PORTALUS.RU → ПЕДАГОГИКА ШКОЛЬНАЯ → ДВА ЛИТЕРАТУРОВЕДЧЕСКИХ ОЧЕРКА → Версия для печати

Постоянный адрес публикации (для научного и интернет-цитирования)

По общепринятым международным научным стандартам и по ГОСТу РФ 2003 г. (ГОСТ 7.1-2003, "Библиографическая запись")

ДВА ЛИТЕРАТУРОВЕДЧЕСКИХ ОЧЕРКА [Электронный ресурс]: электрон. данные. - Москва: Научная цифровая библиотека PORTALUS.RU, 27 января 2011. - Режим доступа: https://portalus.ru/modules/shkola/rus_readme.php?subaction=showfull&id=1296126190&archive=007&start_from=&ucat=& (свободный доступ). – Дата доступа: 22.08.2026.

По ГОСТу РФ 2008 г. (ГОСТ 7.0.5—2008, "Библиографическая ссылка")

ДВА ЛИТЕРАТУРОВЕДЧЕСКИХ ОЧЕРКА // Москва: Научная цифровая библиотека PORTALUS.RU. Дата обновления: 27 января 2011. URL: https://portalus.ru/modules/shkola/rus_readme.php?subaction=showfull&id=1296126190&archive=007&start_from=&ucat=& (дата обращения: 22.08.2026).

публикация №1296126190, версия для печати

ДВА ЛИТЕРАТУРОВЕДЧЕСКИХ ОЧЕРКА

Дата публикации: 27 января 2011
Публикатор: genderrr
Рубрика: ПЕДАГОГИКА ШКОЛЬНАЯ →
Номер публикации: №1296126190 / Жалобы? Ошибка? Выделите проблемный текст и нажмите CTRL+ENTER!

В двух московских издательствах вышли две одинаково озаглавленные книги. Первая из них принадлежит известному латышскому литературоведу К. Краулиню. Вторая - двум молодым исследователям, И. Соколовой и А. Бочарову. Обе книги появились почти одновременно и дают поучительный материал для сопоставлений. "Критико-биографическим очерком" назвал свою книгу первый автор. Подзаголовок этот вполне отвечает ее характеру. Сжато и просто рассказывает К. Краулинь о жизненном и творческом пути художника, адресуясь к широкому читателю. Ведь на новое, девятитомное собрание сочинений В. Лациса, которое в 1959 году издал в библиотеке своих приложений журнал "Дружба народов", подписалось двести двадцать пять тысяч читателей. Предположим, что каждый экземпляр этого издания побывает в руках хотя бы у четырех-пяти книголюбов, и перед нами возникнет миллионная аудитория, живо интересующаяся творчеством писателя. К. Краулиню удалось решить нелегкую задачу. В весьма сжатом очерке он рассказал не только об основ- -------------------------------------------------------------------------------- К. Краулинь, Вилис Лацис. Критико-биографический очерк, "Советский писатель", М. 1958, 235 стр.; И. Соколова, А. Бочаров, Вилис Лацко. Очерк творчества, Гослитиздат, М. 1959. 194 стр. стр. 214 -------------------------------------------------------------------------------- ных произведениях В. Лациса, но и о многих его ранних вещах, не публиковавшихся на русском языке, о ряде его публицистических выступлений. В отличие от авторов второй книги он изучил фронтовую печать периода Отечественной войны и нашел, к примеру, в дивизионной газете "Латвияс стрелниекс" ("Латышский стрелок") обращение писателя к латышским воинам, в котором можно услышать интонации многих публицистических отступлений "Бури" (стр. 136 - 137). Рассмотрел автор и повесть "Кузнецы будущего" - первый в латышской прозе отклик на советскую действительность, первую попытку раскрыть характеры советских людей. Исследователь не только включает творчество Лациса в процесс развития латышской литературы, но и соотносит книги писателя с лучшими произведениями мастеров русской советской прозы - М. Шолохова, А. Толстого, А. Фадеева. Он видит в творчестве Лациса - в его стремлении к широкому, эпическому воспроизведению общественной жизни, выдвижении народных масс в качестве главного героя - своеобразное, построенное на впервые освоенном в латышской прозе национальном и социальном материале проявление того "монументального реализма", о котором еще в 1924 году писал Алексей Толстой. Латышского мастера критик выводит на мировую литературную арену. В этой связи весьма плодотворно сравнение "Бури" с эпопеей другого художника, примерно того же поколения - "Коммунистами" Луи Арагона, автор которой стремился создать широкую картину освободительной борьбы своего народа. Жаль, что в работе К. Краулиня роман Лациса не сопоставляется с одноименной эпопеей И. Эренбурга. Это помогло бы глубже раскрыть индивидуальное своеобразие художников социалистического реализма. Оба писателя повествуют об одних и тех же всемирно-исторических событиях. Их идейные позиции - позиции советских патриотов, непримиримых врагов фашизма - однородны. И тому и другому свойственна высокая публицистичность. Однако перед нами разные, совсем разные книги по их композиционному строю, по стилю. В книге Эренбурга нет романтической приподнятости многих страниц эпопеи латышского писателя, которому в свою очередь порой не хватает художественного лаконизма русского прозаика, умения подметить и воспроизвести точную бытовую деталь эпохи, тончайшие оттенки психологии современников, за простым, "обыкновенным" словом увидеть большое человеческое чувство. К. Краулинь высказывает немало ценных наблюдений о языке произведений Лациса (тема, которую, к сожалению, совсем обошли И. Соколова и А. Бочаров, хотя подзаголовок их работы - "Очерк творчества" - обязывал к этому). Уже в разборе первых рассказов Лациса критик отмечает особенности эпического стиля писателя: сжатость, "умение рисовать словами обыкновенной разговорной речи", неприятие велеречия и напыщенности. Сравнив различные редакции романа "Бескрылые птицы", К. Краулинь показал, как писатель преодолевал натуралистические излишества, очищал текст от матросского жаргона и профессионализмов, добивался психологической верности речевых характеристик. Большой интерес представляют и многие частные замечания К. Краулиня. Лациса нередко называли стр. 215 -------------------------------------------------------------------------------- "латышским Джеком Лондоном". Лаконично и определенно автор сформулировал не только сходство, но и весьма существенные отличия этих писателей. Столь же плодотворны сопоставления творчества Лациса и его великого вдохновителя - Горького. Интересно в этой связи сравнение одного из лучших женских образов Лациса, - его Ильзы Лидум, с образом горьковской Ниловны, как, разумеется, и упитовской Анны Осис. К. Краулинь пристально рассматривает индивидуальную художественную манеру писателя, прослеживает его путь к боевой, коммунистической партийности творчества. К. Краулинь - один из лучших знатоков произведений В. Лациса. Тем неожиданнее кажутся иные его утверждения, опровергаемые, кстати сказать, материалами самого очерка. Так, на стр. 98 автор почему-то заявляет, что Лацис, этот подлинный художник-публицист, якобы "не любит и не применяет замедляющих развитие сюжета отступлений, ни лирических, ни публицистических, ни философских, ни биографических, ни каких-либо других. Это в особенности относится к его досоветским романам..." Остается только посоветовать автору хотя бы перелистать такой роман Лациса, как "Семья Зитаров", и посмотреть, сколько там отступлений - и лирических, и публицистических, и философских, и биографических. Все они - за исключением разве только "каких-либо других"! - в изобилии найдутся в первой латышской (да и в первой русской) редакции романа. Немало их остается и в последующей редакции. То же, как известно, можно сказать и о "Буре". Книга И. Соколовой и А. Бочарова больше по объему очерка К. Краулиня и, пожалуй, более эмоциональна. С молодым задором ее авторы высказывают немало спорных, а подчас и неверных положений, оценок, выводов. Сначала, однако, отметим немаловажные достоинства книги и прежде всего неизменное стремление ее авторов выдвинуть в связи с творческим опытом Лациса проблемы общие и значительные для всей советской литературы. Они стремятся показать, как еще на рубеже 20-х и 30-х годов, "в сложной литературной обстановке, где сталкивалась революционная патетика и реакционный романтизм, критический реализм и экспрессионизм, искренняя партийность и объективизм, где одни прославляли борьбу и бесстрашие, а другие порицали (видимо, отрицали? - Б. Я.) величие человека, выставляли напоказ мелкие страстишки и никчемные дела" (стр. 13), складывался индивидуальный творческий почерк писателя. Речь идет о поисках наиболее выразительных форм социального романа, способных особенно ярко и прямо отразить злободневные вопросы жизни, о сочетании научной фантастики с социальной утопией (романы "Освобожденный зверь" и "Путешествие в город Горный"), о своеобразном переплетении романтики и реализма. И. Соколова и А. Бочаров - и это, пожалуй, главное достоинство их труда - раскрывают единство содержания и формы анализируемых ими художественных произведений. Авторы показывают, как революционная борьба латышского пролетариата влила новые живительные соки в произведения латышских писателей - критических реалистов, как от морально-этической критики капитализма Райнис, Упит, а за ними и Лацис перешли к критике общественных и политических отношений, от разоб- стр. 216 -------------------------------------------------------------------------------- лечения буржуазной морали - к обличению буржуазной политики. Интересны замечания о том, как умело пользуется Лацис одной из разновидностей контраста - противопоставлением слов и дел, выявляя тем самым, подобно Горькому в "Жизни Клима Самгина", "подлинное и показное, кажущееся и настоящее" (стр. 40), как сочетает он пластическую точность и обстоятельность описаний с динамичностью повествования, романтизированной приподнятостью и даже некоторой гиперболизацией характеров. Вполне обоснованны также наблюдения авторов о подчеркнутой документальности и исторической достоверности изложения, типичных для "Бури". В этой документальности они видят своеобразный литературный прием, создающий особую тональность повествования, порой, как пишут они, "более близкого, если уж настойчиво искать точного определения, не к роману-эпопее, а к хронике-эпопее" (стр. 135). Перед нами - "Очерк творчества", приближающийся по своему характеру к монографическому исследованию. Шире, чем по понятным причинам смог это сделать К. Краулинь, сопоставляют И. Соколова и А. Бочаров особенности творчества Лациса и Горького, отмечают, что латышский писатель унаследовал от русского "необычное сочетание самого неприкрашенного реализма обстоятельств и романтичности характеров, идущей от непоколебимой веры в силу человека, в его гордые крылья, в его волю к жизни" (стр. 42). Ведущие тенденции досоветского творчества Лациса авторы в этой связи видят прежде всего в реалистическом стремлении выразить богатство внутреннего мира людей труда, красоту их повседневной деятельности, сочетающемся с некоторой романтической преувеличенностью, исключительностью героев, призванных пробудить к действию те внутренние силы, которые скрыты в каждом простом человеке. Обратим внимание читателя на? еще несколько тонких наблюдений авторов. В главе о "Сыне рыбака" они показывают, как удалось писателю в этом романе "решить необычайно, трудную художественную задачу: создать острое, динамическое повествование о буднях, раскрыть трагичность и драматизм повседневности" (стр. 91). Противопоставляя образ Оскара Клявы образу предприимчивого "американца" Фреда Менгелиса, авторы пишут далее о принципе сопутствования, действительно очень типичном для художественного мышления писателя. Ведь и Оскар и Фред проходят через сходные испытания, но их различное или, точнее, прямо противоположное поведение в столь сходных жизненных и психологических ситуациях помогает романисту резче, контрастнее раскрыть непримиримость героев, сказывающуюся во всем: в их отношении к труду, дружбе, любви, поражениям и удачам. В главе о "Буре" раскрывается художественный принцип Лациса в изображении врагов, состоящий в постепенном "обрывании" листьев, - если воспользоваться образным сравнением самого художника - в постепенном обнажении духовной нищеты, нравственного убожества врагов коммунизма. В заключительной главе книги, посвященной роману "К новому берегу", так определяется художественная манера писателя: "В романах Лациса, как на сцене некоторых театров: убран почти весь интерьер, оставлены только самые необходимые, макси- стр. 217 -------------------------------------------------------------------------------- мально простые, почти символические декорации - ничто не должно отвлекать зрителя от развития идейного конфликта" (стр. 181). Это и верно, и точно, и образно. Книга И. Соколовой и А. Бочарова вообще - за немногими исключениями "написана хорошим выразительным языком, который лишь изредка становится излишне цветистым, когда авторы явно чрезмерно восторгаются "бурными потоками пафоса и обобщений, глубокими озерами раздумий, напористыми ручьями авторских восклицаний" (стр. 189). Право же, весь этот метафорический паводок редактору книги следовало бы отвести в, так сказать, широкий канал хорошего литературного вкуса! С рядом положений авторов трудно согласиться. На стр. 108 они заявляют почему-то, что в новеллистике Лациса социальные противоречия "выступают, пожалуй, рельефнее, чем в романах и повестях". Утверждение это опровергается любой страницей "Бури", где социальные противоречия "выступают" уже как непримиримые, враждебные не на жизнь, а на смерть классовые антагонизмы. Еще через несколько страниц критики утверждают, что в рассказе "Возвращение отца" якобы нет "ни одного авторского эпитета и сравнения" (стр. 115). На самом деле их в этом рассказе немало (напомним хотя бы о красных полотнищах, которые развевались величаво и вызывающе, а терзающем стоне жены героя рассказа, о солнечной июньской буре в Латвии 1940 года, о хозяине, толстом, как пивная бочка, о табуне ребятишек, о металлических птицах - советских самолетах...). В анималистском рассказе-миниатюре "Лохматый друг" авторы видят - ни много, ни мало - "яркие и бурные вспышки протеста против угнетения и несправедливости, прославление вольнолюбия" (стр. 119). Герой этого крохотного рассказика - пес Бобис - удирает от своего хозяина-булочника на корабль. Булочник требует обратно свою сбежавшую собственность, и тогда Бобис, поджав хвост, ищет убежища, дрожа от страха залезает под машину. Однако стоило ему услышать голос булочника, как "страх прямо-таки обуял его", и он бросился искать "еще более темный и надежный угол". Так он добирается до угольной ямы, и "никакая сила на свете не могла бы извлечь его оттуда..." Мы процитировали перевод рассказа "Лохматый друг", принадлежащий... И. Соколовой и А, Бочарову. Неужто и впрямь выступая в качестве литературоведов, они видят в данном отрывке "прославление вольнолюбия", "яркие и бурные вспышки протеста" и вообще чуть ли не восстание "против угнетения"? Порой авторы крайне неточны в избранной ими терминологии. Так, на стр. 133 они вкладывают в понятие "монументальность" "внимательное следование мельчайшим извилинам человеческого поведения и психологии". Если согласиться с авторами, первейшими монументалистами окажутся Пруст и Джойс. Литературоведческий анализ призван быть точным. Ведь сами авторы справедливо пишут о правде деталей, рождающей у читателя "доверие ко всему изображаемому", К сожалению, авторы порой нарушают то самое требование, которое выдвинули. Они сообщают, рассказывая о "Бескрылых птицах", что Волдис Витол "после многих месяцев... становится обладателем отдельной комнатушки". На самом деле это происходит всего-навсе- стр. 218 -------------------------------------------------------------------------------- го через пять дней. Они называют Рунциса судовладельцем, в то время как он стивидор, наживающийся на труде грузчиков-докеров, а не матросов и кочегаров. В главе о "Сыне рыбака" они пишут, что обольщенная Зента переходит, "наконец, к бесплодной мольбе о простом снисхождении", трактуя так почему-то ее гневные угрозы Роберту Кляве. В главе, посвященной "Буре", утверждается, что "проститутка Сильвия, попавшая в немецкий публичный дом, однажды не выдержала и застрелила майора, спавшего с ней". На самом деле вовсе не Сильвия выстрелила в майора, а майор пристрелил Сильвию. На той же, 147-й странице упоминается партизан Аустринь, "не выдержавший пыток". Но его никто не пытал. Его лишь припугнули пытками. На стр. 160 Эдит Ланка "сладострастно любуется расстрелом заключенных". В романе она с любопытством наблюдает "за последними конвульсиями Повешенных". Калей не редактор, как пишут авторы, а писатель, драматург. Гартман не провокатор, а шпион. Зандарт не "элегантный коммерсант", а толстобрюхий содержатель кафе... Все это мелочи, конечно, но не простительные для профессиональных литературоведов, призванных быть непогрешимо точными и в своих выводах, и в своих иллюстрациях. Книга К. Краулиня задумана и написана как критико-биографический очерк. Книга И. Соколовой и А. Бочарова посвящена главным образом мастерству Лациса-прозаика. Исследователи многое раскрыли в своеобразном творческом облике писателя. Особенно отрадно, что об одном и том же художнике критики пишут по-разному, по-своему раскрывая различные стороны его многогранного творчества. стр. 219

Опубликовано 27 января 2011 года

Изображение к публикации:

Полная версия публикации №1296126190 →

© Portalus.ru

Главная → ПЕДАГОГИКА ШКОЛЬНАЯ → ДВА ЛИТЕРАТУРОВЕДЧЕСКИХ ОЧЕРКА

При перепечатке индексируемая активная ссылка на PORTALUS.RU обязательна!

Проект для детей старше 12 лет