PORTALUS.RU → ПЕДАГОГИКА ШКОЛЬНАЯ → ОБСУЖДЕНИЕ СТАТЕЙ Б. БУРСОВА И Г. МАКОГОНЕНКО В ИМЛИ имени А. М. ГОРЬКОГО → Версия для печати

Постоянный адрес публикации (для научного и интернет-цитирования)

По общепринятым международным научным стандартам и по ГОСТу РФ 2003 г. (ГОСТ 7.1-2003, "Библиографическая запись")

ОБСУЖДЕНИЕ СТАТЕЙ Б. БУРСОВА И Г. МАКОГОНЕНКО В ИМЛИ имени А. М. ГОРЬКОГО [Электронный ресурс]: электрон. данные. - Москва: Научная цифровая библиотека PORTALUS.RU, 27 января 2011. - Режим доступа: https://portalus.ru/modules/shkola/rus_readme.php?subaction=showfull&id=1296128575&archive=007&start_from=&ucat=& (свободный доступ). – Дата доступа: 24.08.2026.

По ГОСТу РФ 2008 г. (ГОСТ 7.0.5—2008, "Библиографическая ссылка")

ОБСУЖДЕНИЕ СТАТЕЙ Б. БУРСОВА И Г. МАКОГОНЕНКО В ИМЛИ имени А. М. ГОРЬКОГО // Москва: Научная цифровая библиотека PORTALUS.RU. Дата обновления: 27 января 2011. URL: https://portalus.ru/modules/shkola/rus_readme.php?subaction=showfull&id=1296128575&archive=007&start_from=&ucat=& (дата обращения: 24.08.2026).

публикация №1296128575, версия для печати

ОБСУЖДЕНИЕ СТАТЕЙ Б. БУРСОВА И Г. МАКОГОНЕНКО В ИМЛИ имени А. М. ГОРЬКОГО

Дата публикации: 27 января 2011
Публикатор: genderrr
Рубрика: ПЕДАГОГИКА ШКОЛЬНАЯ →
Номер публикации: №1296128575 / Жалобы? Ошибка? Выделите проблемный текст и нажмите CTRL+ENTER!

Вопросы, поднятые в статьях Б. Бурсова "Лишние слова о "лишних людях" и Г. Макогоненко "Спорные вопросы есть! Их надо обсуждать (Ответ Б. Бурсову)", имеют существенно важное значение для научного изучения истории русской литературы XIX века. По просьбе редакции "Вопросов литературы" в Институте мировой литературы имени А. М. Горького Академии наук СССР состоялось обсуждение статей, в котором приняли участие многие видные советские литературоведы и критики. Открывая заседание, Д. Благой призвал участников дискуссии к всестороннему научному освещению проблем, вытекающих из выступления Б. Бурсова на страницах журнала и из статьи-ответа Г. Макогоненко. В начале заседания было оглашено письмо Б. Бурсова, который не смог присутствовать на обсуждении. В письме Б. Бурсов прежде всего уточняет свое отношение к известной книге Г. Гуковского "Пушкин и проблемы реалистического стиля". Отмечая, что он высоко ценит книгу Г. Гуковского, Б. Бурсов в то же время подчеркивает свое несогласие с покойным ученым в ряде вопросов. "Я не принимаю мнение Г. Гуковского об Онегине как декабристе, - говорится в письме. - Г. Макогоненко утверждает, что я возвел напраслину на Г. Гуковского, приписав ему это мнение. Странно слышать это от рецензента книги. Придется привести цитату: "Что читал Онегин до убийства и путешествия, мы знаем: это были романы (всего два-три) и Байрон. Теперь, обновленный, Онегин читает другие, серьезные, книги, читает много: Стал вновь читать он без разбора. Прочел он Гиббона, Руссо, Манзони, Гердера, Шамфора, Madame de Stall, Бища, Тиссо. Прочел скептического Беля, Прочел творенья Фонтенеля, Прочел из наших кой-кого... (VIII, 35) стр. 118 -------------------------------------------------------------------------------- Этот список знаменателен; для современника он был понятен. В нем только одно имя вызывает представление о художественной литературе как таковой - Манзони. Остальные - философы, историки, публицисты и естествоведы (физиологи, врачи). Онегин от верхоглядства, светского полуневежества, скрашенного уменьем говорить обо всем, серьезно погружается в мир знания, стремится "в просвещении стать с веком наравне". Мало того, список авторов ясно говорит о политическом характере его чтений. Гиббон - учитель либералов тех лет, Руссо - пророк революции, бог Робеспьера, Гердер - радикал и ненавистник деспотии и феодализма, провозгласивший идеал народности в искусстве и в общественной жизни, демократ и просветитель, Сталь - с ее манифестами романтизма и либерализма, Бейль и Фонтенель - борцы против церковных авторитетов, готовившие почву для атеизма, для свободомыслия просветителей XVIII века, врачи, физиологи - в порядке интереса к материалистическим учениям, - все это было чтение будущего декабриста (курсив мой. - Б. Б.), человека свободомыслящего" (Г. Гуковский, Пушкин и проблемы реалистического стиля, стр. 260). Другая цитата: "В науке уже давно проделана работа уточнения датировок действия "Евгения Онегина". Выяснено, что он, согласно указанию Пушкина, начинается зимой 1819 года и оканчивается весной 1825 года; Татьяна произносит свой монолог примерно в марте этого года, то есть за восемь с лишним месяцев до декабрьского восстания. Сроки близятся. Пройдет еще полгода, и Онегин придет на Сенатскую площадь" (там же, стр. 275, курсив мой. - Б. Б.). Г. Макогоненко плохо помнит книгу, на которую написал рецензию. А между тем своей концепцией "Евгения Онегина" он целиком обязан этой книге. Все его рассуждения об отношениях Онегина и Татьяны - вульгаризация мыслей Г. Гуковского". "В своей статье, на которую отвечает Г. Макогоненко, - пишет далее Б. Бурсов, - я защищал ту мысль, что, во-первых, Онегин не декабрист, а "лишний человек" и что на этом в общем сошлись Белинский, Герцен и Чернышевский: во-вторых, Татьяна, выйдя замуж за генерала, сохранила прежние свои духовные качества; в-третьих, драма жизни Онегина и Татьяны коренится не в том, что сначала он ее не понял, а потом она его не поняла, а в самой русской действительности той эпохи. Г. Макогоненко продолжает настаивать на том, что Онегин не был "лишним человеком". Он берет себе в союзники Белинского и Герцена. Обратимся пока к Герцену, поскольку Белинский действительно не называл Онегина "лишним человеком", о чем я уже писал в своей статье. Г. Макогоненко особенно подчеркивает мысль Герцена о преемственности между Онегиным и Чацким, которого считали декабристом. Ну и что же? Онегина-то он все-таки не причислял к декабристам. Он прямо говорил, что истинный герой 20-х годов - Чацкий, а не Онегин. Г. Макогоненко считает, что Герцен причислил Онегина к "лишним людям" по недоразумению, поскольку относил действие пушкинского романа к последекабристской эпохе. Г. Макогоненко так прямо и пишет: "...ведь мы-то хорошо знаем (на это в свое время не обратил внимания Герцен), что время действия в пушкинском романе иное, и обозначено оно точно (в этой точности стр. 119 -------------------------------------------------------------------------------- для Пушкина все дело!) - действие началось зимой 1819 года, кончилось весной 1825 года". Полно! Уж так ли недогадлив был Герцен?! Все дело в том, что для Г. Макогоненко важен только календарь событий, а для Герцена - мировосприятие Пушкина тех лет, когда писался роман, то есть последекабристской эпохи, Г. Макогоненко важно доказать, что Пушкин был вместе с декабристами, а Герцену - что поэт пошел дальше декабристов, что в "Евгении Онегине", в частности, он выразил дух новой эпохи. Вот слова Герцена: "Каждая песнь "Онегина", появлявшаяся после 1825 года, отличалась все большей глубиной. Первоначальный план поэта был непринужденным и безмятежным; он его наметил в другие времена (оказывается, знал все-таки Герцен, когда Пушкин начал писать свой, роман. - Б. Б.), поэта окружало тогда общество, которому нравился этот иронический, но доброжелательный и веселый смех. Первые песни "Онегина" весьма напоминают нам язвительный, но сердечный комизм Грибоедова. И слезы и смех - все переменилось" (Собр. соч., т. VII, М. 1956, стр. 224). По Г. Макогоненко, Пушкин в "Евгении Онегине" был простым летописцем времен минувших, а по Герцену - он решал в своем романе вопросы нового исторического момента. Для Герцена поэзия Пушкина "продолжала эпоху прошлую, наполнила мужественными звуками настоящее и посылала свой голос в далекое будущее". То, что Пушкин изобразил Онегина не как декабриста, а как "лишнего человека", было не его минусом, а его плюсом - в этом выразилось его глубокое понимание движения истории. Я писал в своей статье, что для Герцена "лишний человек" - термин, наполненный глубоким историческим и трагическим смыслом. Недаром Герцен говорил: "Мы все Онегины". Он не сказал ведь: "Мы все Чацкие". По всей видимости, будь на то у Пушкина возможность, он показал бы Онегина в кругу декабристов. Но это вовсе не доказывает, что Пушкин сделал бы своего героя декабристом. Весь облик его, как он дан в восьмой главе, противоречит облику декабриста. В Онегине Пушкин угадал тот тип передового человека, который станет характерным для последекабристской эпохи. А это и есть тип "лишнего человека". Поэтому Герцен и пишет, что истинным героем 20-х годов был Чацкий, а не Онегин. В Онегине, а не в Чацком Герцен видит все залоги героя русского романа. Хочу обратить внимание на то, что Г, Гуковский, приводя стихи, характеризующие чтение Онегина, оборвал цитату, можно сказать, на самом интересном месте: ...Прочел из наших кой-кого, Не отвергая ничего: И альманахи, и журналы, Где поученья нам твердят, Где нынче так меня бранят... Едва ли такое чтение можно назвать чтением "будущего декабриста". Уж слишком неразборчив был "декабрист" в выборе книг, да еще в преддверии восстания. стр. 120 -------------------------------------------------------------------------------- Белинский не назвал Онегина "лишним человеком", но отсутствие в его статьях этого термина ничего не доказывает. Он был теоретиком реализма, хотя ни разу не употребил этого термина. Здесь важно другое - его характеристика Онегина весьма близка к герценовской. Вся разница в том, что в отличие от Белинского Герцен связывает в одно целое литературные и политические характеристики. Г. Макогоненко приписывает мне понимание "лишнего человека" только в психологическом плане, утверждает, что я не вижу близости между Чацким и Онегиным, не замечаю разницы между Онегиным и Печориным. Между тем в моей статье недвусмысленно сказано: "Дело вовсе нельзя понимать так, что все "лишние люди" равны между собою. "Лишний человек" как личность, как характер изменялся вместе с изменением общественной жизни". Переходя к спорным вопросам, связанным с характеристикой образа Татьяны, Б. Бурсов пишет: "Мой оппонент утверждает, что в отношении Татьяны я спорю не с ним, а с Белинским. В таких случаях лучший способ разобраться в вопросе - это сопоставить одно мнение с другим. По Г. Макогоненко, Татьяна, став генеральшей, перестала быть, какой была прежде ("постепенное торжество княгини над Таней", "ее неизбежная нравственная гибель"). Нет, Белинский не союзник Г. Макогоненко в этом вопросе: "По наружности Татьяны можно было подумать, что она помирилась с жизнью ни на чем, от души поклонилась идолу суеты - и в таком случае, конечно, роль Онегина была бы очень смешна и жалка. Но в свете наружность никого и ни в чем не убеждает: там все слишком хорошо владеют искусством быть веселыми с достоинством в то время, как сердце разрывается от судорог. Онегин мог не без основания предполагать и то, что Татьяна внутренне осталась самой собою, и свет научил ее только искусству владеть собою и серьезнее смотреть на жизнь" (Полн. собр. соч., т. VII, М. 1955, стр. 467). У Белинского есть и другие суждения о Татьяне, он действительно признает, что известное влияние свет оказал на Татьяну. Г. Макогоненко ссылается на эти высказывания, умалчивая о главном". "Г. Макогоненко, - пишет затем Б. Бурсов, - укоряет меня за злоупотребление цитатами. Я не думаю, что в статье Г. Макогоненко меньше цитат, чем в моей, но не в этом сейчас дело. Как мне представляется, нет ничего зазорного в том, чтобы и путем привлечения цитат отстаивать мысль, которую считаешь справедливой. Итак, снова цитата - на этот раз из книги Г. Гуковского: "И если в первой части Онегин не понял любви Татьяны, если его монолог в четвертой главе говорит об отсутствии взаимного понимания героев, то такое же положение, только в обратном смысле, должно быть и в восьмой главе, в монологе Татьяны. В самом деле, опять между героями глубокое отсутствие взаимного понимания; но теперь уже она, Татьяна, не поняла любви Онегина" (стр. 271). По Г. Гуковскому, Татьяна, встретившись с Онегиным в Петербурге, не поняла его по той причине, что не знала о происшедших с ним изменениях; по Г. Макогоненко, она вообще была не способна понять его, так как "вступила на путь света, фальшивой жизни". Я не могу сказать, что вполне согласен с стр. 121 -------------------------------------------------------------------------------- Г. Гуковским, но в то же время я далек от того, чтобы отождествлять его позицию с позицией Г. Макогоненко. Наконец, последнее замечание. Приведя мои слова о том, что Белинский назвал Татьяну гениальной натурой и считал, что она никогда не порывала нитей живой связи с духовной жизнью народа, Г. Макогоненко пишет, что ничего подобного этому утверждению нет у Белинского. Между тем определение, данное Белинским Татьяне как гениальной натуре, хорошо известно каждому школьнику. Что же касается нитей, связывающих Татьяну с народом, то об этом Белинский нигде прямо не пишет, но в заключительной части статьи он дважды говорит о Татьяне как воплощении "сущности русской женщины". Могла ли она воплощать эту сущность, если бы не было подспудных связей ее с народной жизнью? Впрочем, Татьяна, как ее представляет Г. Макогоненко, ничего общего с основами народной жизни и не могла иметь". В заключение автор письма отмечает, что он остановился лишь на основных вопросах спора. "Если мне пришлось разобрать некоторые высказывания Г. Макогоненко, стоящие вне темы, - пишет Б. Бурсов, - то только затем, что бы показать, во-первых, что он все время уклоняется от разговора по существу, во-вторых, что эти его уклонения, как правило, представляют собою искажение реального положения вещей". Ю. Оксман в начале своего выступления отмечает своевременность происходящей дискуссии, которая выходит за рамки обычной полемики по специальным историко-литературным вопросам и тесно переплетается с широким кругом философско-этических и литературно-бытовых проблем, волнующих нашу молодежь, впервые приобщающуюся к Пушкину, нашу педагогическую мысль, преподавателей литературы средней и высшей школы и т. п. Г. Макогоненко справедливо отметил на страницах "Вопросов литературы", что "Евгению Онегину" долгое время не уделялось должного внимания ни в общей, ни в специальной литературе и что по сравнению с другими произведениями это наименее изученные страницы наследия Пушкина. По мнению Ю. Оксмана, этот парадоксальный "прорыв" в нашем пушкиноведении объясняется долгим отсутствием в научном обороте рукописей "Евгения Онегина", собирание и расшифровка которых потребовала десятков лет огромной работы, закончившейся лишь к 1937 году. Однако прошло уже около четверти века после выхода в свет академического издания "Евгения Онегина", а новых, хоть сколько-нибудь значительных работ об этом романе, основанных на новом материале, до сих пор не появилось. Мы не имеем ни одной монографии о "Евгении Онегине", хотя в самые последние годы было опубликовано несколько интересных специальных статей, освещающих те или иные детали творческой истории романа. Можно назвать работы С. Бонди и Д. Благого, страницы об "Онегине" в книгах Г. Гуковского, Б. Томашевского, А. Слонимского, недавнюю статью Н. Фатова в "Ученых записках Черновицкого университета". В N 2 журнала "Русская литература" (1960) напечатана очень тонкая и дельная работа И. Семенко "Эволюция Онегина (К спорам о пушкинском романе)". В происходящем споре, говорит Ю. Оксман, нас больше всего занимает представление обоих диспутантов о генетике и эволюции Онегина как стержневого образа романа и об исторической функции этого образа. В самом деле, задуман ли этот герой самого замечательного реалистического произведения стр. 122 -------------------------------------------------------------------------------- Пушкина как образ положительный, или нет? Подлинный ли он герой, или только "лишний человек", разоблаченный Татьяной, а затем и Писаревым и Достоевским? Проблема Онегина-декабриста, Онегина - передового человека 20-х годов наиболее остро была поставлена в нескольких выступлениях Г. Гуковского, не получивших развернутого отражения в его печатных работах, но широко известных по его публичным выступлениям в 1941 - 1948 годах. Утверждение тезиса о том, что Онегин - декабрист, который чуть-чуть не вышел на Сенатскую площадь, а если не вышел, то должен был выйти, если бы Пушкин вернулся к роману, - обозначило определенную веху если не в изучении "Онегина", то в суждениях и спорах о нем читателей романа. Однако исследователи, которые писали и пишут об "Онегине" по следам Г. Гуковского, обычно замалчивают или неправильно истолковывают основные документы, связанные с самим созданием романа. Анализируя пушкинские высказывания в его письмах о первой главе романа, Ю. Оксман отмечает, что Онегин был задуман поэтом как персонаж, близкий декабристам по своему воспитанию, настроениям, личным связям, общественно-политическому поведению, но все же не соединивший своей судьбы с делом освободительного движения. К числу прототипов Онегина не случайно ведь принадлежали теми или иными своими чертами такие люди, как Александр и Николай Раевские, кн. Вяземский, Г. Римский-Корсаков, Сергей Тургенев и др. Таковы были и многие деятели Союза благоденствия, поспешившие отказаться от революционной работы после первых же репрессий, обрушившихся на передовую интеллигенцию в 1821 - 1822 годах (Чаадаев, Мих. Орлов, Граббе и др.). Именно их имел прежде всего в виду и Рылеев, обращаясь в 1824 году в своем "Гражданине" к людям, колеблющимся, духовно близким к декабристам, но не желавшим связать с ними своего жизненного пути: Они раскаются, когда народ, восстав, Застанет их в объятьях праздной неги И, в бурном мятеже ища свободных прав, В них не найдет ни Брута, ни Риэги. Именно о герое такого типа Пушкин начал писать свой роман. Как же можно говорить, что Онегин был задуман как декабрист - положительный герой и своей эпохи, и большого реалистического романа?! Такая задача была совершенно неосуществима в условиях цензурно-полицейского режима середины 20-х годов, а Пушкин писал ведь не прокламации, а роман, рассчитанный на печать, на самое широкое легальное распространение. Проблема Онегин-декабрист, говорит далее Ю. Оксман, возникла в нашей литературе сравнительно недавно, в связи с расшифровкой десятой главы романа ("Властитель слабый и лукавый..."). Проблематика эта стала привлекать все чаще и чаще внимание исследователей в послереволюционные годы, и завершились эти работы концепцией Г. Гуковского, очень последовательной, яркой, талантливой, но аргументированной только эмоционально. Онегин был задуман как отрицательный герой (иначе ведь роман не мог рассчитывать на печать), но пока писался роман, совершились колоссальные стр. 123 -------------------------------------------------------------------------------- сдвиги в русской жизни, русской культуре, русской государственности. 14 декабря явилось вехой исторического процесса, порой такого генерального размежевания, какого не было со времен Петра. Декабристы пошли на каторгу, их вожди были повешены, политические и литературные идеи дискредитированы. Самая память о них вытравлялась всеми возможными мерами. В этих условиях коренным образом изменилась и функция Онегиных в русской культуре, в русской общественно-политической жизни. Онегин уцелел от погрома, так как он формально не связал себя с декабристами. Воспитанные с декабристами в одних и тех же условиях, под воздействием одинакового круга передовых идей, Онегины в условиях николаевской реакции получили новую общественную функцию, на этот раз, бесспорно, положительную и прогрессивную. Самим фактом своего существования, своим кругом идей и линией политического поведения они настолько выделялись из нового общества, воспитанного николаевским террором, что только на них сочувственно останавливалось внимание новых кадров передовой молодежи. Вспомним, с какой нежностью говорили об Онегиных Герцен и Огарев. Изменялось в этих условиях и отношение Пушкина к своему герою. Вот откуда эти нарастающие элементы сочувствия к Онегину в главах, написанных после 1826 года. Вот почему создается почва для тех концепций нашего времени, которые рассматривают Онегина как декабриста. Но по сути дела, говорит Ю. Оксман, вся концепция Онегина-декабриста не имеет права на существование, если понимать декабризм в том конкретно-историческом смысле, каким пользуются исследователи, обращаясь к этому кругу проблем. В заключение Ю. Оксман отмечает, что Б. Бурсов, своевременно и по существу правильно выступая против концепции Г. Гуковского и Г. Макогоненко об Онегине-декабристе, обращается не столько к фактам истории, сколько к литературе предмета. Между тем в исследовательской работе, особенно связанной с эпохой, которая так тщательно и хорошо изучена, по которой такое огромное количество первоисточников, нельзя ограничиваться выборочной "литературой предмета" в полемике с другими конкретно-историческими концепциями. И в этом слабая сторона выступления Б. Бурсова. В выступлениях Г. Макогоненко и Б. Бурсова, говорит У. Фохт, отсутствует одна существенная сторона, а именно то, что роман Пушкина очень тесно связан с его творчеством начала 20-х годов, с его лирикой, южными поэмами. Роман берется вне внутренней логики развития пушкинского творчества и вне логики общественного развития того времени. Декабристы и Пушкин понимали пассивность современного им Дворянского общества. Дело не в тех, кто отпадал от участия в декабристском движении, а в той общественной пассивности, которая в сущности была главным препятствием в росте декабристского движения. Это обстоятельство, сознававшееся и Пушкиным и декабристами, приводило их к разным выводам. Некоторые, наименее стойкие из околодекабристского окружения - Языков, Давыдов, Вяземский - при такой оценке сложившегося положения капитулировали. Другой ответ дали Рылеев и декабристы, которые утверждали, что, несмотря на неизбежную неудачу восстания, его надо осуществить во имя конечной по- стр. 124 -------------------------------------------------------------------------------- беды. Заметим, что этот вывод был исторически правилен, как отвечавший дальнейшему развитию общественного движения. Третью возможность, как известно, наметил Пушкин, который разделял с декабристами идею необходимости восстания, но вместе с тем осуществил в своем творчестве совсем иной путь. Пушкин довольно тяжело переживал сознание общественной пассивности. Его волновал вопрос о том, что же заставляет даже лучших людей из культурной общественной среды констатировать преждевременную старость души, откуда возникла эта преждевременная старость молодого поколения. "Онегин" был ответом на этот вопрос. И ответ дан так глубоко, что, может быть, до сих пор не осознана вся сложность решения Пушкиным этой проблемы. Поэт показывает не рядового представителя дворянской среды, а незаурядного человека. И это обнаруживается в середине первой же главы, когда Пушкин раскрывает в Онегине противоречия между его высокими устремлениями и практической бесплодностью, бездеятельностью или ложной деятельностью. По Пушкину, люди, лишенные необходимости дела, лишены и внутренней возможности этого дела. Этот закон, открытый Пушкиным в "Евгении Онегине", сохраняет свою силу последовательно для всех "лишних людей" - Печорина, Бельтова и других. Характеры будут меняться, другими станут идейные позиции у Лермонтова или Герцена, но в основе всех "лишних людей" будет лежать именно отсутствие внутренней возможности для активной деятельности, порожденное объективным положением этих характеров. Образ Онегина, говорит У. Фохт, выступает перед нами как образ глубоко Прогрессивного значения. Именно через раскрытие природы характера Онегина произведение в целом приобретает исключительную силу антикрепостнического протеста. У. Фохт останавливается далее на переоценке образов "лишних людей" в революционно-демократической литературе и критике, в условиях, когда "лишний человек" потерял свое прогрессивное значение и на историческую арену выступил настоящий деятель. По-другому показывает Чернышевский Рахметова, который порывает со своей средой и активно переходит на сторону борющегося крестьянства. Так надо понимать, учитывая развитие пушкинской мысли, начиная с 20-х годов, осуществление замысла романа "Евгений Онегин". Онегин - отнюдь не декабрист, это незаурядный представитель дворянства, сама пассивность которого была результатом объективной закономерности. Существенную ошибку совершает тот, кто пытается судить об Онегине по десятой главе романа. Ведь Пушкин не включил ее в окончательный текст, и ока может служить материалом лишь для истории произведения, но не для объективной оценки характера его героя. Спор, который возник об "Евгении Онегине", говорит Н. Степанов, действительно имеет большое принципиальное значение. За точками зрения оппонентов скрываются существенные расхождения в оценках. Г. Макогоненко вслед за Г. Гуковским стремится снять хрестоматийный глянец с образов пушкинского романа, однако делает он это слишком резкими и упрощенными средствами. Н. Степанов говорит, что не следует лишать Татьяну высокой патетической интонации; для того чтобы трагедия Онегина стала глубже и еще человеч- стр. 125 -------------------------------------------------------------------------------- нее, не нужно преуменьшать, снижать трагедии Татьяны. Говорить, что Татьяна вступила на фальшивый путь, конечно, совершенно несправедливо. Меня удивил еще один момент этого спора, говорит далее Н. Степанов. И Б. Бурсов и Г. Макогоненко в сущности совершенно игнорируют Белинского. Они цитируют Белинского только тогда, когда это им нужно для доказательства своей точки зрения, и совершенно опускают основополагающие оценки Белинского в отношении и Татьяны и Онегина. Но ведь Белинский в данном случае был не только историком литературы, но был почти современником романа, поэтому даже с точки зрения исторического ощущения его высказывания очень важны. По мнению оратора, обращение к Белинскому не к выгоде концепции Г. Макогоненко. Основной эпитет, который дает Белинский Онегину, - "Страдающий эгоист", эгоист поневоле. Это высказывание Белинского нельзя оставлять за бортом. Белинский далее пишет, что Татьяна не любит света. Удивительно, что Б. Бурсов не привел этой основной цитаты в своей статье. Но, даже независимо от цитаты, возьмем последнюю сцену, когда Татьяна дает ответ на письмо Онегина, когда она выступает как его судья. Г. Макогоненко считает, что Татьяна не имела права судить Онегина, что Татьяна вступила на путь фальшивых ощущений, светских приличий. Но заключительная сцена романа говорит о большой трагедии, и Белинский не зря сравнивает ее с античной трагедией. Именно в этой сцене окончательно обнаружилась необходимость полного возрождения Онегина и величие и трагизм Татьяны. Было бы несколько странно, говорит Я. Эльсберг, если бы столько ученых собрались здесь только по поводу полемики Б. Бурсова и Г. Макогонеко. Но все дело в том, что в выступлении Г. Макогоненко сказалась тенденция к модернизации литературы прошлого, В свое время Г. Гуковский, крупный ученый, пытался модернизировать представление об Онегине, - Онегин у него становился декабристом. Надо отметить, что в статье Г. Макогоненко этого нет. Он не считает Онегина декабристом, - но тенденция к этому у него намечена достаточно отчетливо. Между тем можно говорить о пушкинском замысле показать Онегина декабристом, но в самом романе Онегина как будущего декабриста, безусловно, нет. С точки зрения Г. Гуковского, пушкинское "я" к концу романа в противоположность Онегину приобретает черты ущербности. Это серьезная ошибка. Я. Эльсберг считает, что Г. Макогоненко неправ в оценке "лишних людей" 40-х годов. Опасность стать "лишними" действительно была у лучших людей того времени, однако ни Герцен, ни Огарев не были "лишними людьми", так что сама постановка этого вопроса у Г. Макогоненко неправильна. Далее Я. Эльсберг говорит, что он не может согласиться с У. Фохтом, когда в статье "Историко-литературная наука и литературная критика" ("Вопросы литературы", 1960, N 3) он утверждает, что трактовка "Евгения Онегина", предложенная Г. Макогоненко, развивает точку зрения Г. Гуковского и отчасти Б. Мейлаха. Взгляды Б. Мейлаха, изложенные им в книге "Пушкин и его эпоха", вовсе не такого характера, чтобы их можно было связывать с концепцией Г. Гуковского и Г. Макогоненко. Легко убедиться, что Б. Мейлах отнюдь не стоит на позиции этих исследователей. Утверждение У. Фохта не имеет под собой никаких реальных оснований. стр. 126 -------------------------------------------------------------------------------- А. Дементьев отмечает, что в научной литературе и особенно в школьном преподавании до сих пор дает себя знать упрощенное отношение к Онегину и всему пушкинскому роману; поэтому для выступления Г. Макогоненко имелись серьезные основания. В том, что Б. Бурсов в своем ответе не отметил этой стороны дела, сказалась известная субъективность его позиции. Однако точка зрения Б. Бурсова, без некоторых излишеств, в общем представляется более убедительной, чем точка зрения Г. Макогоненко. С концепцией Г. Макогоненко о том, что Онегин - не "лишний человек", согласиться нельзя. После поражения декабризма действительно создались условия для развития типа "лишнего человека", но значит ли это, что до декабря 1825 года для этого не было предпосылок? Не следует преуменьшать значения происходящей дискуссии. У молодежи, в школе до сих пор вызывают большие волнения споры вокруг образов романа, а если это волнует школу, волнует молодежь, то, значит, волнует и нас. В наших суждениях обязательно должна присутствовать воспитательная, этическая точка зрения. Было бы неправильно по-писаревски принижать Онегина, потому что это вовсе не соответствует содержанию и замыслу романа; с другой стороны, нельзя также поднимать, идеализировать его - это опять-таки не отвечает ни смыслу романа, ни задачам воспитания. Онеги" вовсе не является идеалом с точки зрения морально-этических требований. Точно так же не следует развенчивать Татьяну, как это делает Г. Макогоненко, но вместе с тем нельзя трактовать Татьяну в духе Достоевского и забывать ее драму. Философия Татьяны - вовсе не идеал, если вспомнить слова Белинского о том, что семейные отношения, не освященные чувством любви, безнравственны. Судьба Татьяны трагична, и об этом также нужно говорить в полную силу. М. Поляков резко оценивает тон статьи Б. Брусова, считая его недопустимым при деловом обсуждении научных вопросов. Что касается существа дела, то, по мнению М. Полякова, весь разговор о Татьяне и Онегине следует вести с позиции жанра интеллектуального романа, совершенно нового тогда для мировой и русской литературы. Не случаен интерес Пушкина к Стендалю, как не случайно и некоторое сродство душ у героев при всех их национальных различиях. Перед нами - интеллектуальный роман, перед нами - трагедия мысли людей 20-х годов. Мы же часто судим о произведениях русской литературы XIX века вовсе не с точки зрения объективного анализа их места в истории. Мы ведем спор, опираясь на высказывания Белинского, Герцена, забывая о том, что Белинский и Герцен могли менять свои точки зрения. Я не могу согласиться с Б. Бурсовым, говорит М. Поляков, в части оценки Белинского. Б. Бурсов слишком легко применяет различные цитаты из Белинского в соответствии со своей точкой зрения. Мне кажется, что прав Г. Макогоненко, утверждающий, что это роман о нравственной гибели лучших людей 20-х годов, - кстати сказать, о нравственном падении в силу исторических обстоятельств писал и Белинский. Прав Г. Макогоненко и в том, что нельзя Онегина ставить ниже Татьяны. Я не касаюсь вопроса о том, был ли Онегин декабристом, или нет. Но центр романа составляет интеллектуальная жизнь Онегина, а не жизнь Татьяны. Трагедия Татьяны - это отзвук трагедии Онегина, трагедии людей, ищущих стр. 127 -------------------------------------------------------------------------------- выхода, более высокой нравственной и моральной основы и гибнущих ввиду невозможности осуществить эти нравственные принципы. Проблема "лишних людей", говорит далее оратор, проблема историческая, которая возникает не после разгрома декабризма, а именно в условиях середины 30 - 40-х годов. Белинский не мог смотреть на "лишнего человека" так, как смотрел Добролюбов. Рисуя эстетический и психологический облик "лишних людей", он называл их романтиками жизни. Кто относился им к романтикам жизни? Это Адуев, а не Бельтов, - у Бельтова он не увидел сходства с Адуевым. У Бельтова была еще вера в возможность дела, была вера, что люди из интеллигенции и есть жизненная среда для осуществления новых идей. Б. Бялик начинает свое выступление с указания на то, что взгляды на пушкинский роман и его героев, изложенные в статье Г. Макогоненко, тесно связаны с концепцией Г. Гуковского. Об этой концепции, безусловно, стоило напомнить - в ней есть много интересного и ценного. Серьезного внимания заслуживают, в частности, соображения Г. Гуковского о трагической ошибке Татьяны, не увидевшей происшедших в Онегине перемен. При всем том нет никакой необходимости "развенчивать" Татьяну и брать под сомнение выражение Пушкина: "Татьяны милый идеал". Полемизируя с А. Дементьевым, Б. Бялик говорит, что было бы ошибкой отказываться видеть идеал в положительных образах литературы прошлого на том основании, что они не вполне совпадают с нашим марксистско-ленинским идеалом. Таких "совпадений", естественно, не могло быть, но тем не менее в литературе прошлого были идеалы, не потускневшие и в наших глазах, были образы, продолжающие и для нас играть роль вдохновляющих примеров. К тому же в реалистической литературе носителями идеалов являются живые люди, со сложными характерами и сложными судьбами, и сами идеалы выступают здесь не в готовом виде, а в процессе трудных, порою мучительных исканий истины. Вот почему, даже признавая ошибку Татьяны, не следует стараться разрушить тот ореол, которым окружен в сознании миллионов людей ее образ - один из самых обаятельных и любимых образов русской и мировой литературы. Переходя к спорам о герое пушкинского романа, Б. Бялик не соглашается с теми, кто утверждает, что Онегин был и остался "лишним человеком". Онегин переживает сложную эволюцию, в нем происходит глубокий духовный перелом. Но эволюция эта заключается не в том, что он перестает быть "лишним человеком", а в том, что он им становится. Для Онегина это было шагом вперед в духовном развитии, ибо означало конфликт с дворянской средой. Другое дело, что для превращения в декабриста от Онегина требовалось новое духовное развитие, новый перелом, еще более глубокий, чем прежний. Но и эта возможность не была для него исключена. Разве нам не известны декабристы, которые до вступления на путь революционной борьбы были типичными "лишними людьми"? Б. Бялик говорит, что ему кажется полезной эта дискуссия, побудившая снова задуматься над судьбами Онегина и Татьяны, над историей их отношений, над сюжетом, который был позднее многократно повторен, хотя и по-новому, на новой основе, в ряде выдающихся произведений русской литературы Здесь заложен ключ к решению многих историко-литературных проблем. стр. 128 -------------------------------------------------------------------------------- При истолковании романа "Евгений Онегин", говорит Д. Благой, надо исходить не из оценок кого бы то ни было, сколь бы глубоки они ни были, а из текста самого произведения. Ю. Оксман здесь отмечал, что только сравнительно недавно появился большой том, в котором собраны черновики романа, и только теперь, после появления этого тома, оказалось возможным по-настоящему глубоко проникнуть в это произведение. Справедливо, что запечатленные в этом томе черновики, беловые редакции, вся колоссальная работа Пушкина над романом позволяют восстановить процесс этой работы, многое проясняют в окончательном тексте романа. Но вместе с тем нельзя замыслом Пушкина подменять то, что выкристаллизовалось как получившее под пером поэта окончательный вид целостное художественное произведение, которое имело и свою судьбу, и свое влияние на развитие литературы и культуры вообще. Привлекать материалы рабочих тетрадей Пушкина важно и интересно, но исходить все-таки надо из окончательного текста. И мне представляется, что в значительной степени тот спор, который происходит между Г. Макогоненко и Б. Бурсовым, коренится именно в этом. Если рассматривать "Евгения Онегина" в составе восьми опубликованных глав, то та традиция, которую поддерживает и защищает Б. Бурсов, представляется традицией правильной и вполне обоснованной. Онегин является типом "лишнего человека". У Герцена, которому очень близка была эта тема и который ощущал непосредственную близость к себе образа Онегина, есть очень хорошее и емкое определение того, что такое "лишний человек" и что его создало. Это явление возникло задолго до 30 - 40-х годов, возникло до разгрома декабристов. Разве кроме Онегина и до Онегина в русской действительности не было "лишних людей", которые были неудовлетворены жизнью того общества, в котором они вынуждены были жить? Традиция, которая относит Онегина к "лишним людям", - традиция правильная, и здесь не надо ничего огрублять и упрощать. Отказаться от этой традиции нельзя. Еще более прав Б. Бурсов в отношении образа Татьяны. "Милым идеалом" Татьяна для Пушкина не перестает быть и в восьмой главе, где описано ее появление на светском рауте. Онегин влюбился именно в эту "светскую" Татьяну. Будучи вынуждена войти в эту роль, она сумела не только сохранить свое достоинство, свою независимость, но и заставила "свет" уважать в ней и то и другое. Вместе с тем если не следует подменять пушкинским замыслом' его осуществление, то именно в отношении "Евгения Онегина" никак нельзя игнорировать этот замысел. Роман создавался совсем в особых условиях, уже первые главы писались с оглядкой на цензуру, и тема декабризма Пушкиным не могла быть сколько-нибудь прямо развернута. О том, почему не была написана десятая глава, можно строить разные предположения, даже помимо соображений цензурно-политического порядка. Скажем, Онегин не подходил под ту роль, которая ему отводилась в этой главе. Ведь в ней должен был как-то продолжаться и развиваться сюжет. Говоря о возможном дальнейшем развитии образа Онегина, Д. Благой отмечает, что в герое романа действительно происходит переворот под влиянием нахлынувшего на него "омолодившего" его чувства. Белинский законно ставит вопрос о стр. 129 -------------------------------------------------------------------------------- возможности двух путей для Онегина восьмой главы, Однако, несмотря на свое душевное перерождение, Онегин все же остается в романе образом "лишнего человека". И то, что Онегин не стал декабристом, придало ему тем большую типичность: это-то и сделало Онегина характерным не только для 20-х годов, но и для всей эпохи дворянской революционности, сделало родоначальником всех "лишних людей" в истории русского романа. Но в неосуществленном замысле поэта, безусловно, могло быть и нечто другое. В конце обсуждения выступил Г. Макогоненко. В нашей научной литературе о Пушкине, говорит он, существуют два, с отдельными отклонениями, противоположные мнения о романе "Евгений Онегин". Одно - идущее от Белинского с пониманием Онегина как важного общественного типа определенной исторической эпохи, эпохи подготовки декабризма. Эту точку зрения развивает не только Г. Гукевский, но и С. Бонди и некоторые другие ученые. Они же признают изменение убеждений Онегина под влиянием жизненного опыта и политических событий середины 20-х годов. Они решительно возражают против сведения романа к суду над Онегиным на основании знаменитой "отповеди" Татьяны. Разделяя точку зрения этих исследователей, я утверждаю, что роман дает все основания говорить о драме двух героев - Татьяны и Онегина. И есть другая точка зрения на главных героев романа, в каких-то своих чертах восходящая к Писареву и Достоевскому. Она несправедлива, потому что отрицает эволюцию, возрождение Онегина и вопреки содержанию сводит смысл романа к суду Татьяны над опустошенным и бездеятельным Онегиным. Мне хотелось, чтобы в итоге нашей дискуссии пушкиноведение, более не замалчивая существования разноречивых оценок "Евгения Онегина", решительно и навсегда отказалось бы от писаревской нигилистической оценки главных героев романа и прежде всего Онегина, от некоего догматизма характеристик. Д. Благой говорил, что при выяснении вопроса об эволюции Онегина недопустимо подменять планами автора реальное содержание произведения Что ж, это справедливо. Но у нас есть примеры недооценки и того, что вошло в роман, что имеется в последней, восьмой главе. По мнению Г. Макогоненко, в ряде работ литературоведов - Б. Мейлаха, А. Слонимского и других - до сих пор встречается недооценка письма Онегина к Татьяне. Как известно, Пушкин в начале не собирался писать письма, оттого его и не было в беловом списке завершенного осенью 1830 года романа в варианте восьми глав. Но завершив работу, Пушкин не напечатал последние главы. Это оказалось возможным сделать только после того, как в октябре 1831 года было написано письмо Онегина. Только включив письмо в роман, Пушкин обрел уверенность, что его замысел будет понят. Действительно, после того, как мы узнали содержание письма, вовсе не надо привлекать десятую главу романа, чтобы увидеть и понять смысл идейного развития главного героя. Доказательство возрождения Онегина через любовь существует в самом тексте "Евгения Онегина", в письме его героя. Это письмо - факт нового, глубокого человеческого понимания любви, - она нужна Онегину, в Татьяне он увидел не княгиню, не жену генерала, он увидел человека, духовно близкого и необходимого ему. Письмо показывает, на какую высоту нравственной жизни поднялся Онегин. Глубокое содержание стр. 130 -------------------------------------------------------------------------------- и значение письма для понимания истинной трагедийности положения двух героев вскрыли в своих работах С. Бонди и Г. Гуковский. Но существуют и другие мнения, которые не могут не встревожить и не опечалить. В своей последней книге "Мастерство Пушкина" А. Слонимский использует письмо как неопровержимую улику преступно-безнравственных желаний Онегина, который неисправим: "Нет, он не привык думать о других, и его не заботит, что принесет Татьяне связь с ним". Онегин, считает А. Слонимский, дошел до последней грани нравственного падения, когда "мог предположить, что Татьяна с ее гордым достоинством и чистой душой согласится стать его любовницей, вместе с ним обманывать мужа, сделаться предметом пересудов". А. Слонимский даже на мгновение не может допустить, что чувство Онегина благородно. Он заявляет: "Что, собственно, он предлагает ей? В его письме ни слова о разводе, о новой семье, о бегстве за границу". Значит, напиши Пушкин письмо, в котором бы Онегин изложил свой план побега за границу, продемонстрируй практичность ума человека, умеющего улаживать трудные житейские дела, - и Онегин был бы прощен и признан нравственно цельным человеком, который умеет заботиться и думать о других! Отмечая плодотворность состоявшегося обмена мнений, Г. Макогоненко призывает к дальнейшему углубленному изучению всего круга проблем, поставленных в ходе дискуссии. Старейший советский пушкинист А. Слонимский, который не смог принять участия в обсуждении, прислал в редакцию журнала письмо. А. Слонимский считает, что Г. Макогоненко и Б. Бурсов напрасно злоупотребляют цитатами и уличают друг друга в скрытой полемике против Белинского, Герцена и т. д. "Исследователь, - пишет автор, - должен сам приходить к известному выводу на основании анализа материала". По мнению А. Слонимского, Г. Макогоненко, хотя и осторожно, двигает Онегина к декабристам. Ссылаясь на неясное показание Юзефовича, Г. Макогоненко пишет, что "по первоначальному замыслу" Онегин будто бы должен был в финале, после неудачи с Татьяной, стать декабристом. Между тем этот разговор с Пушкиным происходил в 1829 году, еще до напечатания седьмой главы, и слова Пушкина относились скорее всего к "путешествию" Онегина и к встрече его с сосланными декабристами на Кавказе, то есть к первоначальной восьмой главе. Никаких предпосылок онегинского "декабризма" в романе нет. Мало того, те декабристские черты, какие имелись, например, в черновике второй главы, последовательно устраняются из характеристики Онегина. А. Слонимский далее пишет об ошибочной оценке Татьяны у Белинского. Для этой пристрастной оценки были свои исторические и субъективные причины: жоржсандизм, идея свободной любви и женской эмансипации, гегелевская философия брака; отсюда страстное отрицание "пресловутой Татьяны, этой смеси деревенской мечтательности с городским благоразумием", отсюда же и характеристика мужа Татьяны, подавшая повод Достоевскому заговорить об "обесчещенных сединах". "Вопрос о муже Татьяны, образ которого еле намечен в романе, имеет существенное значение. Так или иначе это человек дела: Мой муж в сраженьях изувечен... стр. 131 -------------------------------------------------------------------------------- Это ближе к биографиям декабристов, и не было бы ничего странного, если бы он, а не Онегин попал в число декабристов (как кн. Волконский), а Татьяна, затаив любовь к Онегину, пошла бы за мужем в Сибирь по чувству долга (как кн. М. Н. Волконская). И как-то странно звучат слова Г. Макогоненко о том, что Татьяна чего-то "не поняла" в письме Онегина. Она все "поняла" - "поняла" больше, чем сам Онегин, когда писал письмо: Ей внятно все... Преимущество Татьяны в том, что она насквозь видит Онегина, а Онегин так и не научился понимать ее, если полагает, что она может уступить его мольбам и согласиться на любовную интригу и обман мужа. Вот эта нравственная слепота Онегина и оскорбляет ее. Оттого-то она и называет его страсть "обидною". Первоначально монолог Татьяны кончался резкой и суровой отповедью: Подите... полно. - Я молчу - Я вас и видеть не хочу! И потом только на отдельных листках были добавлены последние две строфы, раскрывающие чувства Татьяны. Ни в коем случае нельзя говорить, что "большой свет" Хоть в малейшей степени повлиял на Татьяну. Он только научил ее "властвовать собою" (как рекомендовал ей раньше сам Онегин), соблюдая высшую душевную гордость. Кюхельбекер говорил, что в речах Татьяны услышал знакомый ему с ранних лет голос самого Пушкина и что во всей восьмой главе "везде заметно чувство, каким преисполнен поэт, хотя он, подобно своей Татьяне, и не хочет, чтобы об этом чувстве знал свет". При этих условиях говорить о какой-то перемене в Татьяне под влиянием светской среды не приходится. Она осталась прежней "бедной Таней", "простой девой с мечтами, сердцем прежних дней". Литературоведам, пишет в заключение А. Слонимский, "надо прежде всего смотреть внутрь произведения, исследовать все детали, потому что в истинном художественном произведении говорит всякая мелочь". Обсуждение статей Б. Бурсова и Г. Макогоненко показало значительность поставленных вопросов; состоявшийся деловой научный разговор, несомненно, будет способствовать решению важных задач, стоящих перед исследователями как пушкинского романа, так и общей проблемы генезиса "лишних людей" в русской литературе. Дискуссия помогла уяснению сущности спора в пушкиноведении между различными толкованиями идейного содержания и центральных образов "Евгения Онегина", наметила те пути научного анализа произведения и вытекающих из него вопросов, которые приведут исследователей к их всесторонней и объективной оценке. Редакция журнала предполагает в дальнейшем вновь обратиться к вопросу о "лишних людях" в связи с проблемой положительного героя в русской литературе XIX века. стр. 132

Опубликовано 27 января 2011 года

Изображение к публикации:

Полная версия публикации №1296128575 →

© Portalus.ru

Главная → ПЕДАГОГИКА ШКОЛЬНАЯ → ОБСУЖДЕНИЕ СТАТЕЙ Б. БУРСОВА И Г. МАКОГОНЕНКО В ИМЛИ имени А. М. ГОРЬКОГО

При перепечатке индексируемая активная ссылка на PORTALUS.RU обязательна!

Проект для детей старше 12 лет