PORTALUS.RU → ПЕДАГОГИКА ШКОЛЬНАЯ → ГЕРОЙ НАШИХ ДНЕЙ → Версия для печати

Постоянный адрес публикации (для научного и интернет-цитирования)

По общепринятым международным научным стандартам и по ГОСТу РФ 2003 г. (ГОСТ 7.1-2003, "Библиографическая запись")

ГЕРОЙ НАШИХ ДНЕЙ [Электронный ресурс]: электрон. данные. - Москва: Научная цифровая библиотека PORTALUS.RU, 24 января 2011. - Режим доступа: https://portalus.ru/modules/shkola/rus_readme.php?subaction=showfull&id=1295884242&archive=1295896498&start_from=&ucat=& (свободный доступ). – Дата доступа: 08.11.2026.

По ГОСТу РФ 2008 г. (ГОСТ 7.0.5—2008, "Библиографическая ссылка")

ГЕРОЙ НАШИХ ДНЕЙ // Москва: Научная цифровая библиотека PORTALUS.RU. Дата обновления: 24 января 2011. URL: https://portalus.ru/modules/shkola/rus_readme.php?subaction=showfull&id=1295884242&archive=1295896498&start_from=&ucat=& (дата обращения: 08.11.2026).

публикация №1295884242, версия для печати

ГЕРОЙ НАШИХ ДНЕЙ

Дата публикации: 24 января 2011
Публикатор: genderrr
Рубрика: ПЕДАГОГИКА ШКОЛЬНАЯ →
Номер публикации: №1295884242 / Жалобы? Ошибка? Выделите проблемный текст и нажмите CTRL+ENTER!

(ЗАМЕТКИ О СОВРЕМЕННОМ ОЧЕРКЕ) Очерк набирает высоту. Опережая другие жанры, он захватывает "подвалы" в центральных газетах, из недр "толстых" журналов выходит "на открытие", издаются объемистые сборники очерков, посвященных колхозной деревне и социалистической индустрии, печатается "маленькая библиотечка очерка", а путевые записки о ближних и дальних странах получили распространение, о котором не мечтали ни авторы, ни читатели еще несколько лет назад. Своим возвышением очерк обязан прежде всего герою. Человек наших дней - деятельный, смелый в мыслях и поступках, непримиримый к косности, рутине и двоедушию, - входит хозяином в очерковую литературу, сообщая ей приметы великого времени. Нетрудно заметить, что периоды расцвета очерка приходятся на годы наибольшего подъема в жизни нашего общества, нашей страны. Именно в такие годы очерк задает тон в литературе. Не ограничиваясь своими рамками, он оказывает ощутимое влияние на соседние жанры. Появляются повести, рассказы, пьесы, романы с несомненными признаками близости к очерку. Писателей привлекает мобильность, оперативность очерка, его документальная достоверность. Но не только это. Когда-то Гоголь писал о В. И. Луганском (Дале) и его "физиологических очерках": "Он видит всюду дело и глядит на всякую вещь с ее дельной стороны..." Пожалуй, приведенная выше фраза из частного письма Гоголя более точна и конкретна, чем иные ученые характеристики трудно стр. 7 -------------------------------------------------------------------------------- поддающегося определению жанра. Умение видеть всюду дело и "дельную сторону" всякой вещи в высшей мере свойственно очерку. И не только видеть дело, но и вмешиваться в него. Это уже качество новое, присущее именно советскому очерку. Оно-то и импонирует писателям, желающим сегодня непосредственно участвовать в событиях дня, происходящих на главном направлении. Особенности и закономерности нынешнего этапа очеркизма внимательно прослежены в статье В. Рослякова "Публицистика больших раздумий и широких обобщений" ("Вопросы литературы", 1959, N 4). Хочется продолжить этот разговор, сказав особо о другом - о возможностях жанра, о художественных путях документальной правды, о преломлении событий действительности на страницах очерка. Сейчас, после XXI съезда партии, который вошел в летопись страны как съезд развернутого коммунистического строительства, наступил час шире и смелее применять все виды очеркового оружия, использовать весь арсенал очерковых средств. Поэтому сегодня полезно заглянуть в "запасники", проверить старые, испытанные формы - не забыто ли что-нибудь, могущее пригодиться теперь, все ли "выжато" из привычных очерковых разновидностей? К этому призывает и Третий съезд писателей СССР. Более четверти века назад Б. Агапов воспевал обыкновенное крыло автомобиля, один вид которого вызывает сегодня снисходительную улыбку. "Как подкатывалось оно под радиатор! Как, отхлынув от фары, огибало переднее колесо, чуть прикрывая его собой, потом вытягивалось, превращалось в подножку, потом волной обходило заднюю шину и оттягивалось назад, слегка, еле-еле, как бы оставляя в воздухе след своего полета! Оно летело, ей-богу! Оно неслось вперед и жужжало немножко". Почему же образ теперешних машин, в которых гармония линий доведена до совершенства, не создается столь же ярко и красиво, почему о механизмах, подсказывающих человеку результат сложнейших вычислений и выполняющих тончайшие работы, редко пишут с увлечением поэта? В 1930 году вышла всемирно известная книга М. Ильина "Рассказ о великом плане", которую М. Горький называл смелым и удачным опытом изображения перспектив социалистического строительства. Перспективы, открывающиеся ныне перед нашей Родиной, способны послужить благодарнейшей темой для многих увлекательных книг типа "Рассказ о великом плане". Вряд ли нужно специально ратовать за путевой очерк наших дней, способный совершать открытия не только в мало хоженных краях, но и в местах, казалось бы неплохо освоенных писателями и журналистами. Сошлюсь на недавний очерк Эм. Казакевича о Магнитогорске. И уж совсем излишне агитировать за портретный очерк, посвященный тому, кто осуществляет план, семилетия, создает машины стр. 8 -------------------------------------------------------------------------------- сказочной мощи и тонкой сообразительности, возводит новые города и решительно меняет облик старых. Напряженный ритм нашей жизни, сквозь которую мчатся спутники, в которой стремительно чередуются события, решаются вековые загадки и ломаются извечные представления, органически близок чуткому ко времени, на удивление емкому и многогранному жанру очерка. Место очерка в общественных судьбах страны определяет меру требований к нему. Речь, думается, надо вести не только о богатстве форм, но и о богатстве содержания или, точнее, о том, что обогащает современный очерк, а что обедняет его. Очеркист пишет с натуры. Ему не дано ждать, пока отстоятся жизненные формы явления, будут окончательно решены возникшие сегодня проблемы и подведена итоговая черта. И. Винниченко создавал свой известный очерк "Жизнь не ждет" еще до того, как были обнародованы тезисы о реорганизации МТС. Он мотался по сельским дорогам, говорил с механизаторами, колхозниками, учеными, присматривался к машинно-тракторным станциям с той стороны и с этой, прикидывал, подсчитывал и снова ездил. Это творчество в истинном и высоком смысле слова, тревожное и радостное, впитывающее в себя кровь и нервы писателя, творчество, требующее высокой гражданской ответственности. Поиски ответа на насущный общественно-политический вопрос предполагают и поиски слова, краски, характера. Сказанное некогда Дидро о мышлении философском и художественном можно обоснованно отнести в первую голову к очеркистам, тем более что Дидро считал конкретность и реализм необходимым условием для обоих видов мышления. Создание с натуры жизненной картины между тем таит в себе немало обманчивых соблазнов. Едва ли не самый опасный - наивная уверенность в том, что "факты говорят сами за себя", и таким образом очеркисту нет причин "мудрствовать лукаво". Говорить-то, конечно, говорят, да ведь далеко не все и не всегда исчерпывающе. Это во-первых. А во-вторых, на практике случается, что даже опытные писатели, уверовав в неотразимую силу факта, точно копируют его и... терпят поражение. Дело в том, что хотя очерк может родиться и от кратковременного соприкосновения с фактом, он требует большого предварительного накопления, осознания родственных фактов; чтобы оперативно и ярко писать об одном, нужно до этого "переварить" многие. Всматриваясь в овечкинские очерки, видишь, как годами закладывался для них фундамент, вырабатывалась собственная точка зрения автора. Очерк больше, чем всякий иной жанр, требует конкретного знания конкретной действительности, если так можно выразиться, стр. 9 -------------------------------------------------------------------------------- "подключения" себя к этой действительности. В. Овечкин, И. Винниченко, Л. Иванов так близки своим героям, что порой сливаются с ними. Они могут свободно распоряжаться материалом, который держат в руках, то есть находить наиболее целесообразное построение сюжета, могут сами вступать в споры и полемику, то есть давать авторские отступления. Почти тридцать лет тому назад Б. Агапов разрешил сомнения своего товарища, придумавшего для очерка хороший диалог директора автозавода т. Лихачева и командира стратостата т. Прокофьева, которые никогда в жизни не видели друг друга. Агапов посоветовал: если придумал хороший диалог, способный доказать твою идею, - пиши. Не знаю, пользовался ли И. Винниченко советом Агапова. Скорее всего сам очерк привел его к необходимости применить аналогичный прием. Услышав множество различных мнений об МТС, он подумал: "Вот если бы собрать всех вместе, академика Желиковского, Т. Мальцева, председателя Ново-Анненского райисполкома Гусева, экономиста Венжера и других, пусть поговорят, поспорят". У очеркиста нет организационных прав, но, когда он знает людей и дело, о которых пишет, у него колоссальные творческие возможности! И. Винниченко "собрал" вместе нужных ему героев ("И я отчетливо представил себе такую сцену") и записал их несостоявшуюся беседу. Это одно из самых интересных и безусловно правдивых мест в очерке. Очерк, написанный со знанием жизни, людей, отличается от очерка, созданного без этих качеств, так же, как отличается оригинальная картина от иллюстрации. Разумеется, иллюстрация требует мастерства и многих других достоинств. Но все же это искусство вторичное, базирующееся на уже высказанных кем-то соображениях, созданных кем-то образах. Истинное же искусство очерка - искусство самостоятельное, оригинальное, немыслимое без ясной и глубокой идеи, определяющей творческое мировосприятие автора. В одном из номеров журнала "Москва" за минувший год под рубрикой "Очерк" напечатаны два произведения: "История бригадира Николаева" И. Дворецкого и "Мои товарищи" М. Шошина. Если бы редакция ставила перед собой задачу дать для литераторов наглядное пособие на тему, как надо и как не надо писать очерки, она бы вряд ли сумела это сделать удачнее. Вслед за продуманным до конца, четко организованным очерком И. Дворецкого идет буквально расползающийся в руках очерк М. Шошина. В чем дело, почему Шошин, совсем не новичок в литературе, не смог справиться с несложным сравнительно материалом? Беда в отсутствии ясной, значительной цели. С этим связаны неудачи в обрисовке характеров, стилистические огрехи, допотопные "красивости". Шошин и Дворецкий прибегают к одному и тому же распро- стр. 10 -------------------------------------------------------------------------------- страненному в очерковой литературе приему цитирования человеческих документов, характеризующих персонажи. Но насколько тактично и оправданно подбирает Дворецкий выдержки из дневника бригадира Николаева, стихи старшего мастера Сальникова, настолько легко и беспредметно цитирует Шошин сочинения своих героев. Хочется чем-то привлечь читателя, чем-то заинтриговать или рассмешить его. Но чем? И в ход пускается "ритмическая проза" в духе Васисуалия Лоханкина, которая именуется "рассказом Повалишникова "Любовь в огне", нарочито нескладные стихи Андрея Крыгина. В увлечении анекдотами о сельских чудаках автор забывает о своем обещании познакомить с "интересными и самобытными" людьми 30-х годов. Так беспомощность логического мышления переплетается с беспомощностью мышления образного. У нас появляется немало полезных, эстетически впечатляющих сцен современной жизни, но проблемы, поставленные в них, порой незначительны. Бывает и наоборот: дельный, проблемный по своей сути очерк с худосочными, человеческими фигурами - уже не публицистическая статья, но еще и не художественная проза. Разговор о недостатках того и другого вида - разговор о нереализованных возможностях жанра. Но и здесь необходим конкретный подход. Публицистичность очерка-портрета, скажем, совсем иного свойства, чем публицистичность очерка, в котором, к примеру, идет речь о сроках весеннего сева в Сибири. Да и в портретном очерке мысль, отношение автора, его взгляды могут проявляться по-разному. И. Дворецкий прямо выкладывает свои сомнения, связанные с судьбой и будущим бригадира Николаева и завершает рассказ внутренним диалогом ("Два извечных голоса сталкиваются, спорят между собой"). Спор уже идет не о Николаеве, а о Николаевых, автор, синтезируя мысль, делится с читателем своей тревогой. В памятном сталинградском очерке "Глазами Чехова" В. Гроссман не формулирует идею, не прибегает к авторским отступлениям. Он сжато рассказывает о двадцатилетней жизни Анатолия Чехова, ставшего на фронте снайпером. Лишь одна деталь: в детстве Чехов не стрелял из рогатки, "жалел бить по живому". Эта коротенькая фраза повторяется несколько раз на протяжении повествования о том, как Чехов кончил курсы снайперов, как попал на фронт, как научился наблюдать, следить и бить без пощады и промаха, ею и заканчивается очерк, герой которого "юноша, жалевший бить "по живому" из рогатки, ставший железной, жестокой и святой логикой Отечественной войны страшным человеком, мстителем". Биография приобретает обобщенно-публицистический характер рассказа о реальном человеке и вместе с тем о народе, его воспитавшем. В. Гроссман сам не делал вывода, он исподволь подвел к нему читателя. стр. 11 -------------------------------------------------------------------------------- Публицистически нацеливать очерк можно по-разному. Рекомендовать одни приемы, манеры и "браковать" другие - нелепость. Все определяется материалом, идейной зрелостью, устремлениями автора и его творческими потенциями. Однако все же есть некоторая общая закономерность. Я имею в виду соответствие масштабов авторского осмысления масштабам жизненных явлений, которым посвящен очерк. Иначе неизбежно возвращение к сомнительной истине о том, что факты якобы всегда "говорят сами за себя", то есть к фактографии или натурализму. Недавно обратил на себя внимание очерк В. Михайлова "День и вечер". С тонкой и проницательной наблюдательностью рассказал Михайлов об учениках "разношерстного" десятого класса "Б" одной из московских школ рабочей молодежи. В большей или меньшей мере ему удались образы почти всех пятнадцати десятиклассников. Очеркист наблюдал и воспроизводил каждого не изолированно, а в его постоянном окружении, подобно тому как при посадке больших лип дерево перевозят и опускают в яму в огромном ящике с землей его родных мест. В. Михайлов старается, чтобы очерк получился сюжетно занимательным. Он оправданно начинает с выигрышной в этом отношении главки "Девушка из ГУМа", использует всякую возможность заинтересовать, увлечь читателя. Автор упомянутой выше статьи В. Росляков прав, отмечая добросовестность Михайлова в изучении людей, их быта. Действительно, у Михайлова "было с чем работать за письменным столом", он думал и над композицией, и над сюжетом, и над словом. Но, на мой взгляд, очеркист недостаточно думал о цели, об идее своей работы. Чего ради автор сидит на уроках в десятом классе "Б", ходит на дом к героям, встречается с ними на работе? Он хочет понять истинную цель их учебы, понять, зачем взрослый человек, во многом отказывая себе, до позднего вечера сидит в классе, а потом, когда кругом спят, готовит уроки. Но вот ответ получен. Варя хочет стать педагогом. Нефедов учится "для науки" и т. д. Автор резюмирует: при множестве различных побуждений, стимулов, мотивов есть общая основа -"подлинное стремление к знаниям, глубокое уважение к образованию, вера в науку, вера в то, что она есть не только благо, но и ежедневная жизненная необходимость". Суждение такое правильно, однако настолько общо, декларативно, что не воспринимается как непосредственный вывод из конкретных судеб, рассказанных очеркистом. А кроме того, разве надо было идти в ГУМ, наблюдать работу Вари, ее участие в комсомольском рейде по борьбе со спекуляцией, чтобы добиться ответа на вопрос? Когда очерк подошел к концу, стало ясно: то, что автор выдавал (и сам принимал) за идею произведения, оказалось лишь поводом познакомить читателей с жизнью и судьбой взрослых лю- стр. 12 -------------------------------------------------------------------------------- дей, посещающих десятый класс "Б". Это было любопытное, но мало обогащающее нас знакомство, ему недоставало определенности взаимоотношений сторон - героев и читателей. Сложная многообразная жизнь, увиденная автором, не заставила его перешагнуть через узкие рамки первоначального задания. Будь серия картин, нарисованных В. Михайловым, менее обстоятельна и точна, вероятно, не так бросались бы в глаза их недостаточная смысловая нагрузка. Изобразительные возможности очеркиста не компенсируют слабость мысли. Наоборот, лишь подчеркивают ее. К сожалению, такая слабость свойственна иным очерковым произведениям наших дней, и этим следует объяснить незначительность их общественного резонанса. Если развитие очерка о колхозной деревне идет в основном в направлении, которое определяется работами В. Овечкина, А. Калинина, С. Залыгина, И. Винниченко, Л. Иванова, то городская, заводская, школьная тематики редко решаются столь же проблемно и принципиально. Тут зачастую господствует информационность, зарисовка. Сейчас, когда развернулось коммунистическое наступление на широком фронте, особенно необходимо смелое, оперативное вторжение очерка в жизнь, и его активность определяется в первую голову его проблемностью. "Вечный вопрос" всех дискуссий и почти всех статей, посвященных очерку, - факт и вымысел. "Запрет" на вымысел, который пытались наложить некоторые литературоведы, снят. Его сняла сама практика. Многие очеркисты, не ведая, что им "не положено" фантазировать, писали, как подсказывало художественное чутье, воображение, как диктовал замысел. (Разумеется, если это был не строго документальный очерк о конкретном лице или событии.) Неукоснительное следование факту составляет сильнейшую сторону таких книг, как книга С. Смирнова о героях Брестской крепости, "Повесть о сталинском лауреате" И. Горелика и многих Других. "Но, - говорит В. Овечкин, - есть еще и другой вид очерка, я бы сказал - очерк-исследование, большой разговор с читателем в художественной форме по поводу каких-то явлений жизни. В таком очерке фактическая точность - лишь в самом существе явления, которое описывается, а во всем остальном руки автора также развязаны, как и в любом другом жанре. Можно и не давать точного адреса, и вводить в действие вымышленных персонажей, и прибегать к домыслу, к обобщениям". Определить долю и степень вымысла в очерке так же невозможно, как и провести безусловную границу между очерком - с одной стороны, рассказом и повестью - с другой. Да есть ли нужда в таких определениях и таких границах? Что за беда, если стр. 13 -------------------------------------------------------------------------------- чей-то очерк специалисты окрестят рассказом, а чей-то рассказ - очерком? В попытках ограничить права и возможности очерка, обособить его от жанров "истинной литературы" дает себя знать пренебрежительное отношение к очеркизму как к чему-то хоть и нужному, но все же с точки зрения "высокого искусства" второстепенному. Видимо, следует спорить не о том, дозволено ли очеркисту прибегать к домыслу, или нет, а о характере, оправданности и направлении домысла. Кто-то сказал, что вымысел - крылья очерка. Сравнение красивое и не лишенное обоснованности, но рождающее некоторую тревогу. Куда "полетит" иной раз очерк, не воспарит ли он, оторвавшись от грешной тверди? Среди десятков очерков о целине и первых целинниках оставили след в памяти и были действенными очерк В. Солоухина, статья И. Сельвинского, заметки Н. Погодина. А многие другие очерки, едва появившись на свет, исчезли "в сиянии голубого дня". Они были слишком невесомы, слишком слабо связаны с людьми, отдававшими окаменевшей земле свой тяжелый труд, чтобы она взамен дала щедрый хлеб. Вымысел, рожденный недоверием к истинным фактам и поступкам или неуверенностью в их силе, доходчивости, проявляется по-разному. И не всегда это можно объяснить легкомыслием или стремлением к благостной полуправде. Творческие принципы, мироощущения писателя предопределяют высоту полета фантазии, меру и направление трансформации жизненных явлений. В этой связи любопытен "Рассказ о рассказах" К. Симонова, написанный в 1945 году и вошедший в недавний сборник повестей и рассказов. Содержание и назначение его не совсем обычны. Писатель объясняет, как из фронтовых блокнотных записей о конкретных людях и подвигах он создал серию рассказов. А кроме того, "если уж сознаваться до конца, - я пишу это послесловие, пожалуй, главным образом для того, чтобы просто рассказать еще некоторые подробности о живых людях, о которых я не все договорил в своих рассказах". Из "Рассказа о рассказах" можно составить себе некоторое представление о комиссаре Корневе, герое "Третьего адъютанта". Суровый, даже беспощадный на фронте, в тылу он романтик. Ходит в концерты, скорбит о том, что людям не хватает духовной чистоты и верит: она придет после всемирной победы социализма. Фронтовой аскетизм Корнева, собственноручное подшивание подворотничков и чистка сапог - не просто привычка, но и выражение определенных взглядов. Таков этот комиссар первого, самого тяжелого периода Отечественной войны, упрощенно понимавший слова, что "храбрых убивают реже, чем трусов". Фраза о храбрых произвела большое впечатление на редактора газеты, и он посоветовал К. Симонову написать рассказ о том, стр. 14 -------------------------------------------------------------------------------- что храбрые умирают реже. На свет появился первый в творческой практике К. Симонова рассказ, который интересно рассмотреть с точки зрения соответствия документальной правды правде художественной. Дав герою вымышленную фамилию, писатель освободил себя от обязанности быть досконально точным, получил возможность развивать одни подробности и упускать другие. Но, пиши он очерк или рассказ, цель одна и та же - создать образ сурового к себе и подчиненным боевого комиссара. Мы читаем рассказ "Третий адъютант" - и на глазах наших привлекательные, хотя и довольно расплывчатые, черты Корнева становятся определеннее, жестче. Но вряд ли теперь можно говорить о привлекательности. Корнев безупречно бесстрашен. Но это какое-то гусарское, показное бесстрашие. Даже если представить себе, что комиссар собственным примером хочет подействовать на бойцов, далеко не все можно объяснить и оправдать в его поведении. Тяжело раненный адъютант просит пить. Комиссар увидел фляжку около одного из убитых немцев. "Тяжело перенеся через бруствер свое грузное немолодое тело, он пошел по полю всегдашней неторопливой (курсив мой. - В. К) походкой". На поле боя даже обладатели фланирующей походки изменяли своей привычке. Переползание под вражеским огнем не унижает человека и не является признаком пресмыкательства. Кто-кто, а боевой комиссар отлично это знает. И если он все же не может на поле боя ходить иначе, как неторопливой походкой (об этой походке упоминается не однажды), следует говорить о позерстве и самолюбовании. Другие поступки комиссара не многим лучше. Например, у Корнева "особая манера" приучать людей к войне. "Он узнавал человека на ходу. Брал его в штабе дивизии, в полку и не отпускал ни на шаг, ходил с ним целый день всюду, где ему в этот день надо было побывать". Хороша "особая манера"! Взять на день боя с собой командира полка либо батальона. Бог с ним, с полком или батальоном, - комиссар изучает новичка. И если тот выдержит испытание, то удостоится второго знакомства с оригиналом Корневым. Не остается и следа от демократизма Корнева, о котором мы узнали из "Рассказа о рассказах". Демократизм - это, в частности, уважение к товарищам и в первую голову к нижестоящим на служебной лестнице. Корневу ничего не стоит оскорбить беззаветно работающего старого хирурга. Ладно, чего не случается на фронте! Но и остыв, комиссар не испытывает даже минутного сожаления. Наоборот, он утверждается в своей правоте. "Конечно, сказать этому старому опытному врачу, что он плохо работает, было с его стороны бестактностью (как деликатен Корнев к себе! - В. К.), но ничего, пусть думает, может рассердится и придумает что-нибудь хорошее. Он не сожалел о сказанном". стр. 15 -------------------------------------------------------------------------------- Без малейшей осмысленной необходимости посылает комиссар своего адъютанта на полуостров, где идут бои. А когда на следующий день Корнев нашел на поле боя тяжело раненного адъютанта, то "еще не знал, надо ли волноваться за этого оказавшегося живым человека". Этот уникальный рационализм объясняется тем, что Корнев не был уверен в поведении адъютанта. Тот лежал позади окопов. Можно представить себе, что Корнев действительно был подозрителен и спесив, бесцеремонен и самовлюблен. Но стоило ли тогда посвящать ему восторженный рассказ? Думается, что дело здесь обстояло иначе. Реальный человек, послуживший прототипом комиссара, вероятно, более или менее правдиво изображен в документальном "Рассказе о рассказах". Но в "Третьем адъютанте" он был так трансформирован, что от первоначальной основы ничего не осталось. Вымысел обернулся неправдой. Почему это произошло? Прежде всего, думается, из-за схематического понимания идеи, которой посвящен рассказ: смелых убивают реже, чем трусов. Возможно, комиссар сказал когда-то эту полюбившуюся редактору газеты фразу. Как лозунг, как воспитательный тезис она полезна, но искать ей последовательное прямолинейное подтверждение в фронтовых судьбах вряд ли следовало. Чтобы доказать свою мысль, автору пришлось произвести насилие над объективной действительностью. Первой жертвой такого насилия и оказался комиссар дивизии. Сыграло, как мне кажется, роль и специфическое для К. Симонова понимание мужества, долга. Писателю импонирует отвага, которая много о себе не говорит, но умеет эффективно показать себя. Эта отвага - исконное свойство настоящего мужчины, она от века присуща людям, носящим военный мундир. С подобным пониманием смелости мы так или, иначе встречаемся и в "Истории одной любви", и в "Парне из нашего города", и в некоторых военных рассказах. Поэтому-то, на мой взгляд, в комиссаре, каким он выведен в фактографическом "Рассказе о рассказах", мы видим черты коммуниста, а в герое "Третьего адъютанта" нет ровным счетом ничего не только от политработника, но и вообще от советского командира. Это какой-то сгусток абстрактно-военных качеств. Нельзя согласиться и с изображением в рассказе фронтовых обстоятельств. И вряд ли мог комиссар в целях изучения заставлять кого-нибудь из вновь прибывших командиров с утра до ночи сопровождать себя. Истекающего кровью раненого красноармейцы несли бы не в санбат, а в батальонный или полковой медицинский пункт, расположенный гораздо ближе к передовой. Комиссару незачем просить начальника штаба подобрать ему нового адъютанта, так как адъютантами у комиссаров обычно были политработники, то есть люди, находящиеся в ведении не штаба, а политоргана. Мало вероятно, чтобы военный после атаки бросил "ненужную вин- стр. 16 -------------------------------------------------------------------------------- товку". Кроме того, нельзя понять, каким образом Корнев ею пользовался, если в атаке правая рука его была ранена несколькими осколками гранаты и бессильно висела вдоль тела. Рассказ К. Симонова - поучительный пример, иллюстрирующий разговор о факте и вымысле в литературе! Фантазия писателя плодотворна в том случае, когда она растет из реальной земной почвы, когда обогащена достоверным знанием и глубоко проникающей мыслью. Считать, что вымысел призван приукрашивать "серый" факт, - значит заведомо идти на творческую неудачу. С помощью фантазии можно, конечно, расцветить картину, создать эффектное, завлекательное зрелище. Но ведь праздная игра воображения так или иначе, осознанно или не осознанно берет свое начало от недоверия к действительности. Бесконечно щедра эта действительность к тому, кто ее познал, кто в ней обнаружил истоки и катализаторы собственной фантазии. Много лет живет в нашей литературе очерковая повесть К. Паустовского "Кара-Бугаз". Из "Золотой розы" мы узнали историю ее создания, которая во многом объясняет причины долголетия "Кара-Бугаза". Это все о том же, об изучении фактов и о смелой фантазии. Факт и фантазия идут рука об руку, вместе преодолевают преграды на пути к замыслу, а затем и на пути к воплощению его. Первичность факта вовсе не умаляет вымысла, тем более что первичность эту не следует толковать упрощенно: сперва, дескать, писатель познал, изучил жизненное явление, а потом "включил" вымысел. Истоки "Кара-Бугаза" - в первых мальчишеских фантазиях о Марсе, рассеченном каналами, в тревожных детских думах о пустыне, в зрелище смерча, в долетающих отрывках разговоров взрослых о суховее и неурожае. Первотолчок чисто эмоциональный. "Поэтому, - пишет К. Паустовский, - когда засуха докатывалась до Средней России и врезалась в нее палящим клином, мое беспокойство сменялось бессильной яростью против пустыни". А потом, спустя много лет, пустыня неожиданно и властно напомнила о себе. В Ливнах летом 1931 года писатель встретился с "тронутым мозгами" геологом Василием Дмитриевичем Шацким - одним из будущих героев "Кара-Бугаза", узнал о его исследованиях залива, о сказочных запасах мирабилита в его воде, о возможности уничтожения пустыни. Так родился неясный замысел "Кара-Бугаза". Мысли, чувства и впечатления вливались в него. Еще не различимы были контуры и линии книги. Но отстаивалось ее эмоциональное содержание. "Очевидно, замысел почти всегда исходит из сердца, - считает К. Паустовский и дальше пишет: - С тех пор началась новая полоса жизни - так называемое "вынашивание" замысла, вернее - наполнение его реальным материалом". Изучение по карте Каспийского моря, чтение книг, научных докладов, даже стихов о пустыне, чтение Пржевальского и Ану- стр. 17 -------------------------------------------------------------------------------- чина, Свена Гедина и Вамбери, Мак-Гахама и Грум-Гржимайло, дневников Шевченко на Мангышлаке, истории Хивы и Бухары, докладных записок лейтенанта Бутакова, трудов путешественника Карелина, геологических изысканий и арабских поэтов. Наконец, поездка на Каспий, первые впечатления и первые очерки, встречи с людьми. ("Нет возможности не только рассказать, но просто перечислить все встречи, поездки, разговоры и случаи, которые были на моем пути... Только часть - и то, пожалуй, небольшая - собранного материала вошла в повесть. Большая часть его осталась за бортом книги. Но жалеть об этом не стоит. Этот материал в любое время может ожить на страницах новой книги".) Никто не станет утверждать, что именно так и только так следует создавать очерки. У каждого из них своя творческая история. Но перечитывая очерковые книги Н. Тихонова, П. Павленко, М. Шагинян, мы убеждаемся, что какие-то звенья этой истории в той или иной мере напоминают рассказанное К. Паустовским. Накопление материала фактического и, если так можно выразиться, эмоционального дает восходящие токи, на которых парит фантазия очеркиста. Нетрудно обнаружить, что авторы, обуздывающие свою фантазию даже тогда, когда это не диктуется материалом, как правило, придерживаются сухого изложения. Они избегают метафор, у них не встретишь яркого эпитета, сочного слова. Что же остается? Событие, пересказанное языком информационной заметки и напечатанное под рубрикой "Очерк". Сколько еще таких очерков публикуется на газетных и журнальных полосах! И прежде-то с этим трудно было мириться, а сейчас, когда очерк поднимается в гору, бедность языка, стилевое убожество просто нетерпимы. Если очерк - искусство, то пусть и эстетические требования наши соответствуют представлению о важном жанре. Языковая серость словно туман окутывает героев иных очерков, черты людей теряют при этом индивидуальную выразительность, все персонажи становятся похожи друг на друга, все "пользуются заслуженным авторитетом". Невнимание к фразе, слогу, композиции - либо признаки профессиональной неумелости, либо - что еще хуже - лености мысли и руки. Большинство очеркистов проходит неплохую школу газетной деятельности. Но часто вместе с полезным багажом литератор прихватывает коллекции лексических стандартов, композиционных штампов, универсальных деталей. Очерк наших дней рождается в преодолении инерционного мышления, трафаретных приемов. Следы такого борения мы находим иногда в самостоятельных и вполне оригинальных работах. На нехоженой тропе вдруг натыкаешься на старые дорожные стр. 18 -------------------------------------------------------------------------------- знаки. А ведь у нас такие замечательные традиции взыскательного отношения очеркистов к своему труду! Истинные мастера жанра никогда не были безразличны к архитектонике и лексике очерка. Они смело предпринимали языковые поиски, шли на композиционные эксперименты. Писал же Н. Тихонов в своих "Кочевниках", "рассказах поучительных и занимательных", например, так: "Отказавшись от всей литературной картины и впечатляемости, я хочу сухими и скучными словами нарисовать хозяйственный, практический пейзаж ущелья, чтобы читатель понял, что я не кормлю его одним лирическим салатом. Нет, я дам ему честный питательный бульон, где будут плавать некоторые цифры. Они не будут похожи на мух, их можно не вытаскивать брезгливо, а глотать, ибо они очень питательные цифры для хозяйственника и для организма общественного полезны в высшей степени". Это очерк 30-х годов. А еще раньше, на исходном рубеже советского очеркизма, мы встретим нетускнеющие, броско образные книги Ларисы Рейснер. Никто ныне не станет оспаривать: право очеркиста на творческую смелость и новаторство во всяком случае ничуть не меньше, чем писателей, работающих в других жанрах. Однако при всем богатстве художественными потенциями, гибкости и многообразии очерк имеет свои границы, жанровые закономерности, безнаказанно нарушать которые никому не дано. Особенность очерка, между прочим, состоит в том, что он берет человека вместе с его трудом, неразрывно, взаимосвязанно. Даже если в сферу очерка включают непроизводственные коллизии, личные устремления, все равно это будет эмоциональный мир, неотделимый от практической деятельности людей. Без этого очерк потеряет свою впечатляющую силу и выразительность, как бы ни пытался автор "олитературить" его, описывая все, "как в романе", - любовь или ревность, страсть или отчаяние. "Степняки" М. Белкиной, подобно многим очеркам о целине, открываются традиционной сценой во взбудораженной гостинице. Но дальше М. Белкина хочет идти своей дорогой. Ей и карты в руки. Очеркистка наблюдательна, умеет слушать людей, расспрашивать их, подмечать вещи "поинтереснее". Однако что считать наиболее "интересным"? В понимании "интересного", на мой взгляд, не всегда можно согласиться с М. Белкиной. Машина с двумя целинниками заблудилась в бескрайней, бездорожной степи. У Зубахи и Кости нет продуктов, нет воды, палящее солнце днем загоняет их под машину, ночью к окоченевшим парням подбираются волки. Автор увлеченно обыгрывает ситуацию, пользуясь традиционными аксессурами. Последняя капля воды, последний кусок шоколада, слезы, надежды, отчаяние, малодушие Кости, благородство Зубахи... и т. д. Автор и сам не заметил, как завяз в канонах литературщины. Коллизии, подобные стр. 19 -------------------------------------------------------------------------------- только что рассказанной, нам попадались десятки раз во множестве приключенческих книг. "Случай в степи" - так называется центральная, самая большая глава книжки, - конечно, мог произойти, и очеркистка имела право фантазировать ("Вот как я себе представила это"). Только очень уж книжна фантазия, крайне литературен драматизм. При всей точности географических примет это все же едва ли проблема освоения целины, степной жизни. М. Белкина стремится расширить уже установившиеся рамки очерка о целине. И это превосходство вызывает сочувствие к труду очеркиста. Прямо, даже, может быть, с вызовом названная глава "Личные вопросы" вполне уместна в очерке. Но пристрастие к литературному "обыгрыванию" сказывается и здесь. Появляется какая-то знакомая интонация все того же книжного происхождения. "Чуть девушка станет к нему боком, глядит на нее, будто заучить наизусть хочет всю, от тонких коричневых щиколоток до вздернутого носика, обсыпанного горошинами пота. Она движение сделает - он опять голову под капот прячет, как птица под крыло. А она тоже делает вид, что не замечает его, что только со мной и говорит, что только на меня и смотрит. Мне смешно становится от этой милой детской игры. Смешно и чуть грустно". При всей своей внешней полярности газетный штамп и литературная претенциозность в конечном счете приводят к одному - лишают очерк реалистической глубины в обрисовке своеобразных явлений действительности. Мартынов записал в свой блокнот слова Юлиуса Фучика: "Герой - это человек, который в решительный момент делает то, что он должен сделать". Для Мартынова каждый день состоит из множества "решительных моментов", и каждый раз он делает то, что "должен сделать". Понятие "должен" широко и емко. Развитие жизни обновляет его. С братской симпатией относимся мы к герою очерка 30-х годов, который встает с пожелтевших, шершавых страниц. Как же он вырос, герой очерка, за истекшие десятилетия, насколько многообразнее, выше стала для него категория долга! В серии очерков, посвященных Башлакову, С. Залыгин с отличным знанием современных жизненных задач героя ведет о нем рассказ. Башлаков удачлив. Но не благодаря услужливости автора, ловко убирающего с его пути препятствия и быстренько устилающего путь этот цветами. "Вижу - силен Башлаков, - с удивлением и завистью признает "великий комбинатор" Пислягин. - Молод, а силен, чалдон! Газетку прочитаешь - прет Буяновская МТС все в гору. И как? Не ищет обходов, не комбинирует - на прямую! Башлакова начальство хвалит, а он что? А он критикует! Ты знаешь ли, что это стр. 20 -------------------------------------------------------------------------------- дело самое серьезное? Когда тебя ругают, а ты отругиваешься критикой - это одно. Когда тебя хвалят, а ты в ответ критику, требования - это другое! И не просто взлягивает - критикует!" Башлакова - в управление, в аппарат, а он там года не просидел и обратно в МТС: канцелярский климат не подходит". В конце выродившийся махинатор Пислягин правильно понимает Башлакова. Да это и нетрудно. Башлаков весь как на ладони. И не потому, что прост. Совсем даже не прост Назар Матвеевич Башлаков, но на удивление и восхищение прям. Ему не надо ни перед кем таиться, ни перед кем ломать шапку. Он - хозяин, рачительный, требовательный, даже, пожалуй, грубоватый хозяин. Башлаков - знающий практик, но в отличие от многих своих предшественников, которые тоже не робели в работе, он думающий практик. Ясность, смелость все взвешивающего ума Башлакова - примечательная черта нашего современника. Мышление Назара Матвеевича настолько не ординарно, что "никогда нельзя сказать, как будет вести себя Башлаков. Его будут хвалить - он будет ругать того, кто его хвалит. Его будут ругать - он будет хвалить в ответ. Иногда он поднимается, резко протестует против мелкого замечания в его адрес. Иногда молча и, кажется, даже спокойно соглашается с серьезным обвинением, только потеет при этом". Однако Залыгин вовсе не старается изобразить Башлакова оригиналом. Да и сам Башлаков к этому не стремится. Наоборот, он всегда хочет быть понятным для окружающих. "И во всех случаях обязательно доказывает, почему он поступает так, а не иначе, доказывает так, что с ним приходится соглашаться". Мне кажется, именно богатство умственной жизни, слитность мысли и действия, какая отличает Мартынова и Башлакова, и делает их характерными героями современного очерка. Искусство очеркиста, которого справедливо называют летописцем современности, в первую очередь состоит в умении заметить человеческие качества, рожденные эпохой, нужные и дорогие строителю коммунизма. Сколько очерков камнем пошло на дно Леты потому, что авторы их конструировали героя, преисполненного всех решительно добродетелей, но связанного с действительностью лишь должностью да парой-другой реплик на злобу дня. Нынешнее возвышение очерка началось с успеха в "поисках героя". И перспективы жанра зависят от способности очеркистов улавливать новое, поднятое жизнью в нашем современнике и в свою очередь воздействующее на ход жизни. Улавливать новое в характере - одна из труднейших литературных задач, и не удивительно, что свой путь в роман, на сцену и на экран новый герой нередко начинает со страниц очерка. Однако воссоздание человека в очерке имеет свои особенности. Здесь, как правило, герой берется в одном ракурсе, в поле зрения очеркиста попадает обычно одно или несколько событий, проис- стр. 21 -------------------------------------------------------------------------------- ходящих в сравнительно короткий отрезок времени. Тут-то и решает отбор фактов, деталей. Образ Соколова ("Сибирские встречи") потому прежде всего удался, что Л. Иванов точно и безошибочно концентрирует события, обстоятельства, факты, связанные с работой председателя колхоза. Выговора сыпятся на голову Соколова, а он - знай гнет свою линию. Не от упрямства или капризного своеволия, - Соколов убежден в собственной правоте. Соколова не спутаешь с Башлаковым, а Башлакова с Мартыновым. Однако при определенности индивидуальных обликов в этих людях чувствуется нечто общее. В какой-то мере сходно и их положение: они - руководители. Этим продиктованы многие их шаги и поступки. Л. Иванов обнажает истоки завидной стойкости Соколова. Дело не только в умственной самостоятельности, богатом опыте Соколова, но и в его умении слушать людей, советоваться с ними. Но, безраздельно принимая сторону очеркиста, не всегда примешь, так сказать, художественное воплощение. "Так сказать" потому, что термин этот в данном случае можно употребить лишь с оговоркой. О людях, о коллективе нередко пишется в такой манере: "Люди работали так горячо, что о каждом можно было писать большой очерк. Трудовой подъем был исключительно высок: в колхозе не было ни одного человека в возрасте от двенадцати до восьмидесяти лет, кто не участвовал бы в уборке". Думается, рядовой работник, или, как иногда его называют, "простой человек" (в отличие, видимо, от "непростого"), в современном очерке еще не занял место, на которое он вправе претендовать. Хотя за последние годы очеркисты стали гораздо больше и гораздо глубже писать о нем. С увлеченной любовью к родным местам создан Л. Жариковым очерк "Огни Донбасса". О тяжелом подземном труде Жариков рассказывает светло, поэтично и вместе с тем без прикрас. Очерк одухотворен поэзией шахтерского труда, воспетого писателем. В книге среди других приводится история молодого шахтера Володи Носенко и его жены Машеньки. Это история приобщения к трудовому подвигу, и естественно, что автора больше всего интересуют такие качества Володи, как дисциплинированность, трудолюбие, настойчивость. Благодаря им Володя быстро и прочно вошел в коллектив. Но Л. Жариков стремился к всесторонности портрета. Одна из главок истории Носенко называется "Любовь". И тут автора покидают точность и вкус. "Маша Комова была девушка скромная и строгая, она ждала дружбы чистой и верной, дружбы на всю жизнь". Появляется странная, казалось бы, несвойственная писателю сентиментальная снисходительность: "У нее были мечтательные темно-серые глаза. Такие глаза чистотой своей покоряют". стр. 22 -------------------------------------------------------------------------------- "В Москву одно за другим шли письма, открытки с целующимися голубками. Эти наивные и трогательные приветы согревали Машеньку в ее неожиданном одиночестве". Перелистывая страницы очерков, мы не раз убеждаемся в неумении некоторых авторов серьезно, уважительно говорить о чувствах, духовных стремлениях, интеллекте рядового труженика. Диву даешься, как мог В. Михайлов в своем "Дне и вечере", шутя и играючи, пройти мимо потрясающей истории любви работницы Шурки и формовщика Леши Кадымова: "Подумаешь, необузданная Джульетта!" Величие нашего дела, наших дней - в невиданном прежде интеллектуальном обогащении того, кто когда-то именовался "человеком толпы", а ныне стал сознательным строителем первого на земле коммунистического общества. Не всякий колхозник в состоянии осмыслить, обобщить явление с глубиной и определенностью, доступными Мартынову. Потому-то Мартынов и является вожаком, организатором. Но вся его деятельность в отличие от деятельности Борзова основана на постоянном контакте с людьми, которые его отлично понимают, подсказывают ему многие решения и осознанно идут за ним. Этот рост сознания, умственной и духовной активности народных масс, поднятых партией на развернутое строительство коммунизма, заслуживает того, чтобы находиться не на периферии, а в центре творческого внимания очеркистов. Очерк А. Садовского "Династия" ("Хроника семьи Бугровых") из сборника "Сегодня и завтра" - попытка проследить изменения в облике, психике, отношении к труду четырех поколений рабочей семьи - от крепостного плотника Ивана Бугрова до старшего мастера сборки гидротурбин Бориса Бугрова. Попытка эта в основном удалась благодаря тому, что А. Садовский за изменением условий труда и положения рабочего человека уловил изменения духовные, нравственные. Превращение человека из "рабочей силы" в хозяина своей судьбы - процесс не только общественно-экономический, но и психологический. Однако если представителей дореволюционных поколений "династии" автор видел и за пределами заводских ворот, то Жору и Бориса Бугровых он встречает только у турбины и только о турбине слышит их разговор. Читательское представление об интеллектуальном облике современного рабочего после такого очерка расширилось все же мало. Сейчас надо вести речь о первостепенном и пристальном внимании очеркиста к советским людям, героям современности. Случается, очерк напоминает большое, красивое здание, но на удивление мало заселенное... Вот, скажем, "Магнитная земля" Л. Могилевского. Отличный в познавательном отношении материал. Очеркист свободно рассуждает и об истории, и о геологии, и об экономике. Курская стр. 23 -------------------------------------------------------------------------------- магнитная аномалия предстает перед нами во всем своем многомиллиарднотонном богатстве. (А что до бедных руд КМА, то тут называют астрономическую цифру - девять триллионов тонн.) Очерк Л. Могилевского относится к числу произведений, способных вызвать высокую гордость за планы, к осуществлению которых ныне приступили наши люди. И о всем говорится в очерке живо, увлекательно. Только... не о людях. Мелькают имена, привычные вопросы, натренированные ответы. ...На дверях большого, нового дома табличка с фамилиями. Открываешь дверь - одну, другую. Пусто... Трудно объяснить безлюдность иных очерков, самой темой, казалось бы, предназначенных для заселения. Писать о семилетке, ее заданиях - значит писать прежде всего о людях. Как ни дерзки предначертания семилетки, финиш отлично виден с рубежа наших дней. Поэтому особенно несуразно искусственно отделять планы от людей, которые их выполняют и которым пользоваться их плодами. Горько будет, если за грандиозностью планов очеркист не увидит сегодняшнего человека с его думами, заботами, волнениями, если за колонками внушительных цифр он не разглядит текущих человеческих нужд. Предохранит от подобной близорукости такая степень заинтересованности в судьбе современника, когда судьба эта уже неотделима от твоей. Его радость - твоя радость, его боль - твоя боль. Из последних произведений о целине выделяется очерк Л. Волынского "Кустанайские встречи". В стремительно развертывающейся панораме кустанайских степей автор не упускает из виду человека, ради кого уходят в ночь самолеты, бурлят недра, поднимают от века нетронутые земли. И если в жизни целинника что-то не так, что-то не налажено, автор вмешивается решительно, прямо, с сознанием писательской ответственности за судьбу героя. Сопричастность литератора и героя к одному делу, их общественное единство дают очерковой литературе такие возможности в разработке характера современника, каких она никогда не имела и какие, по правде говоря, она пока что далеко не полностью использует. В очерке чаще, чем в каком-либо другом жанре, героем выступает сам автор. Он не довольствуется ролью "передающей инстанции", вмешивается в события, оценивает их, то ли прямо, то ли завуалированно выносит приговор. Степень авторского участия в воссоздаваемой жизни определяет строй и характер многих очерков, их публицистичность. Говоря об авторе как о герое, мы допускаем некоторую условность. Между "я" в очерке и личностью автора нельзя ставить знак тождества. Иногда такого героя называют героем-рассказчиком, иногда литературным двойником автора, иногда пользуют- стр. 24 -------------------------------------------------------------------------------- ся латынью - alter ego. И все это для того, чтобы как-то отделить автора от героя. Превращая себя в героя повествования, автор прибегает к обычным приемам лепки характера, - тут есть место средствам типизации, вымыслу. И при самом самокритичном отношении в свое очерковое "я" автор неизбежно вкладывает собственное представление о положительном герое. Превращение автора в героя позволяет особенно отчетливо почувствовать, каков его эстетический идеал, его взгляды и принципы. Самая примечательная фигура в "Деревенском дневнике" Е. Дороша - авторское "я". Примечательна она прежде всего своей требовательной активностью, последовательной верностью девизу советских очеркистов: меня все касается. Дневник не обязательно предполагает непосредственное включение автора в поток событий. Он может ограничиться раздумьями, оценками, подходом. "Деревенский дневник" - сугубо деловой дневник. Автору недостаточно сообщить свое мнение читателю, он должен изложить его людям, с которыми встречается. Дорош присматривается ко всему с чувством огромной заинтересованности. Любой недостаток рождает в нем негодование и вместе с тем мысль о способах устранения. Все, что видит автор, вызывает у него реакцию требовательного хозяина. "Покамест комиссия бродит по полям, я думаю об одной бросающейся в глаза особенности здешнего колхоза. Все приусадебные участки здесь сплошь засажены луком. Ни дерева, ни кустика, ничего, что хоть сколько-нибудь напоминало бы все, что связано со словом "усадьба". Да это и не усадьба, так как многие участки находятся в поле. Это товарные, промышленные плантации. Пожалуй, если соединить их вместе, то общая площадь окажется больше, нежели площадь, занятая луком в колхозе. А урожайность и подавно больше, потому что на усадьбах агротехника лука выше: его и поливают, и пропалывают в срок, и удобряют лучше; хотя лето нынче засушливое, лук на усадьбах зеленый, чистый. А в колхозе лук беднее, перо уже начало желтеть, да и зарос он изрядно сорняками". Порой кажется, что у Дороша особое устройство глаза, несвойственное обычно городскому человеку. Дневник состоит из бесконечных "мелочей", которые и составляют жизнь села. "Мелочи" эти не представляются ни утомительными, ни однообразными. В соприкосновении с ними живут колхозники, агрономы, партработники, живет автор - герой дневника. Активная определенность проявляется у Дороша в отношении ко всему - хозяйственным делам, людям, природе. Этой определенностью и дорог герой. Хочу избежать напрашивающейся ассоциации с "Деревенским дневником" Г. Успенского. Прямые сопоставления здесь ни к чему, тем более что деревня, о которой писал Г. Успенский, да- стр. 25 -------------------------------------------------------------------------------- лека от современной, если не бояться тривиального сравнения, как небо от земли. Надо ли говорить и о различии взглядов, подходов, идейных принципов? Картины, представшие перед Г. Успенским, вызывают у него множество мыслей, обобщающих явления сельской жизни. Подобной философской широты, на мой взгляд, не хватает многим нынешним очеркам. Очерк же по природе своей философичен, особенно когда он ведется от первого лица. Коль ты стал собеседником читателя, то уж будь знающим, широко мыслящим человеком. "Мысли его всегда были своими, нигде не взятыми напрокат, необычайно ясными и свежими", - пишет К. Паустовский в предисловии к очерковой книге М. Лоскутова "Тринадцатый караван". Именно "необычайно ясных и свежих мыслей" ждет читатель от очерка. В частности, от путевых записок. Ведь здесь-то неизбежно писатель выступит героем. Путевой очерк наших дней - предмет особого разговора, кстати вполне назревшего. Хочу коснуться лишь одной стороны, относящейся к теме настоящих заметок: превращения автора-путешественника в героя-рассказчика. Зачастую мы сталкиваемся с любопытным явлением: не успел автор стать героем, как исчез. Некто, лишенный индивидуальности, запыхавшись, наводит объектив, щелкает затвором, торопливо заполняет блокнот в каком-нибудь нейлоновом переплете. Ему не только не хватает времени подумать, - даже выбрать слово и то не успевает. "Мне довелось побывать", "мне пришлось увидеть", "мне довелось увидеть", "мне пришлось побывать". А между этими "скрепами" - бойкие хроникерские заметки. Иные путевые очерки служат всего лишь иллюстрациями к общеизвестным положениям. Словно автор отправлялся в путешествие лишь для того, чтобы получить подтверждение истин, которые и без того очевидны. Он пересекает моря, страны и убеждается: действительно, в капиталистических странах есть капиталисты, они не обязательно толстые и глупые; наряду со сторонниками мира существуют и противники его; всюду есть друзья Советского Союза, но имеются и недруги. Прочитав такую книгу, вспоминаешь слова Белинского о карамзинских "Письмах русского путешественника": "Стоило ли из-за этого ездить так далеко?.." Автор путевых очерков существует в нашем сознании как человек, способный самостоятельно видеть, взвешивать, сопоставлять. Лишившись этих качеств, он неизбежно перестает быть героем записок, хотя ему лично "довелось побывать" и "пришлось увидеть". Столь неполными были представления о Брюссельской выставке, пока мы не прочитали очерк Б. Агапова "Поездка в Брюссель". А ведь Агапов рассказывает всего о нескольких павильонах, да и то не слишком подробно. Но он не разменивается. Его задача - подвести баланс духовной культуры буржуазного общества. стр. 26 -------------------------------------------------------------------------------- Агапов не констатирует - он ищет, стремится поднять. Подолгу стоит перед картинами западных художников, изучающе смотрит на молодых танцующих американцев, вслушивается в какофонию "конкретной музыки". Не составляло большого труда пробежать мимо, на ходу бросив: "маразм, паранойя". А немало повидавший на своем веку писатель смотрит, слушает, думает. И нам открывается вся глубина и весь трагизм вырождения культуры капиталистического мира. Падая в бездну, она увлекает за собой немало талантливых, честных людей. В смятенном танце, в сумасшедшей пестроте красок, в джазовом сумбуре очеркист улавливает нечто общее. Это страх - страх перед современностью и будущим. Логично: самая сенсационная картина выставки - полотно Сальватора Дали "Предостережение о гражданской войне" - рождена ужасом перед революцией. Писатель смотрит не равнодушно-любопытными глазами туриста, но глазами мыслящего советского человека. А нет ли здесь хоть крупицы полезного для нашего хозяйства, для нашего искусства? Он напоминает о качестве красителей, советует искать новые формы в живописи, не отвергать с порога "конкретную музыку" ("Безумием было бы заменять ею нашу музыку. Но я не хочу отмахиваться от нее. Надо изучать и надо пробовать"). Однако в своих наблюдениях и размышлениях писатель ни на йоту не поступился советским первородством. "Когда пересмотришь тысячи картин современного Запада, убеждаешься, что человечно в высоком смысле слова только наше искусство, что только в нем есть радость и гордость Человека, только оно зовет к большим делам, к прекрасным целям". Очерк семилетки расширяет сферу освоения, он активно участвует в многообразных делах народа, строящего коммунистическое общество. Миссия жанра, творческие задачи, которые ставит жизнь, требуют повышения идейно-эстетического воздействия очерка. Разговор идет о герое очерка, о художественном мастерстве, - разговор, вызванный временем. стр. 27

Опубликовано 24 января 2011 года

Изображение к публикации:

Полная версия публикации №1295884242 →

© Portalus.ru

Главная → ПЕДАГОГИКА ШКОЛЬНАЯ → ГЕРОЙ НАШИХ ДНЕЙ

При перепечатке индексируемая активная ссылка на PORTALUS.RU обязательна!

Проект для детей старше 12 лет