и печатания" (стр. 5). Установка на "печатание", на издание как основную задачу текстологии, а не как на "одно из практических применений" ее, проходит через всю книгу и определяет ее построение. Вслед за краткими "Предисловием" и "Введением" теоретического характера в книге идет очень содержательный "Очерк истории текстологии новой стр. 86 -------------------------------------------------------------------------------- русской литературы", затем разделы "Подготовка научных изданий сочинений писателей XVIII-XX вв.", "Проблема подготовки текстов к изчанию", "Проблема комментирования", более чем краткое "Заключение" (стр. 480 - 481) и очень полезная "Библиография". Каждый раздел в свою очередь делится на ряд глав, в которых подробно рассматриваются более частные вопросы текстологии, причем в самих формулировках заглавий, так же как и в заглавиях разделов, настойчиво проводится практическая "установка на издание" (например, "Типы изданий", "Расположение произведений в издании", "Установление канонического текста", "Вопросы орфографии и пунктуации" и т. д.). Как можно видеть по изложенной структуре книги, с логической точки зрения обозначение разделов "Основ текстологии" не безупречно. Чем отличается заглавие раздела "Подготовка научных изданий сочинений писателей XVIII-XX вв." от заглавия другого раздела - "Проблема подготовки текстов к изданию"? Тем, что во втором находится слово "текстов"? Но ведь и в первом случае текстолог имеет дело не с чем-то посторонним, а с теми же текстами. В защиту авторского коллектива скажу, что обозначения не разделов, а глав и последовательность их - возражений не вызывают. Руководствуясь своей практической установкой, авторы не только тщательно собрали, добросовестно изучили, систематизировали и удачно отобрали для своей книги то, что было сделано до них, но и внесли немало своего как в части фактов, так и теоретических обобщений. Даже если не соглашаться с авторами в их трактовке ряда основных понятий текстологии ("воля автора", "канонический текст" и др.), все же должно признать, что каждое свое положение они подробно, хотя и не всегда убедительно, обосновывают и подтверждают большим числом интересных и новых примеров, чаще всего взятых из собственного текстологического опыта. Несомненным вкладом в советское литературоведение является "Очерк истории текстологии новой русской литературы". По сравнению с рассмотренными выше двумя небольшими главками в проспекте Б. Эйхенбаума, посвященными тому же вопросу ("Исторический очерк русской текстологии до 1917 года" и "Развитие советской текстологии"), соответствующий раздел в "Основах текстологии" значительно подробнее, богаче фактическими материалами и свободен от отмеченной нами недооценки "академической текстологии". Этот очень дельный, хороший очерк развития дореволюционной и советской текстологической науки - первый и в целом правильный обзор достижений и недостатков более чем двухсотлетней работы нескольких поколений русских текстологов. Автор "Очерка" нарисовал содержательную картину зарождения, роста и современного состояния русской текстологии, ярко и верно осветил отдельные моменты ее истории, которые не лежат на поверхности, а установлены им в результате самостоятельных и нелегких разысканий. Слабой стороной "очерка" является то, что история русской текстологии излагается в нем в полной изолированности от развития текстологии западноевропейской. Поэтому принципы построения "Собрания разных сочинений в стихах и прозе" Ломоносова (1751; 2-е изд. - 1757), равно как и изданий сочинений почти всех Других русских писателей XVIII века, остались автору "Очерка" неясны. Между тем сопоставление "Собрания" Ломоносова с современными ему изданиями произведений крупнейших и авторитетнейших западных поэтов XVII-XVIII веков Ж. - Б. Руссо и И. - Х. Гюнтера показывает, что именно эти стр. 87 -------------------------------------------------------------------------------- издания послужили великому русскому поэту примером, которому он последовал, - однако не рабски, а учитывая условия русской жизни середины XVIII века. Не менее важно было бы также проанализировать текстологическую работу П. В. Анненкова по изданию произведений Пушкина на фоне близких ему по времени западноевропейских изданий аналогичного характера - работ текстологов-шекспироведов, изданий сочинений Вольтера (под ред. Бешо, 70 тт., 1829 - 1834), Данте (под ред. Вивиани, 1823), Лессинга (под ред. К. Лахмана, 1838 - 1840) и других. Приходится также вновь выразить сожаление, что и в "Очерке истории текстологии новой русской литературы" ничего не сказано о развитии текстологии советской литературы. А между тем в советском литературоведении накопилось довольно много заслуживающих внимания материалов о специфике издания советских авторов - хотя бы Фурманова... Нельзя забывать, что к "Основам текстологии" будут обращаться не только молодые издатели классиков, но и издатели советских писателей, - пока не будет создана аналогичная работа по советской текстологии. Поэтому отсутствие хотя бы краткой сводки того, что сделано в этой области, - досадное упущение, и никакие ссылки на общую установку издания не могут быть признаны убедительными. Можно не сомневаться в том, что вскоре понадобится новое издание "Основ текстологии". Поэтому следует настойчиво рекомендовать автору "Очерка" при повторном издании включить раздел о том, как возникла, росла и в каком состоянии находится сейчас, какими особенностями отличается текстология советской литературы. Это придаст "Очерку" и "Основам текстологии" в целом большую актуальность, современную направленность и, несомненно, будет положительно оценено советской общественностью, в особенности писательской, так как будет способствовать развитию советской литературы. Не имея возможности останавливаться на анализе последующих глав книги, хочу все же выделить два вопроса, с освещением которых в "Основах текстологии" не могу согласиться. В главе "Выбор источника основного текста", одной из лучших в книге, авторы все время пользуются понятием "воля писателя". Не определяя его формальнологически, они характеризуют это понятие следующим образом: "...написав и опубликовав произведение, автор отчетливо выразил свою волю: свое желание довести до читателя это произведение именно в таком виде. Поэтому для текстолога воля автора - это идейно-художественный замысел автора, нашедший свое материальное воплощение в определенном тексте произведения. И когда в текстологии говорят о нарушении авторской воли, то имеют в виду не какую-то идеальную, мистическую, психологическую или юридическую и т. и. волю, а реальный факт искажения авторского текста" (стр. 250). Мне кажется, что, утверждая это, авторы данной главы сошли с исторической точки зрения: нельзя, по-моему, говорить о вечных и неизменных законах "авторской воли". В одни эпохи у писателей на вопрос "окончательности" текста существуют одни взгляды, в другие - другие. Может даже быть и так, что в одну и ту же эпоху разные писатели придерживаются разных взглядов на этот предмет. Нельзя также не прислушиваться к тому, что говорят по этому поводу сами писатели. Так, например, Гёте, издавая свои "Сочинения", так называемое "издание letzter Hand" (у нас переводят: "последняя воля"; точнее - "по- стр. 88 -------------------------------------------------------------------------------- следняя обработка"), писал: "Выражение "последняя обработка" предпочтительно во избежание недоразумений. Там, где оно употреблено, оно имеет в виду только то, что автор сделал все, что было в его силах, не считая, однако, что его труд следует рассматривать как завершенный"1. Вопрос о "последней воле" или "воле автора" поэтому нельзя считать раз и навсегда решенным в том виде, в каком предлагают авторы. Ведь нельзя отказать в убедительности возражениям Б. Эйхенбаума: "Старые текстологи любили... выдвигать юридическое понятие "последней воли автора"; мы считаем его лишним и даже неуместным, запутывающим дело. Литературное произведение нельзя приравнивать ни к "духовному завещанию", ни к предметам личной собственности: оно - скорее собственность народа, чем автора. И при этом "последняя воля автора" в отношении текста своих сочинений (как и первая) остается обычно неизвестной"2. Последнее замечание особенно существенно: то, Что мы называем "последней волей автора", - это то, что мы считаем ею; на самом же деле в большей части случаев это то, что Гёте называл "letzter Hand" - "последняя (по счету) обработка", но отнюдь не "окончательная". Нельзя согласиться также с применяемым в "Основах текстологии" (да и не только в них) термином "канонический текст". Авторы главы "Установление канонического текста", опираясь на мнение ряда авторитетных литературоведов и в то же время учитывая возражения других литературоведов, предлагают такое определение этого спорного термина: "...канонический текст - это подлинно авторский текст в его последней редакции, общепринятый для всех изданий этого произведения на данной ступени изучения источников текстах (стр. 282). Но в таком определении мы имеем налицо то, что в логике носит название "contradictio in adiecto" ("внутреннее противоречие"). "Каноничность" текста, пользуясь словами авторов, - это "нормативность", "ненарушимость" его (стр. 283). Если текст признается кем-нибудь (религиозный текст церковью, юридический - государством, литературный - авторитетной организацией, например Пушкинской комиссией Академии наук СССР) "каноничным", значит, он "ненарушим", "нормативен", не подлежит изменениям ни при каких обстоятельствах. Прибавление же слов "на данной ступени изучения источников текста" означает ограничение "каноничности", признание ее условности. Иными словами, это уже не "канонический", а "условно-канонический" текст, что звучит столь же неубедительно, как звучали бы слова "условно-треугольный", "условно-квадратный" и т. п. То есть: либо "канонический" - раз навсегда, либо нет вообще необходимости в признании и применении этого внутренне противоречивого термина. Характерно, что авторы определения "канонический текст", приведенного выше, в сущности, повторяют другими словами определение "основного текста", данное ими на стр. 256, и прибавляют то ограничение, которое лишает смысла "каноничность" как "обязательность", "ненарушимость", "нормативность". Текстология - наука молодая. Указание на ее двухсотлетнюю историю имеет тот смысл, что подготовительные этапы текстологической работы в нашей стране относятся к середине XVIII века. Сама же текстология как наука нахо- -------------------------------------------------------------------------------- 1 Goethe, Samtliche Werke, Weimarer Ausgabe, B. 42, Th. 1, S. 116 - 117. 2 Б. М. Эйхенбаум, Основы текстологии, - "Редактор и книга", стр. 65; ср. стр. 84: "Воля автора" в отношении к своему произведению (то есть к его тексту) остается обычно невысказанной..." стр. 89 -------------------------------------------------------------------------------- дится в процессе формирования. Поэтому и возможны такие непохожие друг на друга определения ее, какие мы видели у Б. Эйхенбаума и Д. Лихачева, такое различное отношение к понятиям "последняя воля автора", "канонический текст" и др., какое отразилось в "Очерке истории текстологии новой русской литературы" и - частично - в нашей статье. Очень полезна библиография по вопросам текстологии, приложенная в конце книги. Построенная по систематическому принципу, она, вместе с библиографией при книге Д. Лихачева, расположенной в алфавитном порядке фамилий авторов и заглавий анонимных произведений, является ценным справочником для текстологов. Однако наличие этих двух библиографий не устраняет неотложной необходимости в создании полной библиографии русской дореволюционной и советской текстологии. Вполне понятно, что сделанные выше возражения нисколько не умаляют нашей высокой оценки "Основ текстологии". Это солидный и ценный вклад в советскую текстологическую науку. После известных книг Б. Томашевского и Г. Винокура, а также блестящих работ С. Бонди "Новооткрытые страницы Пушкина" и "О чтении рукописей Пушкина" и В. Виноградова "Проблема авторства и теория стилей" - "Основы текстологии" являются заметным этапом в развитии текстологии русской литературы XIX века. Можно с полной уверенностью утверждать, что эта книга сыграет положительную роль в развитии советской текстологической науки. 4 Многие читатели, несомненно, обратили внимание на то, что издательство "Искусство" в последние годы включало в программу своих изданий также труды по текстологии. С работой издательства был связан неосуществившийся проект "Основ текстологии" Б. Эйхенбаума; сейчас вышла в свет новая книга - сборник "Издание классической литературы"1. Название сборника может ввести читателя в заблуждение: речь в нем идет не об издании классической литературы в целом, то есть не об издании и прозаических, и стихотворных, и драматических произведений, а только о стихотворных. На эту особенность состава сборника указывает подзаголовок - "Из опыта "Библиотеки поэта". Однако несоответствие названия сборника его содержанию не столь уж важно. Роль "Библиотеки поэта" в советском литературоведении, даже больше - в советской культуре - так значительна, что ознакомление литературной общественности с, ее текстологическим опытом вполне своевременно. Несмотря на то, что сборник невелик по объему, он разнообразен по содержанию; в нем находятся статьи общего и частного характера. Это оправдывается самим материалом и придает сборнику теоретический и практический интерес. Предисловие В. Орлова посвящено истории и характеристике современного состояния "Библиотеки поэта". Это не предисловие обычного типа, не крат- -------------------------------------------------------------------------------- 1 "Издание классической литературы. Из опыта "Библиотеки поэта". Составитель К. К. Бухмейер. Предисловие В. Н. Орлова, "Искусство", 1963, 267 стр. стр. 90 -------------------------------------------------------------------------------- кий и едва ли нужный пересказ последующих статей, а хорошее и необходимое введение ко всему сборнику. Первые три статьи - Б. Путилова "Вопросы текстологии произведений русского фольклора", П. Беркова "Издания русских поэтов XVIII века (История и текстологические проблемы)", К. Бухмейер и С. Пинус "О модернизации пунктуации в стихотворном классическом тексте" - при большом фактическом материале имеют в целом теоретический характер. Вторая часть сборника составлена из статей, посвященных текстологии отдельных поэтов: К. Пигарев пишет о стихотворениях Тютчева в "Библиотеке поэта", Ю. Левин высказывает соображения о проблемах, встающих при издании стихотворений М. Михайлова, наконец, Б. Бухштаб делится наблюдениями о текстах стихотворений Некрасова. Бросающаяся в глаза случайность состава второй части книги не является виной его организаторов. В сборник не были представлены обещанные статьи по текстологии Пушкина, Лермонтова, Горького, Блока, Маяковского и других писателей. Поэтому книга поневоле оказалась изданной не по первоначальному плану. Очень интересна статья Б. Путилова, впервые ставящая проблему текстологии фольклора. Автор подходит к решению вопроса очень осторожно, вдумчиво и вместе с тем широко. На первый взгляд может показаться неправомерной самая постановка вопроса. Какая может быть "текстология" фольклорных произведений, когда "в фольклоре вообще нет авторского текста и, следовательно, нет его овеществленного выражения в виде автографа, беловой авторизованной копии, прижизненной публикации и т. п." (стр. 22), когда "первоначальный текст в фольклоре - это фикция, он не может быть ни восстановлен путем специального текстологического анализа, ни гипотетически представлен на основании общих соображений" (стр. 22 - 23)? И тем не менее проблема "текстологии" фольклора существует. Фольклористам постоянно приходится издавать фольклорные произведения, то есть выбирать из множества существующих "исполнений" того или иного произведения один или несколько вариантов, проверять их подлинность, подготовлять к печати их "текст", комментировать, - иными словами, проделывать все те же научные операции, как и литературоведам-медиевистам и текстологам, имеющим дело с литературой нового времени. Особенность фольклорной "текстологии" состоит в том, что фольклорист издает записи произведений народного творчества, а не самые народнопоэтические произведения. По существу памятники народного творчества становятся объектом научного изучения только после того, как они записаны и - еще чаще - изданы. Таким образом, "текстология" фольклора имеет дело не с автором, а с записями, и это составляет ее характернейшее отличие от литературной текстологии. При кажущейся одинаковости научных процессов у текстолога-литературоведа и текстолога-фольклориста специфика материала делает их работу совершенно разной. "...В сущности, - пишет Б. Путилов, - пути текстолога-фольклориста почти не пересекаются с путями текстолога-литературоведа" (стр. 22). Автор говорит это в связи с вопросом об отборе материала, но все дальнейшее его изложение позволяет придать этим словам более общий смысл. "Текстология" фольклора настолько своеобразна, что иногда даже кажется неправильным применять к работе фольклориста при издании произведений народной Поэзии обозначение "текстология". стр. 91 -------------------------------------------------------------------------------- Например, в литературоведческой текстологии существенную роль играет вопрос об атрибуции. Латинское слово "attribuo" означает "придаю", "приписываю"; отсюда "attributio" - "приписывание кому-нибудь чего-либо". В текстологии термином "атрибуция" пользуются для обозначения принадлежности какому-нибудь автору того или иного анонимного или Псевдонимного произведения. Иными словами, атрибуция - точное или предположительное установление автора произведения. В этом согласны абсолютно все литературоведы-текстологи. Но у Б. Путилова мы читаем нечто совершенно иное: "К числу наименее разработанных в фольклорной текстологии относится вопрос об атрибуции текстов, т. е. об установлении их подлинности" (стр. 31). Казалось бы, правильнее всего фольклористам, не имеющим дела с авторским текстом, не пользоваться термином "атрибуция", применяемым в литературоведческой текстологии в вполне определенном значении. Лучше было бы говорить о проблеме "подлинности", "авторитетности". И тем не менее Б. Путилов на протяжении всей своей статьи много раз говорит "о подборе и атрибуции текстов", вкладывая во все эти привычные для текстолога-литературоведа термины совсем иное содержание. Конечно, фольклористическая текстологическая терминология выросла из практики и не выдумана кабинетным образом. Однако поскольку она как научное обобщение только начинается, постольку, может быть, целесообразно избегать терминов-омонимов и более осторожно пользоваться устоявшейся терминологией литературоведческой текстологии. Статья Б. Путилова, обильная примерами и мыслями, принадлежит к числу лучших в сборнике. Интересна и также богата иллюстрациями и меткими соображениями статья двух авторов-практиков, К. Бухмейер и С. Пинус. В статье на основе изданных "Библиотекой поэта" текстов рассмотрено значительное число пунктуационных "казусов", расхождений наших современных требований пунктуации с практикой XVIII - первой половины XIX века. Ценность работы увеличивается от того, что авторы Параллельно со стихотворными текстами привлекли суждения грамматиков - от Ломоносова до наших современников - по вопросу о пунктуации. Однако специалиста по литературе XVIII века статья эта не может полностью удовлетворить. Авторы рассматривают пунктуацию в стихотворных текстах XVIII - начала XIX века только как явление орфографии я отчасти логики текста; совсем бегло говорят они об интонационном значении знаков препинания в стихах XVIII века. Между тем "незаконные" с нашей современной точки зрения применения запятой, двоеточия и других знаков поэтами XVIII века во многих случаях объясняются тем, что при тогдашней общей неразработанности грамматики, в особенности синтаксиса, знаки препинания - и в стихах, и в прозе, и в драматических произведениях- играли роль интонационно-декламационных указателей. Эти традиции держались в дореволюционной школе в ряде случаев до 1917 года. В статье К. Бухмейер и С. Пинус не учтено еще и то, что знаки препинания в рассматриваемое ими время по-разному ставились в жанрах разного стиля: одна пунктуация была в одах, эпопеях, похвальных словах, то есть жанрах "высокого штиля", другая - в трагедиях, элегиях и прочих жанрах "среднего штиля" и, наконец, третья, стремившаяся (по крайней мере у ряда драматургов) передать ритм живой речи, - в комедиях стихотворных и особенно прозаических. стр. 92 -------------------------------------------------------------------------------- 5 По необходимости сжатый анализ работ по текстологии, вышедших в 1962 - начале 1963 года, позволяет сделать некоторые общие замечания о современном состоянии советской текстологической науки и о проблемах, которые, по нашему мнению, должны привлечь в ближайшее время внимание текстологов. Работы Б. Путилова, Д. Лихачева, авторского коллектива под руководством В. Нечаевой, как бы продолжая одна другую, освещают совокупность текстологических проблем, начиная с фольклора и кончая литературой первых десятилетий XX века. Таким образом, очередной и неотложной задачей является создание обобщающих работ по текстологии советской литературы. Должен быть суммирован богатый опыт тридцатитомного собрания сочинений М. Горького и тринадцатитомного издания Маяковского, изданий Д. Бедного, Фурманова, Фадеева, Багрицкого, Неверова, Блока, Брюсова и многих других советских писателей, должны быть разработаны подробные и гибкие инструкции по изданию собраний сочинений советских авторов, должны быть учтены потребности читателей в различных типах изданий литературы советского времени. Совершенно неразработанным в нашей текстологии остается вопрос о принципах построения антологий, в особенности советской литературы, их текстологических особенностях, о необходимости через определенные - небольшие и регулярные - промежутки времени издавать антологии новых, молодых советских поэтов, прозаиков и драматургов. Это большая литературно-общественная, но в то же время и текстологическая проблема. Благодаря новым работам мы имеем возможность более или менее правильно представить себе историю русской дореволюционной и советской текстологии, хотя не все периоды при этом достаточно подробно освещены. Так, необходимо с большим вниманием раскрыть роль дореволюционной русской текстологии. У авторов рассмотренных выше исторических очерков недостаточно освещена преемственная связь между дореволюционной и советской текстологией. Между тем несомненно более высокий уровень нашей современной текстологии стал возможен именно в результате критического освоения опыта предшественников. Многих их достижений мы еще не знаем или знаем слабо, не учитываем старых работ, текстологических предисловий, рецензий, - нередко очень интересных, - поэтому приписываем эти достижения более позднему времени и представляем себе развитие дореволюционной текстологии не вполне правильно. Требует глубокого освещения историческое значение постановлений партии и правительства по вопросам издания классиков, в частности постановлений, принятых в конце 1917 - начале 1918 года. Об этих постановлениях говорят и Б. Эйхенбаум и А. Гришунин, упоминают о них и другие авторы. Однако недостаточно только упоминать о них, надо понять, что как ни были талантливы молодые текстологи тех лет, начавшие работать в петроградском Государственном издательстве в 1918 году, они мало или, возможно, ничего не смогли бы сделать без внимания и поддержки со стороны партии и правительства. Достаточно вспомнить, как издавался Некрасов в дореволюционное время Сувориным и каким вниманием был окружен К. Чуковский, когда подготовлял первое советское издание сочинений великого поэта. стр. 93 -------------------------------------------------------------------------------- Когда говорят, что советская текстология возникла в результате Великой Октябрьской социалистической революции, имеют обычно в виду общеидеологическое ее значение. При этом нельзя упускать из виду и непосредственное воздействие революции на возникновение и развитие советской текстологии, "благодаря созданию Государственного издательства, декрету о национализации классиков и постановке перед литературоведами чисто текстологических задач. Нельзя дать правильной истории русской литературоведческой текстологии, не связав ее с развитием мировой текстологической науки. Возникновение русской литературоведческой текстологии может быть исторически освещено лишь в том случае, если будут обнаружены не только ее национальные истоки, но усвоение и переработка ею опыта зарубежной текстологии. При этом следует отказаться от одного ошибочного воззрения - будто текстология нужна только литературоведам. Подобно библиографии, текстология является всеобщей вспомогательной наукой. Как без библиографии, так и без текстологии не может обойтись ни одна ветвь науки. Без основательного знания текстологии нельзя издавать полное собрание сочинений Исаака Ньютона, Леонарда Эйлера, С. М. Соловьева, В. О. Ключевского, В. В. Стасова, К. А. Тимирязева, - не говоря уже о сочинениях К. Маркса, Ф. Энгельса и В. И. Ленина. Текстология ни в коем случае не является только филологической, литературоведческой дисциплиной. Как может обойтись без нее юрист, изучающий тексты законов, правительственных документов и разъяснений? Чтобы издавать какие-нибудь юридические памятники, например "Русскую Правду", "Судебник Изана III" и т. д., он должен не просто знать "правила издания документов", а по-настоящему владеть текстологической наукой во всем ее объеме. Как может обойтись без текстологии историк и тогда, когда он изучает рукописные и печатные документы прошлого, и тогда, когда он должен издавать эти документы или сочинения своих предшественников, своих учителей, своих современников? Известно, как много сделано в области текстологии религиозных памятников на латинском языке бенедиктинцами, болландистами и другими католическими монахами, а в области текстологии еврейской библии - немецкими протестантскими богословами. Конечно, и у юристов, и у историков, и у теологов текстология приобретает свои специфические черты, но это все-таки текстология, а не что-либо иное. При этом они развиваются не обособленно и независимо друг от друга, но усваивая и приноравливая к своим специфическим условиям опыт своих соседей. Д. Лихачев приводит свидетельство историка А. Шлецера, что его текстологические приемы зависели от современной ему европейской классической и библейской критики (стр. 21, подстрочное примечание 28). В "Основах текстологии" указывается на связь текстологических приемов архимандрита Дамаскина, первого русского научного издателя текстов Ломоносова, с его обучением у геттингенских профессоров классической филологии и истории (стр. 15), Об отношении Ломоносова к западной литературоведческой текстологии было сказано выше; здесь должно прибавить, что он изучал и европейские приемы издания исторических памятников. В дореволюционное и советское время у нас внимательно следили и следят за текстологией Шекспира (работы Н. Стороженко, А. Смирнова, А. Аникста и др.). Нашим текстологам-медиевистам было бы очень полезно учесть результаты стр. 94 -------------------------------------------------------------------------------- изучения немецкими филологами средневековой поэмы "Кудрун", дошедшей до вашего времени в единственном списке, отстоящем на три века от оригинала, и в этом отношении напоминающей "Слово о полку Игореве". Необходимо систематическое освещение в нашей литературоведческой печати достижений английской, французской, немецкой, итальянской, польской и других текстологии, имеющих и свои национальные особенности, и черты, присущие другим текстологиям. Это явилось бы подготовкой к созданию "сравнительной" (или "сопоставительной") текстологии, науки, которая должна будет синтезировать общие принципы, действующие в каждой национальной текстологии на специфическом материале той или иной литературы. Сопоставление развития русской литературоведческой текстологии с развитием других национальных текстологии, критическое освещение и переработка всего ценного, что там имеется, несомненно, будет способствовать дальнейшему движению этой отрасли науки вперед, поможет нам освободиться от имеющихся недостатков. г. Ленинград стр. 95

Опубликовано 28 января 2011 года

Изображение к публикации:

Полная версия публикации №1296229504 →

© Portalus.ru

Главная → ПЕДАГОГИКА ШКОЛЬНАЯ → ПРОБЛЕМЫ СОВРЕМЕННОЙ ТЕКСТОЛОГИИ

При перепечатке индексируемая активная ссылка на PORTALUS.RU обязательна!

Проект для детей старше 12 лет