PORTALUS.RU → ПЕДАГОГИКА ШКОЛЬНАЯ → ПОВОРОТ В МИРОВОЗЗРЕНИИ ТОМАСА МАННА → Версия для печати

Постоянный адрес публикации (для научного и интернет-цитирования)

По общепринятым международным научным стандартам и по ГОСТу РФ 2003 г. (ГОСТ 7.1-2003, "Библиографическая запись")

ПОВОРОТ В МИРОВОЗЗРЕНИИ ТОМАСА МАННА [Электронный ресурс]: электрон. данные. - Москва: Научная цифровая библиотека PORTALUS.RU, 27 января 2011. - Режим доступа: https://portalus.ru/modules/shkola/rus_readme.php?subaction=showfull&id=1296125173&archive=008&start_from=&ucat=& (свободный доступ). – Дата доступа: 23.08.2026.

По ГОСТу РФ 2008 г. (ГОСТ 7.0.5—2008, "Библиографическая ссылка")

ПОВОРОТ В МИРОВОЗЗРЕНИИ ТОМАСА МАННА // Москва: Научная цифровая библиотека PORTALUS.RU. Дата обновления: 27 января 2011. URL: https://portalus.ru/modules/shkola/rus_readme.php?subaction=showfull&id=1296125173&archive=008&start_from=&ucat=& (дата обращения: 23.08.2026).

публикация №1296125173, версия для печати

ПОВОРОТ В МИРОВОЗЗРЕНИИ ТОМАСА МАННА

Дата публикации: 27 января 2011
Публикатор: genderrr
Рубрика: ПЕДАГОГИКА ШКОЛЬНАЯ →
Номер публикации: №1296125173 / Жалобы? Ошибка? Выделите проблемный текст и нажмите CTRL+ENTER!

Всякий, кто сопоставит взгляды Томаса Манна в начале и в конце его творческого пути, будет поражен громадностью духовной работы, проделанной писателем, нарастающей энергией его движения к истине, изобилием фактов и идей, находившихся при этом в процессе непрерывного пересмотра. Бесстрашная готовность учиться у истории, отказываясь от самых задушевных своих убеждений, снова и снова перерабатывая добытое в муках и трудах мировоззрение, внушает чувство глубокого уважения, а в конце концов и чувство искренней привязанности к художнику. В настоящей статье1 речь пойдет о большой перестройке миропонимания Томаса Манна, связанной с поражением Германии в войне 1914 - 1918 годов, созданием германской республики и началом эпохи, которую писатель назвал "мировой революцией". Эта перемена во взглядах оказала решающее влияние на формы искусства Томаса Манна, приведя его от "Будденброков" к "Волшебной горе". "Будденброки" обычно называют социальным романом и сравнивают с "романами поколений", подобными "Саге о Форсайтах" -------------------------------------------------------------------------------- 1 В N 2 "Вопросов литературы" за этот год была напечатана моя статья "Интеллектуальный роман Томаса Манна". стр. 98 -------------------------------------------------------------------------------- Голсуорси или "Семье Тибо" Роже Мартен дю Гара. Но при этом важно учесть и то, что принципиально отделяет роман Томаса Манна от других произведений такого рода. "Романы поколений", двигаясь к своему концу, все более расширяются до романов социально-политических. В "Будденброках" содержание к концу до предела сужается и упирается в герметически замкнутый эстетический мирок. Мартен дю Гар, Голсуорси и другие реалисты XX века, изображая духовное вырождение и упадок в буржуазном мире, относятся к этим явлениям только отрицательно. Томас Манн, констатируя явления упадка и оскудения жизненных сил, вместе с тем считает их в чем-то существенном движением к более высокой человечности. Большие социальные романы XX века могут быть справедливо названы "вырезами" из истории; они выводят к тому, что произойдет дальше, допускают продолжение. В "Будденброках" изучаемый процесс доходит до своего логического конца, исчерпывается, исключает всякое развитие в данной плоскости; смерть ставит не только физическую, но также историческую точку. В начале 20-х годов Томас Манн прорвал тесные границы эстетического и консервативно-психологического отношения к человеку. Выход к новому политическому пониманию путей современного человека оказался для него связанным с развитием от романа социально-бытового к роману идеологическому. Новой творческой задачей Томаса Манна становится - в какой-то мере возместить своим искусством недостаточность демократических традиций в немецкой истории, пересмотреть идеологическое и психологическое "снаряжение" гражданина германской республики и, проведя его через неизбежный духовный кризис, проложить для него дорогу к гуманистическим и демократическим воззрениям. 1 В молодости Томас Манн испытал сильное влияние идеологии, которую по справедливости и вполне объективно следует назвать реакционной. Эта идеология скрестилась в сознании писателя с лучшими и глубоко им прочувствованными традициями классической немецкой культуры. Дело шло не о заблуждениях незрелого юнца. Замкнутый в мертвый круг эпохи, которую он сам назвал "буржуазно-эстетической", ясно ощутивший ужас умирания своего класса, Томас Манн воспринял философию "воли" Шопенгауэра - Ницше как "прорыв", как опору для силы и деятельности. Вспомним Ганно Будденброка, душевно хрупкого и отчаявшегося, отдавшегося красоте, пожирающей без остатка его мужество, - представим себе, что этот Ганно Будденброк дожил до юности и в один прекрасный день прочитал книги Ницше. Разве он, подобно Т. Манну, не стр. 99 -------------------------------------------------------------------------------- воспринял бы энергию этих книг и якобы содержащееся в них жизнеутверждение как призыв к внутреннему возрождению? В этот момент сложился главный конфликт и, так сказать, сюжет весьма драматической идейной истории писателя. Т. Манн с отзывчивостью великого художника почувствовал упадок социального мира, к которому принадлежал по традициям, воспоминаниям и воспитанию, но он искал выхода и спасения внутри буржуазной идеологии, у духовных защитников гибнущего общества. Так он попался в ловушку, - если употребить его собственное выражение, - "реакции как революции". Последний тупик он принял за выход, декадентство, соответствующее грубости и насилию империализма, принял за преодоление декадентства, изменение формы принял за изменение сути. Т. Манн пытался совместить в своем мировоззрении реакционную идеологию с гуманизмом, шопенгауэровский "психоанализ" с критическим реализмом, Ницше с Шиллером. Дальнейшее духовное развитие писателя обнаружило всю безнадежность этой попытки. Как же уложились вместе столь несовместимые идеи? Т. Манн неоднократно рассказывал, как в юности "Наткнулся" на сочинения Шопенгауэра и читал их "денно и нощно, как читают только один раз в жизни". Очень важно, что для него Шопенгауэр и Ницше не были только философами, они были еще и оригинальными художниками, прокладывателями новых путей в современном искусстве. Главное философское сочинение Шопенгауэра "Мир как воля и представление" Т. Манн называл Ideenroman- "романом идей", и считал, что в этом трактате-романе осуществился синтез науки с искусством. Художественность является здесь не красноречивой формой, облекающей логически строгое и научное доказательство, нет, - она касается самого способа доказательства и развития мыслей. Идеи играют здесь ту же роль, какую играют мотивы в симфонии. Иначе говоря, главным является в них не теоретическое, а психологическое содержание. Сочетав определенным способом идеи современного человека, трактат-роман рассказывает этим способом о необычайно сложном душевном мире современной личности. Под формой метафизики скрывается психологическая "механика". Поскольку философия сливается с психологией, постольку и понятия становятся психологическими символами. Поэтому Т. Манн заранее объявляет, что его весьма мало интересует догматическое содержание шопенгауэровской философской системы, а главным в ней он считает изображение сокровеннейших душевных процессов. Точно так же подходит Т. Манн и к учению Ницше, которого он называет одним из величайших лириков и психологов немецкой поэзии. Его сочинения Манн характеризует как "упоенно-романтическую поэму" и старается попросту игнорировать демон- стр. 100 -------------------------------------------------------------------------------- стративный эгоизм "догматического" ницшеанства, его жестокое презрение к рядовым людям и восхищение "белокурой бестией". Манн серьезно предполагал, что у него хватит сил утвердить в человеческой культуре образ Ницше как страдающего психолога "самопреодоления", прорвавшегося от христиански-аскетического страха к беспечной радости, от бесхарактерной односторонности к завершенной полноте личности. Важнейшим подтверждением своего истолкования Шопенгауэра и Ницше Т. Манн считал тот факт, что влиятельнейший психолог XX века на Западе Фрейд в своих учениях фактически воспроизвел все их основные идеи. Это совпадение казалось Т. Манну настолько многозначительным (и в этом мы готовы полностью с ним согласиться), что он прямо причислял Фрейда к идеологическому движению, духовным отцом которого был Шопенгауэр. "Разве не является описание "оно" и "я" у Фрейда, похожее до мельчайших подробностей на описание "воли" и "интеллекта" у Шопенгауэра, переводом шопенгауэровской метафизики на язык психологии?" (курсив наш. - В. Д.)1. Меткое замечание Т. Манна особенно поучительно для тех людей, которые отвергают декадентскую философию Шопенгауэра и вместе с тем носятся с ее фрейдовским "переводом"2. Так и сформировал Т. Манн представление о психологической школе Шопенгауэра - Ницше - Фрейда. Что же открылось писателю в учении, которое он часто называл "новой наукой"? Это учение, по мнению Т. Манна, противостоит рационалистическому пониманию человека. Просветители считали все исконные начала человеческой природы силами благостными, чистыми и - в конце концов - разумными. Во всем дурном виноваты внешние условия, а сама человеческая натура не виновата ни в чем и не несет ни малейшей ответственности за царящее в мире зло: она сохраняет свою первозданно-наивную прелесть под всеми наслоениями. В самом существе своем страсти и разум едины и способны объединяться в прекраснейшую и ясную гармонию. Такой взгляд, при всей его нравственной привлекательности, кажется Манну поверхностным и плоским: взгляд этот находит- -------------------------------------------------------------------------------- 1 Th. Mann, Gesammelte Werke, Bd. 10, II, S. 508. 2 Фрейд и сам признает: "То, что этот мыслитель (Шопенгауэр. - В. Д.) говорит о сопротивлении (противодействии) какому-либо мучительному явлению действительности, настолько совпадает с содержанием моего понятия о вытеснении, что только благодаря моей неначитанности я имел возможность сделать это оригинальное открытие". Точно так же обстоит дело и с главным понятием фрейдовской психологии - бессознательностью душевных процессов: "Можно указать на знаменитых философов как на предшественников, прежде всего на великого мыслителя Schopenhauer'a, бессознательную "волю" которого в психоанализе можно отождествить с душевными влечениями. Кстати, это тот же мыслитель, который в незабываемых по силе словах напоминал людям о все еще недостаточно оцененном значении их сексуальных стремлений" (З. Фрейд, Основные психологические теории в психоанализе, М. - Пб. 1923, стр. 198). стр. 101 -------------------------------------------------------------------------------- ся в кричащем противоречии с действительной историей человека и в особенности с его историей после французской революции, политически и экономически раскрепостившей превознесенную просветителями человеческую природу. "Веселого прогресса" не получилось, а количество зла и подлости на нашей земле нисколько не уменьшилось. Поэтому даже в своем романе "Волшебная гора" Т. Манн рисует перенесенного в XX век "классика" Сеттембрини с "дружественной иронией". В своем благородном прекраснодушии Сеттембрини не хочет видеть сокрытой в человеке греховной тайны и представляет себе духовное возвышение человека попросту - по рационалистической прямой. Для нас, утверждает Т. Манн, несмотря на многотысячелетний исторический опыт, "человек" продолжает оставаться великой тайной, и тем и важна "новая наука", что сумела заглянуть в ее темные глубины. Писатель готов принять часто применяемое к теориям Шопенгауэра - Фрейда название; "глубинная психология". Наше сознание освещает только верхний этаж, только меньшую часть душевной жизни человека. За пределами этой непосредственно наблюдаемой сферы, этого видимого психологического горизонта помещается гораздо более обширная и решающая по важности область скрытого, бессознательного, инстинктивного, царство слепой "воли", смутных влечений. Там, в черном погребе души, залегли и "бушуют в тюрьме". (Шопенгауэр) жестокие аффекты не знающего удержу, сливающегося с нашей плотью эгоизма; там заключено первоначальное зло и первородный грех человеческой природы. Шопенгауэр писал о "неморальности" нашей воли, которая "всегда эгоистична". "Не может быть, - говорил он, - такой этики, которая могла бы изменить и улучшить саму волю... Познание никогда не определяет самой воли, т. е. основного характера наших желаний"1. Лишь во сне, гипнозе или болезни мы соприкасаемся с подспудным миром бессознательного, и все же бессознательное непрерывно влияет на светлую зону нашего самосознания, доставляя мотивы, скрыто управляющие деятельностью нашего интеллекта. В подавляющем большинстве случаев ум является простым слугой бессознательной воли и тем более покорным слугой, чем меньше он отдает себе отчет в своей зависимости, чем самодовольнее переодевает тайные приказы инстинкта в костюм идеальных побуждений. "Воля приказывает своему рабу - интеллекту"2. Именно внимание к "ночному", болезненному, иррациональному, интуитивному, "дьявольскому" в человеке Т. Манн признает главным достижением новой школы - расширением объема пси- -------------------------------------------------------------------------------- 1 А. Шопенгауэр, Мир как воля и представление, т. II, СПб. 1893, стр. 269. 2 Там же, стр. 261. стр. 102 -------------------------------------------------------------------------------- хологического мира до его действительных границ. Не видеть гадов зла, живущих в человеческой душе, значит, по его мнению, закрывать глаза на главную опасность. Возвышенный самообман вернее всего делает наш разум игрушкой темных влечений. Пучок лучей, брошенный в мрачные глубины души, освещающий все скверно-аффективное в ней, помогает, сопротивляться дурному и постыдному. Манн не видел никакого другого пути к доброму и гуманному, кроме самопознания. Признать зло и эгоизм свойствами, присущими самой человеческой природе, и, несмотря на это, стоять на стороне нравственного и человечного, признать подавляющую силу слепых влечений и все же, несмотря на это, стоять на стороне разума - в этом и состоит идея "пессимистической нравственности", выработанной писателем в предвоенные годы. 2 В своей замечательной новелле "Смерть в Венеции" Т. Манн хотел показать, как велика и близка опасность. Рассказывая о жизни писателя Ашенбаха, Т. Манн постоянно указывает на преобладание сдерживающих, связывающих, дисциплинирующих сил в его личности. Выдержка, чувство нравственного долга, не дающая себе поблажки настойчивость в каждодневно возобновляющейся борьбе за художественное совершенство, - все это образовало как бы заградительный вал от притаившихся в ашенбаховской душе стихийных и дико-страстных влечений. Ни в чем не давать себе воли! Даже фантазии не разрешаются непринужденно капризные игры, даже фантазия обязана укладываться в классически строгую форму. Жизнь творчества и труда, но вместе с тем жизнь постоянного самообуздания, неестественного холода и одиночества. Т. Манн не имеет в виду нарисовать характер в чем-либо исключительный. Напротив, он объявляет Густава Ашенбаха поэтом всех тружеников человеческой культуры, всех "моралистов работы". "Их много, - пишет Манн, - они герои нашего времени". В произведениях Ашенбаха они находят как бы концентрацию своей сущности, свое подтверждение и возвышение. Тем более общее и ужасное значение приобретает внутренний крах типичного выразителя современной культуры. Понадобилось очень немногое: усталость, перемена места, воздуха и окружения, впечатления, странно тревожащие и выбивающие из привычного самочувствия, - чтобы оказалась ослабленной вся система духовной самообороны. А затем пришел восторг перед красотой, переход в некий самодовлеющий мирок эстетического созерцания, отгороженный от всего, что до сих пор было содержанием жизни Густава Ашенбаха. стр. 103 -------------------------------------------------------------------------------- Слетели все скрепы и железные нити, создававшие устойчивость ашенбаховского внутреннего мира, и в этот мир вползло чудовище извращенной страсти, - именно оно скрывалось под обликом прекрасного. Безмерное и темное влечение швырнуло Ашенбаха наземь, в грязь, в отвратительное (вспомним жуткую сцену в парикмахерской, когда бледный как труп старик пытается подмолодиться), разрушило, как карточный домик, нравственную порядочность и достоинство. Мрачная одержимость Ашенбаха сливается с мрачной картиной общего несчастья. Постыдному в душе Ашенбаха как бы подмигивают развязно-издевательские куплеты уличного певца. Через пролом в сознание врываются из душевной глубины сцены первобытной разнузданности и кровожадности. В противоположность доктору Стокману Ашенбах становится тайным сообщником подлецов, осуждающих на смерть тысячи людей ради своей корысти. Более того, он чувствует потребность во всеобщей гибели, - только в этой жути и в этом хаосе его страсть окажется на своем месте. Высокая духовная культура разбита вдребезги, рыцарь творчества и труда превратился в кусочек исступленно трепещущей плоти! Т. Манн говорит нам своим произведением: как медленно, с какими усилиями поднимается человек вверх к добру и светлой мысли и как быстро, катастрофично идет процесс деградации. Как легко мутные волны варварства прорываются в зону человеческого сознания и захлестывают ее! Как же быть, чтобы побеждали гуманность и разумность? На этот главный вопрос писатель имеет пока только один ответ: открыть люки в подспудную область человеческой личности и осветить ее факелом знания. Это не изменит характера сил, действующих в подполье бессознательного, но облегчит нам борьбу с ними. Новелла Т. Манна вовсе не является простым этюдом из области "глубинной психологии". В духовном крушении Ашенбаха отразилось историческое и социальное явление: развитие эстетизма и эротизма как несомненных симптомов нравственного разложения буржуазного общества. Примерно за двадцать лет до "Смерти в Венеции" в романе О. Уайльда "Портрет Дориана Грея" уже была с полнейшей ясностью констатирована связь эстетизма ("физического влечения к красоте") и "нового гедонизма" (самодовольного эгоизма в поисках наслаждений) со злом, жестокостью, преступлением и безмерным моральным падением. В книге Уайльда среди потока эффектно-парадоксальной прозы мы находим формулы серьезные и точные. "Я никогда не искал счастья. Кто жаждет счастья? Я искал наслаждения", - говорит о себе герой романа. Возрождение, Просвещение и критический реализм были убеждены в том, что человек стремится к счастью. стр. 104 -------------------------------------------------------------------------------- А вот декадент стремится не к счастью, а к наслаждению. Это путь через якобы утонченность - к животному, к зверю! И в конце пути героя мы находим: "...смерть его собственной души в живом еще теле"1. Мы взяли наудачу только один факт из бесчисленной массы подобных. Даже такой чуждый всякому декадентству писатель, как Мартен дю Гар, не мог в своей "Семье Тибо" не коснуться связи между новейшим эротизмом как неизлечимой болезнью души и атмосферой нравственной безответственности, преступного бесчинства. Прекрасная возлюбленная хирурга Антуана не может удовлетвориться по-гальски ясной и по-гальски чувственной любовью, - ее тянет во тьму, ее влечет к миру первобытности, где цивилизацию сбрасывают как ненужную одежду, ее зовет к себе мир пресыщенности, где наслаждение соседствует с кровосмесительством, извращением, кровавой жестокостью, разнузданным эгоизмом, насилием и унижением - одним словом, со всем тем омерзительным "комплексом", который Фрейд усмотрел в фундаменте человеческой психики. Даже Антуан - подлинный ученый, выбравший своим девизом "устою" (вспомним "выдержу" Ашенбаха), в какие-то моменты поддается тлетворному влиянию и думает о том, чтобы "истратить на вольные и бесцельные поступки ту силу, которую он с такой гордостью отдавал на служение труду". Томас Манн, чуткий к новым идеологическим процессам и, как никто другой из современных художников Запада, умеющий чувствовать их жизненно симптоматическое значение, с особенной энергией выступил против декадентского разрушения культуры. Одна из главных заслуг Т. Манна как писателя состоит именно в том, что он, с глубиной поистине необыкновенной, проследил очень сложную внутреннюю связь между декадентством и аморализмом, а в конце концов - фашизмом. Обобщив в своей повести нравственные сдвиги общества, Манн облек это обобщение в форму психологического эксперимента, якобы проверяющего соотношение сил между лучшими и худшими "частями" души. Регрессивная метаморфоза буржуазного человека подсказала писателю пессимистический вывод относительно человеческой натуры вообще. Но ложная идея могла здесь стать основой художественного произведения именно благодаря своему временному параллелизму с идеей истинной, благодаря, так сказать, дублированию идеи. Антинаучная "глубинная психо- -------------------------------------------------------------------------------- 1 Вот еще несколько характерных высказываний декадентских персонажей Уайльда: "...Красота, настоящая красота кончается там, где начинается одухотворенность..."; "...люди не эгоистичные всегда бесцветны. В них не хватает индивидуальности"; "Собственная жизнь - вот самое главное"; "Быть может, в радости, как и во всяком наслаждении, всегда есть доля жестокости"; "Были такие минуты, когда он смотрел на зло, просто как на средство осуществления своей идеи о красоте". стр. 105 -------------------------------------------------------------------------------- логия", описывая разнообразные "механизмы" душевной жизни, отразила в них новую меру извращения человека при капитализме и стала своего рода образом этого извращения. Поэтому и в произведении Т. Манна шопенгауэро-фрейдовская "психологическая техника" могла не только выразить ложную идею, но и стать способом художественного оформления, иронически-стилизованным образом для более глубокого действительного содержания - для мысли о духовном умирании буржуазного общества. Прошло немного времени, и самому автору истории об Ашенбахе пришлось пережить духовный крах. Страшно подумать: Томас Манн объявляет всемирное убийство империалистической войны чуть ли не праведной и народной борьбой за культуру. Позже сам писатель скажет, что был в этот момент реакционером и националистом. Взгляды Томаса Манна на войну резко и враждебно столкнулись со взглядами его брата Генриха. Дошло до личного разрыва. В своем вдохновенном сочинении о Золя Генрих Манн, имея в виду, разумеется, Германию, говорил об империи, существовавшей "вопреки совести эпохи", о войнах, основанных на лжи и бывших "войнами власть имущих и капитала", о худшем из режимов - "капиталистическом милитаризме", толкающем народ к катастрофе1. Более того, он спрашивал: что, собственно, умерло в "Разгроме"? И отвечал: "...растленные и деспотические государства - пускай они гибнут!" В дни массового шовинистического опьянения Генрих Манн осмелился написать: "Демократия - это дар поражения". Через много лет Томас Манн справедливо назовет очерк своего брата о Золя "Я обвиняю" направленным против империалистической войны. В противовес "обороне духа от политики", которую проповедовал Томас Манн, Генрих Манн знает, что его произведение сделается человечнее, если будет также и политическим. Томас Манн считает высшим достоинством немецкой культуры ее сосредоточенность на сокрытой внутри человека чистой духовности; Генрих Манн требует, чтобы политик стал мыслителем, а мыслитель - действовал. Нравственное самопознание не уберегло Томаса Манна от тяжелейшего нравственного краха. Анализ отвлеченно психологического зла оказался совершенно бесполезным, когда дело пошло о зле социально-историческом, "Политика" Генриху Манна привела его к позиции прекрасной и благородной. "Аполитизм" То- -------------------------------------------------------------------------------- 1 См. Генрих Манн, Собр. соч., т. 8, М. 1958, стр. 137. стр. 106 -------------------------------------------------------------------------------- маса Манна привел его к поддержке величайшего преступления против человечности. Не удивительно, что такую позицию Т. Манн смог выразить лишь в публицистическом труде "Размышления человека аполитичного"" но не смог воплотить ни в каком художественном произведении. Генрих Манн в самом беспощадном своем письме к брату указывал, что отношение Томаса к войне вовсе не случайно и его можно было предвидеть. С этим нельзя не согласиться. Война обнаружила не личную слабость или податливость писателя - Томас Манн умел быть верным себе, несмотря ни на что, - обанкротился не характер, обанкротилось мировоззрение. Так понимал дело позже и сам Т. Манн. Пересмотрев свое отношение к войне-этой "кровавой оргии эгоизма, истребления и ужаса", - он повернулся, так сказать, всем идейным фронтом, стал переделывать всю свою жизненную философию, искореняя из нее те взгляды, которые, как ему казалось, были внутренне связаны с его роковыми заблуждениями. Т. Манн духовно был всю жизнь в пути, и его большие романы как бы отсекали те отрезки пути, на которых с особой интенсивностью шла проверка и новая кристаллизация мыслей, новое согласование разных частей мировоззрения. В данном случае ревизия старых и формирование новых воззрений отразились в романе "Волшебная гора" и сочинениях, прилегающих к этому роману. Т. Манн настойчиво повторял, что война стояла у порога этого романа и вызвала к жизни все его образы. Война, по выражению писателя, была пробуждающим ударом, она открыла нам глаза на то, "что мы отныне не сможем жить и творить, как прежде"1. Отождествление свободы со свободой нравственной, субъективной - вот что писатель считает теперь тягчайшей своей ошибкой. Он больше не думает, что самопознание и "самопреодоление" решают все проблемы. Он больше не заменяет политический подход к человеку подходом только психологическим. По его словам, немецко-бюргерское классовое воспитание внушило ему равнодушие к решающему вопросу: об отношении внутренней жизни человека к формам жизни гражданской, к политической свободе. Со свойственной ему целеустремленной решительностью Т. Манн отбрасывает прочь свои "антиполитические" и "антидемократические" предрассудки. Уроки войны, а затем и фашизма с устрашающей ясностью показали, к каким нравственным последствиям ведет гражданское рабство, что делает с людьми торжествующая и распоясавшаяся реакция. Политическое и социальное - необходимые составные части человеческого и неотделимы от него2, - эта мысль становится новым краеугольным камнем в мировоззрении писателя. Политика -------------------------------------------------------------------------------- 1 Th. Mann, Gesam. Werke, Bd. 12, S. 450. 2 См. там же, S. 828. стр. 107 -------------------------------------------------------------------------------- выполняет творчески посредническую роль между духом и жизнью, идеей и действительностью. Сколько бы насилия и зла ни было связано с политикой в прошлом - без участия политики не смогут реализоваться высочайшие духовные, нравственные цели человечества. Демократия осуществляется как "внутренний факт" лишь постольку, поскольку политика становится делом каждого. В наше время политика овладела всем, и век наш - политический. Сказать: "Политика меня не касается" - это не только эгоистично и провинциально, это и "нелепый самообман"1. Писатель, не желающий или не умеющий связать духовное с политическим и социальным, - "потерянный человек" для искусства. Честный художник является критиком общества и тем самым непременно соприкасается с политикой. В момент, когда проблема человека стоит с "жизнеопасной серьезностью", когда дело идет о "духовном спасении" человека, теории "искусства для искусства" становятся чуть ли не преступлением против гуманности. Разумеется, легко, слишком легко было бы назвать эти мысли Т. Манна общеизвестными или порассуждать в связи с этими мыслями о том, что уже просветители XVIII века понимали зависимость личной нравственности от законодательства. Но такого рода суждения столь же поверхностны, сколь и неверны. Не говоря уже о сонме буржуазных сикофантов, намертво отделивших эстетическое от нравственно-политического, некоторые честные и пытливо вглядывающиеся в жизнь художники-реалисты не решились на ту ломку мировоззрения, на которую решился Манн. Роман "Возвращение", несомненно, является истоком всего последующего творчества Ремарка. В этом романе много жестокой правды, много сильного чувства. Молодые люди пришли из огненного ада войны и попали не в светло-человеческий мир, а в серый ад послевоенной буржуазной действительности. Сама реальность похожа на экспрессионистическую карикатуру: омерзительные спекулянты, обжирающиеся и развратничающие рядом с миллионами людей, буквально умирающих с голоду. Фронтовикам стало еще страшнее, чем было в окопах. Там теплилась еще надежда, что безмерные их страдания не напрасны, а теперь пришлось посмотреть в глаза безнадежной истине: их предали; умирая, они служили презренной корысти и корысти презренных. Тех, кого пощадили сражения, добили послевоенные будни: в смертельном томлении фронтовики шли навстречу своей гибели. Великий гнев и священная ярость выгорали без пользы, становясь силами саморазрушения или обугливаясь в разочарование. Вчерашние солдаты почувствовали, что война - продолжение политики. Но поэтому они отвергли - политику! Всякая поли- -------------------------------------------------------------------------------- 1 Th. Mann, Gesam. Werke, Bd. 12, S. 762. стр. 108 -------------------------------------------------------------------------------- тика - грязное дело, все партии одинаково плохи, - сказали они и этим самым отрезали себе дорогу к новому смыслу жизни, закрыли себе путь к борьбе с теми, кто их предал и продолжал их предавать каждый день и каждую минуту. Ремарк изображает в своем романе действительную слабость немецкой революции. Но беда в том, что в самой его авторской позиции как бы отпечаталась эта слабость. Ремарк ненавидит социальное угнетение, но все же находится под наркозом буржуазной идеи, которую Т. Манн называл "антиполитической". Что же остается делать в таком случае? Остается выход, поражающий своим бессилием и мелкостью. Пусть каждый совершает хорошее, пусть борется в одиночку, и все эти "маленькие пользы" сами собой сойдутся в общий результат, изменяющий мир. Но ведь это неправда: одиночные акты добра и борьбы вовсе не суммируются и не сливаются в нечто целое, они никогда не смогут устранить господствующее зло. Скоро и сам Ремарк увидит это и тогда переработает свою формулу в духе эгоистического романтизма: борьба в одиночку, не улучшая мира, по крайней мере позволит духовно сохранить себя, позволит не присоединяться к торжествующей бесчеловечности. Отрицание политической организации и борьбы стало важнейшей помехой, трудностью, тормозом в идейном развитии Ремарка как писателя. А у Т. Манна нераздельность гуманного и политического стала источником плодотворных открытий не только в художественном содержании, но и в сокровеннейших областях эстетической формы. Т. Манн пересматривает свое отношение к Просвещению. Теперь просветительство больше не рассматривается им как нечто совершенно устарелое и подлежащее отмене. Теперь оказывается, что "новая наука" не может и не должна вытеснить рациональную науку Просвещения. Новый человек синтезирует в себе классика и романтика, рациональное и интуитивно-психологическое, ясное и глубинное. Просветитель - это еще не вся личность, как думали в XVIII и первой половине XIX века, но он составляет необходимую часть, важнейшую половину современной личности. Преданность традициям революционной демократии и высокая оценка исторической роли разума и знания образуют ценнейший элемент современного воспитания. Крайне интересно и важно, что позиция гуманиста-политика вела Т. Манна и к новому стилистическому синтезу. Раз мир должен быть в конце концов постигнут человеком и должен лежать перед ним как открытое поле, как прозрачная среда, в таком случае получают важность классические элементы стиля, прекрасная ясность романского искусства, плавно закругленная и вместе с тем анализирующая линия Возрождения, прелесть рационального. Если писатель должен поднимать людей на борьбу за демократию, в таком случае нельзя быть эстетически глухим к ораторским стр. 109 -------------------------------------------------------------------------------- элементам поэзии, к публицистической энергии слова и его убеждающей целеустремленности. Разумеется, новые вкусы, выражающие сдвиг мировоззрения, возникали у Т. Манна отнюдь не в форме подобных силлогизмов. Рассказывая о силах и слабостях просветителя Сеттембрини, писатель с явным, заражающим читателя наслаждением воспроизводит "классическую" атмосферу, окружающую этот образ, прозрачный поток слова, его омывающий. Т. Манн везде дает почувствовать, что Сеттембрини является носителем не только определенного гуманно-политического принципа, не только особого психологического уклада, но также и необходимо связанного с ними эстетического направления. Даже в умной, затаившейся в уголках рта усмешке Сеттембрини было "что-то своеобразное, словно призывавшее к бдительности и ясности духа". Во всех проявлениях его личности как бы соединяется язвительно-критическое вольтеровское начало с революционно-демократической патетикой. С необыкновенной легкостью Сеттембрини переходит от злой насмешки к торжественности возвышенного. Он не любит смутно-туманного ни в мыслях, ни в побуждениях, ни в словах. "Следует называть вещи своими именами правдиво и решительно", - замечает он однажды. В его речи живет дух революционного красноречия, традиция точно-прекрасного слова. "Слова соскакивали с его подвижных губ как-то особенно упруго и изящно, точно он творил их заново и сам наслаждался своим творчеством", "...каждый слог точно пел и медленно таял у него на языке". Но рядом с хрустальной сферой классической речи мы находим в романе Т. Манна стихию слова текуче-скользящего, обтекающего, намекающе-символического, приспособленного для выражения неуловимых оттенков, смутных переплетений чувственного и духовного, подводных течений иррационального, для рассказа о психологически-затаенном и зашифрованном. В гармоническом строе этих противоположных элементов Т. Манн как бы отражает найденный им синтез "новейшей" личности. К этому же синтезу приводит идейная борьба, развернувшаяся на страницах романа "Волшебная гора". Генрих Манн, который - по вполне понятным причинам - особенно остро чувствовал перемены в жизненной позиции брата, верно писал о "Волшебной горе": "Роман этот прежде всего говорит о значительности долгого пути, пути самого Томаса Манна от молодого отпрыска бюргерской семьи, поделившегося воспоминаниями об отчем доме в Любеке, до художника, радеющего о народе своем"1. "Волшебная гора" - книга неумолимой ненависти к реакции, и уже это показывает всю ее важность для передовой немецкой -------------------------------------------------------------------------------- 1 Генрих Манн, Собр. соч., т. 8, стр. 441. стр. 110 -------------------------------------------------------------------------------- культуры. Роман направлен против идеологии и психологии мракобесия как в ее прошлой нагло-юнкерской, так в будущей кроваво-демагогической форме. Нафта - ходячая энциклопедия немецкой реакционности. Даже сегодня, после фашистского кошмара и уроков разгрома, борьба с новейшими отпрысками Нафты продолжает оставаться в Западной Германии актуальнейшей задачей. Но книга Т. Манна не ограничивается отрицанием, она ставит и по-своему решает главный вопрос: каким быть, как вырастить достойного гражданина "немецкой республики"? Для этого, отвечает писатель, необходимо слить воедино лучшие результаты "романской" и немецкой культур: культуру социально-политическую и лирическое, психологическое богатство внутренней жизни индивида. Только так, полагает он, сможет быть преодолена опасная односторонность немецкой исторической и философски-поэтической традиции и личность сможет расширяться в правильном направлении. Мысль, которую около столетия тому назад, в начале 40-х годов XIX' века, отстаивали '"немецко-французские ежегодники", Т. Манн наново открывает на опыте новейшей немецкой истории. Мы неоднократно вспоминаем на протяжении данной статьи о попытках Манна повторно решать вопросы, давно решенные революционной, марксистской наукой, вовсе не для того, чтобы умалить или "поучать" великого художника. Напротив, этим мы стремимся показать всю глубину и серьезность его художественно-теоретических исканий. С полным правом говорят об эмоциональном подтексте в художественных произведениях, где целый мир переживаний, восприятий, мотивов хотя и угадывается за словами и поступками людей, но вместе с тем не открывается прямо в этих словах и поступках. С неменьшим правом можно говорить об идеологическом подтексте в романе Т. Манна. Этот идеологический подтекст создает внутреннюю перспективу: мы постоянно чувствуем, что за видимой, выговоренной частью романа находится еще обширная сфера авторской мысли, сложная связь теоретических идей, составляющая скрытую предпосылку образной жизни произведения. Чем дальше мы войдем в эту связь мыслей, чем полнее охватим переплетение теоретических понятий автора, тем полнее и живее нам откроется и художественная сторона романа. И наоборот: чем неопределеннее будет наше представление о злободневно-философских концепциях писателя, тем более мы будем склонны упрекать его в отвлеченности и абстрактности образов. Живое и увлеченное восприятие подобного искусства возникает лишь при том условии, если эстетическое чутье и возбуждение исследовательской мысли срастаются в некий единый интерес, художественное и научное постижение сливаются в некое единое наслаждение. Кому не удается осуществить это единство, тому вряд ли понравятся романы Т. Манна. стр. 111 -------------------------------------------------------------------------------- Взаимоотношения главных персонажей "Волшебной горы" покажутся нам гораздо многостороннее и гораздо богаче живыми оттенками, если мы заглянем в этот "идеологический подтекст". 4 За душу бюргерского отпрыска Ганса Касторпа идет война между Сеттембрини и Нафтой, между воинствующим гуманизмом и культом жестокой силы, между справедливостью и аморализмом, между стремлением убеждать и повелевать, наукой и религиозным мракобесием, Возрождением и средневековьем, радостным жизнелюбием и мрачным обожествлением смерти, разумом и инстинктом, равенством и аристократизмом, демократией и деспотизмом. По мысли Т. Манна, в идеологии Нафты политическая реакция объединилась с декадентством. Реакция привлекла "новую науку" себе на службу, воспользовалась философией Шопенгауэра-Ницше в качестве своей теоретической основы. Устанавливая это сочетание реакции и декаданса в идеологии Нафты ("Его форма - логика, но сущность - хаос"), Манн ничего не выдумывает, он обобщает типичные факты с проницательностью и точностью художника-реалиста. Мы легко узнаем в речах Нафты излюбленные положения "пророка" немецкого декадентства - Шопенгауэра. "Интеллект вторичен... воля здесь неизбежно присутствует, и дело разума истолковать ее, доказать". "Выть человеком - значит быть больным..." "Гений болезни человечнее, чем гений здоровья..." Шопенгауэр охотно одобрил бы эти формулировки Нафты, как и многие другие, касающиеся культа страдания и смерти, изначального стремления людей к господству и убийству, греховности плоти, преобладания иррациональных начал в человеческой душе, стремления подчиняться и т. д. Считает ли сам Т. Манн это исторически установившееся соединение социальной реакции с "новой наукой" явлением естественным и оправданным? Нет и нет! Оно, по убеждению Манна, возникло посредством злоупотребления философией Шопенгауэра - Ницше. С волнением и болью писатель говорит о насилии гнусной реакции над беззащитными идеями. В чем же "злоупотребление"? Может быть, в грубом нарушении логики и последовательности мыслей или в прямом извращении положений Шопенгауэра - Ницше? Этого такой честный мыслитель, как Томас Манн, не может утверждать. Этого он нигде и не утверждает. Он отлично видит: если в практике, в политике руководствоваться толкованием сущности человека, которое дала школа Шопенгауэра - Ницше, то неизбежно придёшь к положению, определяемому одним словом: "ужас". Достаточно перенести в общественную практику и политику аморализм, агрессивный аристократизм и наглый эгоизм Ницше, чтобы возник режим реакцион- стр. 112 -------------------------------------------------------------------------------- нейшего террора. Только учение Фрейда, по словам Т. Манна, внутренне сопротивляется реакционному толкованию и использованию. Злоупотребление, как полагает писатель в эту пору своего духовного развития, состоит в другом. Самая "политизация" учений Шопенгауэра - Ницше является актом, совершенно незаконным и недопустимым. Идеи этой школы предназначены, если употребить формулу аптечных этикеток, для внутреннего, а не внешнего употребления, единственная сфера их приложения - сфера внутридушевная, психологическая, индивидуальная, а не социальная. Идеи эти имеют символическое, а не реалистическое значение, они предназначены для рассмотрения, а не для общественного исполнения. Точка зрения до крайности странная и противоестественная. Получается так, что историческая судьба теории является для нее чем-то совершенно случайным, а сама теория является чем-то совершенно пассивным. Получается так, что практику, жизненные последствия философии нельзя рассматривать как критерий для определения ее подлинного смысла и значения. Моральное действие философии в душе человека может, оказывается, находиться в вопиющем противоречии с ее общественным действием. Тут в мировоззрении Т. Манна обнаруживается, если можно так выразиться, точка логического зияния, кульминация накопившихся противоречий. В 30-х годах сам писатель заметит этот провал в системе своих взглядов. Кровавый урок фашизма неопровержимо докажет ему, что реакционное существует не только в сфере политики, что оно продолжается в ту самую глубокую идеологическую область, которую Т. Манн считал автономной областью духовно-психологической жизни индивида. Именно поэтому как раз вопрос об отношении теории к действительности окажется исходным пунктом в новом, предпринятом в годы фашизма, пересмотре философски-художественной концепции писателя. Как случилось, что огромные духовные и человеческие ценности немецкой культуры не смогли помешать торжеству кровавых подонков и варваров в Германии? Что сделало высокую немецкую культуру до такой степени бессильной? Томас Манн признавался, что не мог бы жить, если бы не нашел ответа на этот вопрос. Он посмотрел новыми глазами на немецкую историю и установил, что ее роковая черта - неудача всех немецких революций, начиная с крестьянской войны XVI века и кончая революцией 1918 года. Он проделал заново работу, которую столетие назад выполнила революционная теория в Германии - работу критики "немецкой идеологии". Отрыв от жизни, самодовольная замкнутость духовного и его высокомерное презрение к действительности, аморальное равнодушие к судьбе реальных людей и отгораживание от политики, - так определил Манн губительные, хронические бо- стр. 113 -------------------------------------------------------------------------------- лезни немецкой культуры, определившие ее бессилие в борьбе с фашизмом и много содействовавшие победе фашизма. Немецкую философию и поэзию, как язва, разъедало противоречие: с одной стороны, они строили богатый и сложный внутренний мир личности, открывали все новые области психологии, давали развернуться сокровенным возможностям индивидуальной жизни - в этом, по убеждению Т. Манна, их всемирно-историческое достижение, ас другой - они обнаруживали несомненную тягу к политической и социальной реакционности - в этом их несчастье и вина. Невыносимо крайнего выражения, считает Манн, это противоречие достигло в философии Ницше. Натура нежная и чуждая всякой грубости, натура художническая и романтическая, до предела развернувшая в своих философских поэмах рамки лирической жизни субъекта, Ницше, по словам Томаса Манна, в "противоречии к самому себе развил дикую антигуманную теорию, излюбленными понятиями которой были: власть, инстинкт, динамизм, сверхчеловек, наивная жестокость, "белокурая бестия", торжествующая в своем аморализме жизненная сила"1. Ницше никогда не задумывался над тем, как будут выглядеть его мысли, если их реализовать политически, но тем не менее, - теперь Манн признает это, - учение Ницше оказало самое губительное влияние на судьбы немецкой свободы. Поэтому Т. Манн в центр своего внимания ставит вопрос об ответственности философии перед жизнью и горькими словами говорит "о бесплодном и безлюбовном самодовольстве духа на счет жизни"2. Этот круг мыслей был только переходным моментом в идейном развитии писателя. Пройдет немного времени, и Т. Манн покажет, что изоляция духа от политической борьбы, герметичность внутренней жизни, ослабление душевных связей с другими людьми, холодность и безлюбовность погрузившейся в себя личности ведут к творческому оскудению и бесплодию, к одичанию и распаду самой индивидуальности. Субъективное развитие оказывается в конечном счете несовместимым с исторической реакционностью. Идеалистическая замкнутость духовного создает нечто вроде кислородного голодания, от которого погибает личность. С замечательной полнотой и обстоятельностью этот процесс художественно исследован в романе "Доктор Фаустус". Декадентство, выражая эпоху умирания буржуазного общества, является вместе с тем страшным возмездием за пороки, накопленные "немецкой идеологией". В идеализме в скрытой форме заложено антигуманное начало и наступает такой момент, когда оно с варварски-ницшеанским посвистом вырывается наружу, -------------------------------------------------------------------------------- 1 Th. Mann, Gesam. Werke, Bd. 11, S. 246. 2 Там же, S. 249. стр. 114 -------------------------------------------------------------------------------- Изображение модернизма в качестве разоблачающей развязки всей истории немецкого идеализма принадлежит к самым глубоким и верным идеям в художественном творчестве Т. Манна. 5 Мы заглянули вперед, чтобы не утерять перспективу, и должны вернуться к отношениям Ганса Касторпа со своим воспитателем Сеттембрини, Эти отношения совсем не просты. Ганс Касторп однажды пренебрежительно назвал своего учителя болтуном, но слова Сеттембрини о достоинстве человека и страсти к познанию глубоко вошли в юную душу. Молодой человек старается укрыться от насмешливо-проницательного взгляда "педагога-гуманиста", но весть об отъезде последнего действует на него как удар. Он относится к Сеттембрини с глубокой симпатией, но также и со скрытым раздражением, испытывает на себе сильное и ощутимое его влияние - и вместе с тем внутренне сопротивляется этому влиянию, соглашается с гуманистическими идеями Сеттембрини - и вместе с тем стремится уклониться от пути, по которому ведет его "речистый просветитель". Ганс Касторп тянется к декадентской игре с болезнью, смертью, с одиночеством, иррациональным вопреки предупреждениям Сеттембрини, пугающего юнца "гибелью в сладострастном эксперименте с силами, противными разуму, враждебными человечеству". В последнем многозначительном разговоре с мадам Шоша Ганс Касторп сказал: "К жизни ведут два пути: один обычный, прямой и честный. Другой опасный, он ведет через смерть, и вот это и есть гениальный путь". Томас Манн предполагает, что глубокое постижение болезни и смерти должно оказаться "необходимым переходом к знанию, здоровью и жизни", что познание греха - своего рода предпосылка морального возвышения ("Введение к "Волшебной горе", 1939). Эта точка зрения не является у Т. Манна попросту вымученной псевдодиалектической конструкцией. Манн - подлинный художник и везде исходит из фактов, всегда обобщает факты. Манн знает, что многие талантливые люди его поколения прошли через декадентство и выбрались из него на дорогу социального мышления и политического действия. В своем сочинении "О немецкой республике" он писал: "Никакая духовная метаморфоза не известна нам больше, чем та, которая начинается симпатией к смерти, а кончается решимостью служить жизни. История европейского декадентства и эстетизма богата примерами этих прорывов к положительному, к народу, к государству - особенно в странах латинских"1. -------------------------------------------------------------------------------- 1 Th. Mann, Gesam. Werke, Bd. 12, S. 531. стр. 115 -------------------------------------------------------------------------------- Разумеется, тот, кто попал в плен к декадентству, должен из него вырваться, описав очерченную Т, Манном кривую. Но Манн поистине делает из нужда добродетель: частный исторический факт он возвышает до общей нормы индивидуального развития, "прохождение" через декадентство превращает в своего рода феноменологию духа для человека XX века. "Так было" становится "так должно быть", выздоровление становится адвокатом болезни. Преодоление декадентства у многих художников XX века вовсе не явилось результатом имманентной идейно-психологической диалектики, декадентство вовсе не вливается естественным образом в новейший гуманизм, как это кажется Т. Манну. Понадобились мощные толчки социальных потрясений - мировой войны и социалистической революции, чтобы вправить души, вывихнутые декадентством. Т. Манн серьезно думал, что изживание упадочного не является процессом бесплодным: его результаты в снятом виде содержатся в синтезе духовно развитой современной личности (как и в синтезе современного искусства). Человек, миновавший стадию юношеского декадентства, по мнению писателя, окажется психологически и нравственно беднее, чем тот человек, который пережил ее. "Интерес к смерти и болезни, интерес к патологическому, к распаду есть только особый способ выражения интереса к жизни, к человеку, что подтверждается примером гуманистического медицинского факультета"1. Эти мысли играют важную роль в романе "Волшебная гора" и теснейшим образом связаны с манновской оценкой "природы человека". Сеттембрини считает сутью человека только светлые силы разума и красоты. Томас Манн глубоко убежден, что эти силы на самом деле присущи человеку, и именно поэтому Ганс Касторп не может не откликаться на обращение Сеттембрини ко всему лучшему в нем. Но Сеттембрини попросту отбрасывает другую, аморальную сторону души, управляемую, как сказал бы Фрейд, "принципом удовольствия". Сеттембрини требует от Ганса Касторпа безусловного подавления и прямого устранения темных влечений как чего-то чужеродного, наносного и нечеловеческого. Тут, на взгляд Манна, сказывается узкое, неполное, идеализированное понимание человека у современного просветителя, - именно поэтому Ганс Касторп ускользает из-под влияния Сеттембрини и находит более опасный, страдальческий, кружной, но и более надежный путь к человечности. Томас Манн убежден в том, что отвлеченно-просветительское понятие о человеческой природе полностью опровергнуто опытом действительной жизни. "Достоинство человека! - грустно писал он. - Разве не становится немного страшно и смешно при этих -------------------------------------------------------------------------------- 1 Th. Mann, Gesam. Werke. Bd. 12, S. 531. стр. 116 -------------------------------------------------------------------------------- словах? Разве не отдают они оптимизмом, ставшим вялым и тупым, праздничной риторикой, плохо согласующейся с горькой, грубой каждодневной истиной о человеке? Мы знаем эту истину. Мы достаточно познакомились с природой человека или, лучше сказать, людей и очень далеки от того, чтобы поддаваться относительно нее хоть каким-нибудь иллюзиям". Приведя печальный и засвидетельствованный новейшей историей список людских пороков, Т. Манн предупреждает: как ни обоснован скепсис, мы не должны пасть до презрения к человеку. "Из-за обилия ничтожной подлости нельзя забывать великое и достойное в человеке, проявляющееся как искусство, наука, стремление к истине, творчество красоты или идея справедливости"1. Томас Манн хочет в противовес абстракциям просветителей выработать оценку более конкретную, многостороннюю и соответствующую - увы, соответствующую! - наблюдаемым жизненным фактам. Но по сути дела его взгляд не менее отвлеченный и антиисторический, чем взгляд просветителей. По нашему убеждению, этот взгляд Т. Майна является даже шагом назад по сравнению с представлениями просветителей, получившими плодотворнейшее развитие в художественных произведениях критического реализма. Великие писатели XIX и XX веков изображали капиталистические отношения в качестве извращения, а не естественного обнаружения человеческой природы, они глубоко верили, что человек не только должен, но и может стать совсем другим - прекрасным, чистым и добрым. Разве это не так? Шопенгауэр говорил: в основе личности заложена эгоистическая "воля" к жизни. А при отсутствии собственности и связанной с ней борьбы за существование разве не может воля к жизни стать не эгоистической, стать волей к солидарности и сплочению? Почему в одни эпохи "воля" к жизни выражается по преимуществу в жажде личной власти над людьми, в то время как в другие эпохи эта "воля" воплощается в безостановочно-гложущем стремлении к наживе, к безличному могуществу богатства? Чтобы избежать такого рода вопросов, Шопенгауэр отделяет волю как таковую, "чистую" волю, от форм ее исторического и социального проявления, от всех ее реальных мотивов и целей. Эта отвлеченность во много раз хуже, чем у просветителей: просветители по крайней мере соединяли с понятием человеческой натуры идеальное содержание, а Шопенгауэр конструирует свою "чистую волю" по вульгарному, обиходно-капиталистическому образцу. Дрянной мещанин в роли истинного представителя человеческой природы! Каковы бы ни были недостатки просветительского понимания человека, его сильной и прогрессивной стороной было признание -------------------------------------------------------------------------------- 1 Th. Mann, Gesam. Werke, Bd. 12, SS. 802, 803. стр. 117 -------------------------------------------------------------------------------- решающего значения внешней среды для формирования индивидуальности. "Не требуется большой остроты ума, - писал Маркс, - чтобы усмотреть необходимую связь между учением материализма о прирожденной склонности людей к добру и равенстве их умственных способностей, о всемогуществе опыта, привычки, воспитания, о влиянии внешних обстоятельств на человека, о высоком значении промышленности, о правомерности наслаждения и т. д. - и коммунизмом и социализмом. Если человек черпает все свои знания, ощущения и пр. из чувственного мира и опыта, получаемого от этого мира, то надо, стало быть, так устроить окружающий мир, чтобы человек в нем познавал и усваивал истинно человеческое, чтобы он познавал себя как человека... Если характер человека создается обстоятельствами, то надо, стало быть, сделать обстоятельства человечными. Если человек по природе своей общественное существо, то он, стало быть, только в обществе может развить свою истинную природу, и о силе его природы надо судить не по силе отдельных индивидуумов, а по силе всего общества"1. Марксизм в корне переработал рассудочное просветительское учение о сущности человека, обнаружив историческую и социальную природу зависимости человека от внешней среды. Против идеи этой зависимости как раз и направлено шопенгауэровско-фрейдовское учение, выделившее в человеке замкнутую, независимую от внешних обстоятельств и тем самым от истории сферу бессознательных влечений, сферу "нарцизма" и психологического герметизма. Вот какому взгляду делает уступку художник Т. Манн, подавленный скорбью, измученный болью за человека, потрясенный войной и разгулом реакционного варварства. Связав эгоизм и зло с самой человеческой природой, Т. Манн вынужден особым образом ставить вопросы духовного воспитания. Нравственный подъем личности в этом случае неизбежно оказывается процессом "самопреодоления", победой над скрытым в глубине жизненной воли порочным началом. Именно поэтому "переходная стадия" декадентства и может иметь положительное значение. Постоять на краю пропасти, чтобы не бояться. Узнать дурное в себе, чтобы избавиться от самообмана. Поставить перед собой низкие и темные стороны души, но не в их утвердительной форме, не в виде эгоистической агрессивности, а в форме отрицания - ухода в болезненное и созерцательное. Столкнувшись с самим собой, углубить самосознание. Сделать греховное влечение своего рода маховиком, толкающим наше познание вперед. К чему же приводит это познание? Ганс Касторп начинает свое идейное развитие с уважения к страданию и к смерти. Они кажутся ему самостоятельными духовными силами, значительными и содержательными. Но скоро -------------------------------------------------------------------------------- 1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. 2, стр. 145 - 146. стр. 118 -------------------------------------------------------------------------------- он замечает, что страдание делает людей трусливыми, себялюбивыми, что оно - взятое само по себе - является союзником животной стихии и глубоко враждебно духовно-высокому. И на этот раз результаты душевной работы героя фиксируются Т. Манном в драматической сцене, поднятой до некоего символического значения. "Недавно приехавший больной, учитель Попов, худой и тихий человек... оказался эпилептиком, и в самый разгар трапезы с ним случился жесточайший припадок: с нечеловеческим демоническим воплем - этот вопль не раз описывался - рухнул он на пол, рядом со своим стулом, и начал, судорожно извиваясь, бить вокруг себя руками и ногами. Дело еще осложнялось тем, что как раз подавали рыбу, и Попов мог, при таких судорогах, подавиться рыбьей костью. Началось нечто неописуемое. Женщины... пришли, каждая на свой лад, в такое волнение, что иные стали неистовствовать не хуже самого Попова. Отовсюду доносились пронзительные крики, всюду видны были судорожно зажмуренные глаза, раскрытые рты, неестественно изогнувшиеся торсы. Только одна предпочла тихий обморок. Так как этот бурный инцидент произошел в минуты всеобщего жеванья и глотанья, некоторые стали давиться пищей... в этом происшествии, помимо его ужаса, чувствовалась еще примесь чего-то непристойного". Все описание как бы полемизирует с Достоевским (чтобы в этом не было сомнений, Манн вставляет фразу: "этот вопль не раз описывался"). При всей своей близости к Достоевскому Т. Манн не соглашается с ним в оценке страдания как высшей, последней и плодотворнейшей формы духовной жизни. Т. Манн убедился в том, что нельзя остановиться на страдании, что болезнь и страдание могут иметь положительное значение только на пути к здоровью и жизнеутверждению. Эпилептический припадок воплощает у Манна не вспышку просветляющего страдания, а взрыв разнузданности, хаоса, безобразия. Как всегда, писатель сам формулирует вывод: "Да и весь его (эпилептика Попова - В. Д.) облик был не таков, чтобы поддержать в Гансе Касторпе уважение к страданию". Но, может быть, смерть открыла молодому человеку тот сокровенный смысл, которого он не нашел в страдании? Ганс Касторп с напряженнейшим интересом наблюдает умирающих: он хочет заглянуть в великую духовную тайну. Что же он узнает? Что никакой тайны нет! В смерти люди остаются теми же, какими были в жизни: сохраняются те же интересы, выражаются те же характеры, проявляются те же психологические черты. На одре смерти люди продолжают быть кусочками своей социальной среды с присущими этой среде отношениями, предрассудками и формами тщеславия. Больной с восковым измученным лицом, до слез растроганный принесенным букетом, "почти тут же заговорил о... цветочной стр. 119 -------------------------------------------------------------------------------- торговле". Точно так же и к предложенной ему хирургической операции он "подходил с чисто деловой точки зрения - видно было, что, пока он жив, он иначе и не будет ни к чему относиться". Набитая чепухой буржуазна "по своему легкомыслию и глупости своего птичьего ума щебечет, хихикает и заливается". Молодой испанец с горящими глазами и орлиным носом "разглагольствовал с нестерпимой высокопарностью на ту тему, что он хочет умереть как герой" и "держался с таким напыщенным драматизмом, что гости... были рады, когда дверь в комнату больного за ними наконец закрылась". Чем дольше, упорнее искал Ганс Касторп, тем яснее ему становилось, что смерть - сама по себе - ничего не прибавляет к смыслу, творимому социальной жизнью людей, что отношение к смерти - продолжение отношения к жизни, что влечение к смерти - духовный рефлекс гибнущего общества. В романе "Волшебная гора", по словам писателя, "смерть стала фигурой комической". На дне тайны оказалось "ничто". Из общения с миром упадочного Ганс Касторп выносит только одно важное знание - знание бесплодия и ничтожества декадентства. Именно это сумел Т. Манн убедительно доказать своими художественными картинами: Но он ничем не смог; подтвердить своей ложной мысли о творческом участии декадентства в синтезе новой личности: Томас Манн честный художник и не станет сочинять в угоду тенденции. 6 Но есть еще одна сторона в манновской оценке декадентской "стадии", которой мы еще не касались и которая весьма важна. Во взглядах Сеттембрини есть изрядная доля отжившего свой век буржуазного либерализма. В социальном отношении Сеттембрини до крайности наивен и, как это свойственно просветителю, не видит вопиющих, страшных противоречий капиталистического общества. Он не понимает того, что эпоха индивидуализма кончилась, что буржуазный строй вступил в эпоху своего крушения. Поэтому он способен лишь отрицать декадентство как нечто случайное, не умея объяснить его происхождение и его историческую неизбежность в гибнущем мире. В этом отношении взгляды Т. Манна существенно отличаются от взглядов его героя, и писатель имеет право отделить себя юмористической дистанцией от "демократической риторики и политического bel canto ученика Мадзини". Очень ясно точка зрения Т. Манна на характер нашей эпохи высказана в речи "Любек как духовная жизненная форма" (1926). От имени людей, прислушавшихся к биению пульса нашего времени, Т. Манн говорит: "С буржуазной формой жизни, - заяв- стр. 120 -------------------------------------------------------------------------------- ляют они, - покончено. Она внутренне опустошена, изжита, обречена на смерть и осуждена быть уничтоженной поднявшимся на Востоке новым миром". "Есть ли истинное в этих словах? О да, есть! По Европе, - мы все чувствуем и познаем это, - прокатилась мощная волна перемен, которые называются "мировая революция": коренной переворот всего жизненного уклада, осуществляемый средствами моральными, научными, экономическими, политическими, техническими, художественными... Мировая революция - это факт. Отрицать ее - значит отрицать жизнь и развитие. Упорствовать в консерваторском ожесточении против нее - значит выключать себя из жизни и развития"1. Говоря об исторической обреченности буржуазного миропорядка, Т. Манн вовсе не становится революционером; он не рвет со своим классом, чтобы присоединиться к борющимся пролетариям. . Гейне опасался, что в новом - неизбежном и более справедливом - мире, где над всем будет царствовать суровый принцип пользы, в его стихи станут заворачивать селедки. А Т. Манн через столетие всерьез боится, что силы нового - Неизбежного и более справедливого - мира, сосредоточившись на устранении экономической эксплуатации, замкнувшись в идею классовости и борьбы классов, разрушат ту гуманную и насквозь человечную культуру, которая была создана в буржуазном обществе и которая представляет собой величайшую ценность. Он стремится показать, что эта культура вовсе не является антисоциалистической и определяет - в рамках эпохи переворотов и потрясений - свою задачу как консервативную ("консервативную не на службе у прошлого и реакции, а на службе у будущего"), как "заботу о сохранении тех опор и зерен, к которым может присоединиться новое, чтобы развиться в прекрасной форме"2. Томас Манн через сто лет после Маркса наново ищет соединения гуманизма с идеей социальной справедливости. Социализм, но не на марксистской основе, а на основе новой переработки буржуазной культуры! Рассуждение Т. Манна до удивления просто. Маркс выработал "экономическое" миросозерцание и якобы свел все проблемы к экономическому, игнорируя всемирное значение духовной цивилизации, психологически сложной и внутренне богатой личности, созданной буржуазным обществом, начиная с эпохи Возрождения. Значит: нужно дополнить Маркса гуманизмом! Просто диву даешься, когда видишь, до какой степени образованнейший Т. Манн не понимал и не знал марксизма и до чего неосмотрительно он повторял нелепости, сочиненные вульгарной; бездарно-профессорской "критикой" марксизма. -------------------------------------------------------------------------------- 1 Th. Mann, Gesam. Werke, Bd. 11, S. 391. 2 Там же, Bd. 12, S. 509. стр. 121 -------------------------------------------------------------------------------- Приведем один характерный пример. В статье "Культура и социализм", доказывая необходимость осуществить союз консервативной идеи культуры с революционной идеей общества, союз античной Греции с Москвой, Т. Манн добавляет: "...только тогда дела в Германии пойдут хорошо и она обретет себя, когда Карл Маркс прочитает Фридриха Гёльдерлина"1. В этом символическом объединении Манн видит главное идейное условие социализма. Он и не подозревает о грандиозности того философского синтеза, который осуществлен марксизмом. Мысль о внутренней связи материализма и коммунизма с гуманизмом была с полнейшей ясностью высказана Марксом в период формирования его мировоззрения. В "Святом семействе" Маркс писал, что идеалистическая метафизика, в частности гегелевская, "...будет навсегда побеждена материализмом, достигшим теперь благодаря работе самой спекуляции своего завершения и совпадающим с гуманизмом. А подобно тому как Фейербах явился выразителем материализма, совпадающего с гуманизмом, в теоретической области, французский и английский социализм и коммунизм явились выразителями этого материализма в практической области"2. Манн не испытал на себе освобождающего действия марксизма и не знает, что усвоение марксизма не есть просто логический акт. Марксизм содержит в себе ответ не только на вопрос "что делать?", но и на вопрос "каким быть?". Тот, кто стал марксистом, посвящает свою жизнь великим целям; он соединяет доброту к человеку с умением стать сильнее зла; действуя с полнейшей трезвостью, он видит перед собой просторы будущего; он непоколебимо убежден во всесилии разума и знания и поэтому смело идет навстречу препятствиям; он человек мысли, но и человек воли; чувство солидарности с другими людьми и ответственности за судьбы других людей он рассматривает не как обузу своей индивидуальности, а как необходимое условие ее свободы; унаследованная от прошлого всечеловеческая культура соединяется в нем с копившейся в душе угнетенных жаждой справедливой жизни. Новый человек, которого с таким упорством искал Т. Манн, уже существовал рядом с ним. Он назывался: пролетарский революционер. Он носил имя борца за рабочее дело - имя Горького, Свердлова, Луначарского или Розы Люксембург. Но Т. Манн имел в виду лишь представителя культурного "бюргерства", примерно такого, как Ганс Касторп. Именно поэтому и могла ему пригодиться декадентская "стадия". По мысли Т. Манна (эта мысль разделялась многими интеллигентами на Западе), декадентство есть особая форма самоотрицания буржуазности. Писатель признает, что с социальной точки зрения декадентство - вернейший симптом умирания буржуазного строя, но субъективно, -------------------------------------------------------------------------------- 1 Th. Mann, Gesam. Werke, Bd. 11, S. 714. 2 К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т, 2, стр. 139. стр. 122 -------------------------------------------------------------------------------- в качестве "воспитательного средства", оно, как думает Манн, все же может быть использовано в качестве способа "разбуржуазивания" психологии, устранения из душевной жизни специфически буржуазных мотивов поведения, буржуазного рваческого практицизма, буржуазного здравого смысла. Пройти сквозь очищающий вакуум созерцательности, пройти сквозь смерть, чтобы избавиться от грубо эгоистической, грязно меркантильной жизненности. Оглядываясь на "Будденброков", Манн уже там находит подтверждение своей мысли. В заметке "По поводу одной главы из Будденброков" (1947) он констатирует, что в эстетизме "принца распада" Ганно воплотилась утомленная, угасающая, выдыхающаяся жизнь, и вместе с тем утверждает: без этого "страдающего критицизма, которому не переносима действительность, как она есть... одним словом без декадента - маленького Ганно человечество и общество с дилювиальных времен не двинулось бы ни на шаг вперед"1. Здесь, как видим, декадентство приравнивается к отрицанию существующего. Точно так же в "Волшебной горе" декадентский эксперимент Ганса Касторпа рассматривается как уход от своей социальной почвы, удаление из атмосферы, "насыщенной запахами мировой торговли и сытой жизни". Писатель почти в самом начале романа подводит нас к излюбленной своей идее: источником влечения к болезни и смерти является у Ганса Касторпа плохо осознанное, но глубокое недовольство существующим. "...если в том внеличном, что окружает его, если, несмотря на всю внешнюю подвижность своей эпохи, он прозревает в самом существе ее отсутствие всяких надежд и перспектив, если ему открывается безнадежность, безвыходность, беспомощность и если на все - сознательно и бессознательно - поставленные вопросы о высшем, сверхличном и безусловном смысле всяких трудов и усилий эта эпоха отвечает глухим молчанием, то как раз у наиболее честных представителей человеческого рода такое молчание почти неизбежно вызывает подавленность..." По сравнению с низиной буржуазной повседневности высокогорное одиночество Ганса Касторпа представляется писателю "повышенным бытием". Оно отделило юношу от предрассудков его среды, от устойчивых форм быта, предоставило ему своего рода лабораторию для испытания сущности человеческих сил, толкнуло его к изучению, к знанию. Тут до очевидности ясна внутренняя логика мыслей Т. Манна: он не слышит голоса людей революции, он замкнут в "молчание" буржуазного мира, и ему поэтому не остается ничего другого, кроме декадентского "преодоления" буржуазности изнутри. Преодоление буржуазности изнутри - так, пожалуй, можно назвать трагическую проблему всего творчества Томаса Манна. -------------------------------------------------------------------------------- 1 Th. Mann, Gesam. Werke, Bd. 12, S. 466. стр. 123

Опубликовано 27 января 2011 года

Изображение к публикации:

Полная версия публикации №1296125173 →

© Portalus.ru

Главная → ПЕДАГОГИКА ШКОЛЬНАЯ → ПОВОРОТ В МИРОВОЗЗРЕНИИ ТОМАСА МАННА

При перепечатке индексируемая активная ссылка на PORTALUS.RU обязательна!

Проект для детей старше 12 лет