(О ВЕСТ-ИНДСКОМ РОМАНЕ 1950 - 1962 ГОДОВ) Вы принимаете эту независимость. Но никто не может дать ее вам, - если ее дают, ее могут взять обратно... если вы не боретесь за нее, она никогда не будет вашей. Невилл Доус, "Последнее очарование" Когда-то тихое, бирюзовое Карибское море стало ныне одним из самых бурных на нашей планете. Даже до относительно тихих углов англоязычной Вест-Индии доносятся резкие ветры социальных и политических перемен, центр которых на Кубе. Не столько сила народного движения Ямайки и Тринидада, сколько общий процесс крушения колониализма и "опасный" пример Кубы заставили Англию в 1962 году даровать независимость этим островам. Больше того, именно уверенность Британии, что власть находится там в надежных руках воспитанных ею колониальных политиков, позволила им без больших потрясений получить независимость, в то время как "непокорный" Чедди Джаган, премьер Британской Гвианы, до сих пор не может вырвать ее у Англии. Развитие романа в англоязычной Вест-Индии (Ямайка, Тринидад, Барбадос, Британская Гвиана) началось внезапно и бурно. стр. 80 -------------------------------------------------------------------------------- За последние десять - двенадцать лет появилось около шести десятков книг прозы. Кроме нескольких сборников рассказов и путевых очерков, все это романы, авторы которых быстро получили известность в англосаксонских странах. Четверо из них - Виктор Рид и Джон Хирн (Ямайка), Ян Кэрью1 (Британская Гвиана), Джордж Лэмминг (Барбадос) - по-настоящему талантливые, самобытные писатели. 1962 год подвел черту, отграничив определенный этап в развитии Вест-Индии и ее литературы. Но можно ли вообще говорить о вест-индском романе? Не правильнее ли называть его романом Ямайки, Тринидада, Барбадоса, поскольку распалась Вест-Индская Федерация? Я думаю, - что нет. Потому что в период 1950 - 1962 годов общие проблемы Вест-Индии выступали в творчестве романистов гораздо сильнее, чем частные черты отдельных островов. Довольно необычно, что рождение молодой литературы ознаменовано бурным расцветом романа. В предыдущие десятилетия пробуждение национального самосознания начинало отражаться в поэзии. Но первой значительной книгой новой вест-индской литературы стал роман Виктора Рида "Новый день" (1949). В целом вест-индский роман 50-х годов - роман реалистический. Для него, казалось бы, не существует опасности сильных модернистских влияний, которым подвержены, например, прогрессивные писатели молодого Алжира. Но тем более остро встает вопрос о характере этого реализма, о степени и качестве его народности, о том, насколько он может способствовать разоблачению официальных мифов и становлению национального сознания. Цель этой статьи не столько в том, чтобы стереть еще одно "белое пятно" на литературной карте, сколько в том, чтобы через вест-индский роман, складывающийся в очень своеобразных условиях, раскрыть необычные стороны формирования реализма в молодых литературах колоний и новых независимых государств. Столь захваленный и вместе с тем постоянно извращаемый английской прессой, этот роман подвергался очень жесткой критике со стороны самих вестиндцев. Так, в 1959 году в большой обзорной статье Тома Теобалдса2 был предъявлен строгий счет вест-индским прозаикам. С позиций не социалистического реализма, но "Litterature engagee", то есть литературы, открыто защищающей определенные общественные идеалы и цели3, Теобалдс требовал от романистов борьбы за новое мироощущение, критики не частностей, но всего враждебного народам Вест-Индии образа жизни в целом. Он выступал за литературу "политическую" в са- -------------------------------------------------------------------------------- 1 Яну Кэрью посвящена отдельная статья - "Иностранная литература", 1963, N 2. 2 "Presence Africaine", 1959, N 27 - 28. 3 Этот термин у нас неправильно переводят как "завербованная литература". Такой перевод оправдан только там, где это выражение употребляется в уничижительном смысле. стр. 81 -------------------------------------------------------------------------------- мом широком смысле, которая, призывая переделать мир, сама была бы действием; тех же литераторов, которые уклоняются от этого, автор обвинял в пораженчестве и измене. Статья противопоставляла радикальную публицистику 30-х годов - "Черных якобинцев" С. Джеймса и "Капитализм и рабство" Эрика Уильямса - романистам 50-х годов, лишенным целостного мировоззрения и потому ограничивающихся воспроизведением "кусков жизни". По утверждению Теобалдса, социальный реализм 30-х годов сменился "консервативным" или "охранительным" реализмом. Выделяя лучшие книги Рида, Хирна, Лэмминга, отчасти Кэрью, автор жестко осуждал весь характер вест-индской прозы 50-х годов в целом. Статья эта сейчас кажется не во всем справедливой. Уже после нее появились разоблачительные, резкие книги Лэмминга, Хирна, Доуса, порожденные обострением общей и карибской ситуаций к началу 60-х годов, меняющие многое в оценке романа Вест-Индии. И все же в статье со всей остротой был поставлен вопрос о том реализме, который может стать формой уклонения писателя от глубокого и острого разговора о судьбах его родины и его народа, о слабостях реализма, не опирающегося на целостное и передовое мировоззрение. Однако, говоря об ограниченности романа 50-х годов, нужно попытаться объяснить ее причины. Основное, может быть, в тех необычных, трудных условиях, в которых складывается там национальное самосознание. Часто причиной всех несчастий считают трагическую историю Вест-Индии - рабство, наложившее свою печать на сознание даже современного вестиндца. Но ведь и в тяжелейшие века рабства острова знали мощные восстания негров-рабов. Рядом с Ямайкой, на Гаити, рабы, завершив победоносную войну, основали свое независимое государство. Говорят, что Вест-Индия не имеет своей истории. Но Туссен, ямайское восстание 1865 года, волна рабочих бунтов на островах в 1937 - 1938 годах - разве это не история, и не история героическая? Но дело не только в этом. Развитие национального самосознания было затруднено и многим другим - разобщенностью островов, расовой пестротой населения, безработицей, порождающей непрерывные волны эмиграции, малочисленностью рабочих в маленьких островных странах, развитие которых искусственно задерживалось колонизацией. Но более всего надо подчеркнуть хитроумные методы английского колониального господства. В. Найпол не без основания писал, что французы навязывали ассимиляцию, а получили бунт. Англичане же не пытались превратить вестиндцев в англичан. Но вестиндцы сами научились подражать метрополии. Ставя у власти богатую мулатскую верхушку, англичане умело отводили от себя ненависть негритянских низов. А на таких островах, как Тринидад, или в Британской Гвиане, где большая часть населения - индийцы, они систематически разжигали ненависть между неграми и индийцами. Еще не кончилась вторая мировая война, а Англия уже предоста- стр. 82 -------------------------------------------------------------------------------- вила Ямайке частичное, а вскоре и более полное самоуправление. В 1958 году, пытаясь удержать Вест-Индию в своей орбите, а вместе с тем используя тягу многих вестиндцев к объединению, Англия создала Вест-Индскую Федерацию, которая распалась к 1962 году, когда Ямайка и Тринидад получили независимость. Именно получили, а не завоевали. Да и почему бы не дать ее, когда официальная политика на островах развивалась в духе умеренного лейборизма, когда левых исключали из господствовавшей на Ямайке партии, когда сменявшие там друг друга у власти партии ничем не различались, кроме форм демагогии. Этот английский стиль колонизации, проявившийся в Вест-Индии не менее ярко, чем, например, в Нигерии, тормозил развитие сильного антиимпериалистического движения. Он сеял множество либеральных иллюзий, развращал интеллигенцию, отводя ее энергию в безобидную светскую болтовню салонов. Англия умело воспитывала своих колониальных политиков из мулатской верхушки (как в Африке - из племенной), талантливых адвокатов и ораторов, которые шли к власти, не терзая себя раскаянием, подобно герою Хирна из повести "Голоса под окном". Систематически и упорно Англия воспитывала местную "элиту", местное чиновничество, мещанский, лишенный достоинства "средний класс", рождающуюся буржуазию, которую так резко заклеймили Хирн и Доус. С особенной яркостью все это проявилось на Ямайке. Между 1865 и 1960 годами на Ямайке не было виселиц. Питер Абрахамс, хорошо знавший ужасы апартеида в ЮАР, был очарован Ямайкой, когда он писал свою книгу, посвященную 300-летию английского владычества на этом острове. Он был умилен мифом о расовой и социальной гармонии. И в самом деле, здесь нет ресторанов "только для белых", а смешение рас очень велико (пришлось даже выбрать десять "мисс Ямайка" разных оттенков кожи; их фото приложено к книге Абрахамса). И все же умиление Абрахамса было напрасным. Ямайка - остров резких социальных противоречий. Остров, где слабость левых политических организаций существует наряду с огромным недовольством низов, выражающимся в стихийных вспышках, в религиозных сектах и движениях. Сейчас получившая независимость Ямайка резко перемещается из орбиты Англии в орбиту США. - Из умеренного лейборизма идеология правящих там партий все более становится агрессивно антикоммунистической и антикастровской. Именно потому, что для народов Куба - пример, для таких властей она - пугало и угроза. Все прогрессивные журналисты, которые пишут о Ямайке, говорят о ней как о вулкане, готовом взорваться. И тот же образ возникает на страницах Хирна. В последних книгах вестиндцев отразилось многое, что расшатывает либеральные иллюзии. Куба, доказавшая, что победоносная революция на Карибском море может побеждать не только во времена Туссена. Погромы "цветных" в Лондоне и билль о запрете иммиграции. И, может быть, больше всего - размах антиколониального движения во всем мире, заставивший стр. 83 -------------------------------------------------------------------------------- людей маленьких островов почувствовать себя частью великого целого. Вне этих иллюзий и вне этих перемен невозможно понять ни слабостей, ни последних достижений вест-индского романа. 1. ЯМАЙКА ВИКТОР РИД. ВИНТОВКА - ПЛУГ - ВИНТОВКА Виктор Рид (р. 1913) пишет мало, редко и хорошо. Его роман "Новый день" (1949 - 1950) сыграл новаторскую роль для литературы Ямайки и Вест-Индии в целом. Новым был прежде всего герой - ямайское крестьянство, воплощенное крупно, не в бытовых эпизодах, а в его исторических судьбах. Рид, по его словам, стремился подчеркнуть человечность, внутреннюю красоту, доброту, юмор народа. В преддверии нового этапа в развитии Ямайки, получавшей самоуправление, Рид утверждал, что страна имеет свою историю, своих мучеников и героев, свои традиции, которыми можно гордиться. И как всегда в переломные моменты развития страны, история выступала в своем остросовременном значении. История не экзотических конквистадоров и пиратов, но героев и борцов. Вместе с тем - особенно в последней части книги - чувствовалась уверенность автора, что путь страданий кончается и с дарованием самоуправления Ямайка приходит к свободе и к народной власти. Следующее десятилетие показало, как много иллюзий таилось в этой чрезмерно оптимистической уверенности. Рид воссоздает путь Ямайки за восемьдесят лет, от кровавого поражения ямайского восстания 1865 года до бескровной победы 1944. В торжественные дни 1944 года под крики "ура", возвещающие о дарованном самоуправлении, старик-крестьянин вспоминает свое прошлое и прошлое своего народа. Рид смело ввел народный вест-индский диалект, который погружал роман в атмосферу народной жизни. Его книга - воспоминания, рассказ старика; и его крестьянский говор - язык не рынка или улицы с их грубоватыми жаргонизмами, но язык эпического сказа. Креольский диалект проявляется у Рида не столько в своеобразии лексики, сколько в особом певучем ритме, с многочисленными повторами, с поэтическими зачинами, напоминающими фольклор: Is remember, I remember... Then told, he told us... Member, I remember... Эти повторы и зачины создают торжественный ритм, медлительный, порой возвышающийся до патетики в эпизодах восстания, порой спокойный, полный лиризма и теплоты. Ямайское восстание увидено здесь глазами мальчика. (Поэтому исторические факты и объяснения Рид приводит в своем предисловии к роману.) В книге же - атмосфера эмоционального напряжения, героики. Мальчик ощущает эту трагическую героику стр. 84 -------------------------------------------------------------------------------- через своего девятнадцатилетнего брата, горячего, дерзкого Дэви, ставшего участником восстания. Мастер тонких деталей, Рид передает напряженье тех дней через лицо брата, увиденное мальчиком, через становящиеся холодными, "змеиными" от ненависти глаза Дэви. Ломалось время. Отец, выросший во времена рабства, сильный характер, но приученный к покорности, верит, что согласна библии время созреет само. Его сын жаждет сменить петиции на порох. Восстание кончилось трагически. Лидеры его, Гордон и Богль, повешены, сотни повстанцев убиты. Торжественно звучат слова Дэви на допросе королевской комиссии: "Я говорю за погибших, за тех, кто больше не может говорить..." Почему он, из почти белой, мулатской семьи крестьян, стал повстанцем? Потому что "кругом был мой народ, и когда он голодал, я тоже голодал". Это, конечно, голос Рида. Но после поражения Дэви отказывается от методов восстания. Он меняет винтовку на плуг. Он никогда не сможет забыть тех героических дней, но "его руки на плуге". Упорный труд трудолюбивой зажиточной крестьянской семьи приводит ее к финишу - внук старика будет после выборов лидером нового правительства Ямайки. Странное впечатление производит последняя часть, романа. Сколько иллюзий, столь характерных для первых послевоенных лет, когда в колониальных странах ждали, что конец войны тут же, немедленно принесет свободу и народную власть. Дарованное самоуправление, видимо, казалось действительно народной властью, и трудно было представить, какая пропасть откроется между правнуками участников восстания 1865 года и премьерами 50 - 60-х годов. Между первым романом Рида и его "Леопардом" (1958) прошло почти девять лет. "Леопард" был издан у нас и принят одними читателями восторженно, другими - весьма холодно. Но думается, что он был мало понят. Почему Рид обратился к Африке? Возможно, потому, что ставить острые вопросы ему легче на отдаленном материале. Но, конечно, и потому, что на рубеже 50 - 60-х годов Африка стала символом побед национально-освободительных движений. "Леопард" - не отображение событий в Кении начала 50-х годов. Это не роман и, в сущности, даже не повесть. Это поэтический образ народа колонии, предъявляющего право на свою землю. Не отображение эпизодов национально-освободительной борьбы, но поэтическое обобщение ее смысла. И прежде всего реабилитация тех, кого слишком долго третировали как дикарей. Эта реабилитация выражена через резкое противопоставление молодого воина масаи Небу, в котором Рид воплощает Достоинство, Гордость, Человечность, - белым захватчикам чужих земель, в которых обнажается жестокость, грубость зверя. Отсюда и символ леопарда, трусливого и хищного. В первом романе Рида крестьянин сменял винтовку на плуг. Кре- стр. 85 -------------------------------------------------------------------------------- стьянин и воин Небу снова берет в руки оружие. Там была глубокая вера в то, что тебе даруют свободу, землю и власть. Здесь утверждается право народа взять винтовку в руки, если иными путями ничего не добьешься. И вообще право народа взять, а не только получить свободу, власть, землю. Форма "Леопарда" необычна. Отчасти и потому, что Рид всячески хотел подчеркнуть противоположность захватчиков, которым абсолютно чужда эта земля, и Небу, сына этой земли, для которого все здесь - каждый цветок, звери, лес - своё собственное. Небу - часть этой земли, - восприятие, может, не совсем совпадающее с нашим пониманием человека, преодолевающего и завоевывающего природу, но, видимо, характерное для писателей крестьянских колониальных и бывших колониальных стран. "Леопард" - не роман. Это скорее сказание о Небу, воине масаи. Но, конечно, и не простое подражание фольклору. Эпическая поэма в прозе, где фольклоризм сливается с опытом современной прозы. Гибрид? Может быть, но рожденный самим положением новых культур. Нужно понять различия между изысками и вывертами модернистов, их стремлением к "примитивным" формам, приводящим только к подделкам, и непривычными для нас формами молодых литератур. Можно ли навязывать им формы, исторически сложившиеся в XIX-XX веках в европейских или американских литературах? На Западе любуются реакционным фольклоризмом, уводящим от постановки больших политических и социальных вопросов XX века. Это нам, разумеется, чуждо. Но не следует бояться всяких новых форм, если через них утверждается новое и прогрессивное. Даже первую книгу Рида трудно обозначить термином критический реализм. "Леопард" тем более выпадает из привычных представлений. Так постараемся же прежде, чем приклеивать ярлыки, вдуматься в произведения писателей молодых государств, стран, где фольклор играет непривычную для нас роль, где складываются свои самобытные формы, входящие ныне в мировую культуру. В дальнейшем, однако, на Ямайке появился и социальный роман, который близок к критическому реализму. Нужно вспомнить здесь имя умершего в 1955 году ямайского писателя (поэта и романиста) Роджера Мэйса. Его роман "Холмы веселятся вместе" (1953), вызвавший бурные отклики прессы, - книга о "дне" Кингстона, столицы Ямайки, о царстве воров, отверженных, курильщиков марихуаны, фреска грубой и страшной жизни. Ямайская верхушка была скандализована дерзостью Мэйса, его грубым жаргоном, переполненным проклятьями, где вест-индский диалект предстал с совершенно иной стороны, чем у Рида. Начинался разоблачающий ямайский социальный роман. Мэйса затравили. По словам Рида и Лэмминга, его "убило" ямайское мещанство. Но вслед за Мэйсом последовали разоблачения Хирна и Доуса, ответившие на вопрос: что же такое Ямайка - гармония или вулкан? стр. 86 -------------------------------------------------------------------------------- ДЖОН ХИРН МЕЖ ДВУХ МИРОВ Две первые книги Джона Хирна (р. 1926) вызвали единодушное одобрение и в Англии и в Вест-Индии. Но потом вест-индские литераторы стали все чаще отодвигать Хирна на одно из последних мест, вменяя ему в вину его "сугубо интеллигентские" проблемы, его героев из обедневших плантаторов, его литературный английский язык и отдаленность от народной жизни. Отчасти это так. В Хирне и вправду можно найти весь комплекс "интеллигентских" противоречий и самомучений. В отличие от Рида, Селвона или Лэмминга, Хирн пишет на чистейшем и ясном английском языке, не носящем никаких следов влияния английской модернистской прозы. Однако и для Хирна проблема народности не так уж проста. Хирн - умный, искренний и очень суровый к себе и к интеллигенции писатель. Он остро чувствует большие проблемы современного мира. Поэтому и разоблачения его порой заходят очень далеко, и в народной жизни он вдруг открывает такие глубины, которых не встретишь в уютном крестьянском мирке иного романиста Вест-Индии. Хирн - писатель одной внутренней темы. Его интеллигенты всегда стоят перед выбором между бурей и покоем, между грозным океаном народа и суетным мещанским мирком ямайской верхушки, которую Хирн глубоко презирает. Парадоксально, но Хирн вызывает какие-то ассоциации со старой русской литературой: "кающееся дворянство"... образ того непонятного мужика, которого видела во сне Анна Каренина... и - больше всего - постоянное ощущение кипящей и грозной лавы под внешне спокойной почвой. Может, и в самом деле есть в Хирне что-то от "кающегося плантатора"... Во всяком случае, во всех его книгах встают три образа: в каждом романе есть иронический образ ямайской1 верхушки - мирок, безмерно скучный, смешной в своей провинциальной светскости, омертвевший в своей либеральной викторианской старомодности; мирок порядочных людей, честность которых в том, что они не таскают чужих платков (а, кстати, Хирн доказывает, что они все же их таскают); мирок, где соперничают две одинаково антинародные политические партии. Политики и газетчики, дельцы и спекулянты тесно сплетены здесь в единое целое, с которым Хирна, вероятно, связывает не только происхождение, но и привычка, инерция. Далеко внизу - народ. Хирн никогда не воспринимает народ в бытовых, жанровых сценках. Народ для него - стихия, океан, грозный и величественный, одновременно угроза и идеал. Народ у Хирна несет в себе память о веках рабства, о прошлых восстаниях, он требует не только хлеба, но восстановления поруганного достоинства. И историческая правота его для Хирна вне сомнений. -------------------------------------------------------------------------------- 1 Начиная со второго романа, Хирн пишет о Ямайке, называя ее вымышленным именем "Кайуна". стр. 87 -------------------------------------------------------------------------------- Вопреки официальной точке зрения, между этими мирами не может быть не только "гармонии", но никакого примирения, никаких мостов, никаких сделок. Между этими двумя мирами стоят интеллигенты Хирна, неизменно несущие в себе чувство вины, часто презирающие себя за слабость, презирающие Кайуну мещан и, однако, слишком хрупкие для революций. Они колеблются то в одну, то в другую сторону, но в каждом новом романе их мучения начинаются заново. В сжато и сильно написанной повести "Голоса под окном" (1955) уже заложена вся эта проблематика. Композиция повести еще напоминает "Снега Килиманджаро"; непрерывный поток "и-фраз" - тоже подражание Хемингуэю. И все же это своя, пережитая книга. Ямайка. Кингстон. 50-е годы. Уже есть самоуправление, выборы, как будто есть та самая "своя власть", которую получал из рук Британии внук крестьянина в "Новом дне" Рида. Ложь и ложь. Перед выборами - обещания, после них - безработица. И все взрывается - стихийный, слепой бунт голодных низов. Улицы во власти толпы, яростной, ждавшей без конца и уставшей ждать. Правилен ли этот путь крови? Хирн не ставит здесь такого вопроса. Он знает, что исторически и морально правы внуки рабов, сжигавших когда-то поместья. В маленькой комнате умирает Марк Латтимер, политический деятель пришедшей к власти "Народной партии", светлокожий мулат, смертельно раненный на улице кем-то из толпы. А под окном - непрерывный, яростный, грозный гул. Не этот ли народ - главный герой повести? И разве не он главный герой эпохи? Именно так думает умирающий Латтимер, воспринимая свою смерть как возмездие за одиночество, за уход от решений, за колебания между двумя лагерями. Это разговор со своей совестью в те последние часы, когда уже нельзя лгать. В повести, столь остро звучащей сегодня, сказано много горьких слов о политике партий, сменявших друг друга у власти на Ямайке: слишком много пустых речей о "моем народе", слишком большая пропасть между "моей сытой жизнью", "страдающим утонченным сердцем" и народом, жаждущим хлеба и достоинства. Однако есть и другая политика. Латтимер (как и Хирн) хорошо знает это. В Лондоне чех-коммунист учил его необходимости войти в большую жизнь своего времени. И Латтимер видит в нем человека нашей эпохи, которого не было раньше и не будет потом. "Эти люди удивительны и не совсем человечны. И то, как они теряют человечность, вдохновляет, как трагедия". Здесь появляется живой критерий для оценки обычных героев Хирна - революционер нашего века, который, как думает писатель, должен "убивать в себе многое, пока не останется только работа и верность делу". Представляют ли собой эти мысли Хирна только либеральные клише? И да и нет. Да - в той мере, в какой неверна мысль, что такое отречение в принципе неизбежно, задано, что без него не стр. 88 -------------------------------------------------------------------------------- может быть ни настоящего революционера, ни настоящего подвига. Революционер не убивает в себе человечности и в своей цельности достигает высшего ее проявления. Но почему не сказать прямо, что сейчас, в условиях озверелого антикоммунистического террора не только в колониях, но и во многих странах, ставших независимыми, последовательный революционер, конечно, вынужден часто отрекаться от многого - от профессии, любви, семьи, свободы и даже от самой жизни? Об этом говорит один из лучших романов Хирна "Чужестранец у ворот" (1956), резко сталкивающий две концепции гуманизма и два образа жизни. Адвокат-коммунист Рой Маккензи, пожалуй, - один из самых обаятельных характеров коммуниста, созданных нереволюционным писателем. Умный, живой, деятельный, смелый, связанный со всем городом, совершенно лишенный позы, аскетизма, не отрекающийся ни от дружбы, ни от любви. В его ближайшем друге, симпатичном плантаторе Брандте, воплощено иное, традиционно-либеральное представление о гуманизме - верность в дружбе, бескорыстие в любви, патриархальное отношение к слугам и общественные заботы, ограниченные игрой в поло. Дружба столь разных людей вполне возможна до поры до-времени в Кайуне. Но век врывается в эту мирную жизнь в образе коммуниста совсем иного типа. Сюжет романа остро закручен вокруг спасения главы коммунистического правительства на вымышленном острове Сен-Пьер - Этьена, который после контрреволюционного переворота бежит на Кайуну. Ради Роя и дружбы Брандт прячет Этьена в своем поместье. Плетется сложная цепь, подпольных связей, чтобы переправить его на корабль. А когда все срывается, Рой не задумываясь гибнет, спасая Этьена. В напряженном действии раскрываются два характера коммунистов. Рой, революционер, готовящий революцию и стоящий в оппозиции к реакционной власти, для Хирна - идеал человека. Этьен же, коммунист большого жизненного и революционного опыта, уже бывший у власти, в восприятии Брандта (а частично и Хирна) - характер совсем иной. В нем не только отрешенность человека, всецело отданного одному делу. В нем неизбежное, по мысли писателя, отречение коммуниста, стоящего у власти, от чистоты, моральных ценностей, отречение от справедливости ради целесообразности, в нем воплощен путь не только через насилие, но и через, ложь. Хирн глубоко не прав, считая это неизбежным для революционера, стоящего у власти. К сожалению, преступления в годы культа личности привели интеллигентов, подобных Хирну, людей, не прошедших ни через революционный опыт, ни через марксистскую выучку и воспитанных в духе либеральной идеологии, именно к таким оценкам. Но сам же Хирн разубеждает Брандта и самого себя. Ночью в уединенной сторожке идет любопытный диалог между хозяином стр. 89 -------------------------------------------------------------------------------- поместья и его таинственным гостем. Оба они были солдатами, и когда Брандт упрекает Этьена в жестокости, применяемой ради достижения идеала, Этьен возражает: "А разве вы не поступали так же на войне?" Брандт: "Да, но была война, и ее надо было выиграть". Этьен: "У нас тоже идет война, и ее тоже надо выиграть, а мы даже не добровольцы, мы мобилизованные". Понимание необходимости выиграть великую битву эпохи заставляет Хирна отодвинуть "нечеловеческие" черты Этьена и за его суровостью увидеть страстность и мужество, определившие его жизнь. Самый образ Этьена, как бы вторгшегося в мирок Кайуны из какого-то иного, бурного мира, говорит о тревожном изменении всей атмосферы острова. Необходимость выбора перестает быть отвлеченной проблемой, она может с неожиданной остротой встать перед каждым интеллигентом. Дядя Брандта, обожающий рыться в древних фолиантах, по всему своему характеру похож на Брандта. Но он занимает пост главного комиссара полиции. Есть логика не только характеров, но и должностей. И он вынужден выдать Этьена и даже арестовать собственного племянника Брандта. Возникают вопросы: Брандт спас Этьена ради дружбы к Рою. Но что сделал бы он на месте своего дяди? И удержалась ли бы дружба Брандта и Роя при дальнейшем развитии событий? Сен-Пьер - вымышленный остров. Но есть реальный остров - Куба. И через пару лет он не мог не войти в творчество Хирна как реальный символ выбора пути. Но перед тем как обратиться к грозам Кубы, Хирн посвятил книгу "тусклым гостям на темной земле" - мещанству Кайуны. В романе "Лики любви" (1957), своего рода ямайском "Милом друге", Хирн с отвращением вывел всю грязь, весь цинизм ямайских газетчиков и дельцов. И, пожалуй, хуже всех для него так называемые порядочные никчемные интеллигенты, какая-то пребывающая в оцепенении аморфная плесень. Роман "Осеннее равноденствие" (1959) уже самим заглавием подчеркнул, что Карибское море вступило в полосу бурь. Хирн, как всегда, идет по пятам событий. Куба, только начинавшая тогда свой новый путь, героические барбудос Кастро, сражавшиеся в горах Сьерры-Маэстры, дерзнувшие на революционное изменение своей страны, становятся у Хирна мерилом оценки поведения людей Кайуны. Как борющаяся республиканская Испания была в 30-х годах героическим идеалом для передовой интеллигенции всего мира, так теперь им стала Куба для карибских и латиноамериканских стран. Юный Джим Драйвер, полуамериканец, полукубинец, полный восторженного благоговения перед кубинской революцией, приезжает на Кайуну с заданием нелегально печатать прокастровскую газету. Он счастлив, что входит в огромное дело, дающее ему, наконец, ощущение цельности и полноты. Подвал для печатания газеты предоставляет ему по просьбе своего друга старый богатый коммерсант Стэси. Стэси - тип ямайца, впитавшего английские стр. 90 -------------------------------------------------------------------------------- традиции прошлого века, всю дряхлость Англии, Англии либерального лицемерия и старомодных черных слуг. (Надо сказать в скобках, что молодые вестиндцы любят иронически подчеркнуть дряхлость и усталость Англии, иногда, может быть, даже чрезмерно.) Итак, революционер - против консервативного мещанства. Но Драйвер получает удар с неожиданной стороны. Охранники Батисты врываются в подвал и избивают юношу. Он ошеломлен, сломлен, но больше всего он подавлен оценкой его этими гангстерами: они увидели в нем труса, романтически болтающего об идеалах, совсем непохожего на "крепких парней с Кубы". Лукавый Стэси объясняет юноше его тайную слабость - беспочвенность, хрупкость, тайное одиночество, которое жаждет утоления в боях за свободу на чужой земле. Ибо у него нет истинных и глубоких корней в его собственном мире. И Драйвер решает уехать на Кубу. Недостаточно слов, сочувствия, даже помощи. Он жаждет сражаться. Отчасти, чтобы утолить ощущение собственной неполноценности. Несмотря на явные уступки издателям, на довольно дешевые любовные сцены, роман этот важен для вест-индской литературы. Хирн ставит перед интеллигентами Вест-Индии дилеммы, требующие решений. Да, солидарность с Кубой. Помощь словом и действием. Но в этой книге заложены и более далеко идущие мысли. "Есть какой-то порочный комфорт в смутном либерализме, довольствующемся борьбой не на своей земле". Так говорит Стэси. Это зло и несправедливо. Легко возразить ему: Домбровский в Парижской коммуне, интербригады в Испании... И все же есть в этих злых словах и зерно истины. В глубоком смысле солидарность с Кубой предполагает для вестиндца кровную связь со своей собственной родиной и жажду ее революционного преобразования. В романе Хирна нет никаких открытых призывов к революции. Можно увидеть в образе Драйвера неспособность интеллигента порвать тайные нити, связывающие его с миром Стэси. Но думается, что значение книг Хирна не в лобовых примерах, а в той последовательности, с которой его характеры доказывают (прямо, косвенно, от противного), что только в народе, и в народе, встающем на защиту своего достоинства, есть высшая правота, и все остальное может быть измерено только этой мерой и никакой другой. Это особенно сильно проявилось в последнем романе "Страна, где можно жить" (1961). Как бы желая посмотреть на свою Кайуну свежим взглядом, Хирн сделал центральным персонажем ученого-эмигранта из Германии - человека, испытавшего все муки унижений и "транзитов". Кайунские "милые люди" среднего класса здесь в полном составе. К ним присоединена красивая, опустошенная, вечно пьяная Джоан, этакая кайунская леди Брэт Эшли. К этой тихой гавани в конце концов пристает и Малер, жаждущий если не родины, то хотя бы "страны, где можно жить". Но до этого он переживает огромное стр. 91 -------------------------------------------------------------------------------- потрясение, столкнувшись с народом Кайуны. Хирн создал удивительные, патетические образы народного "пророка" Маркуса Хенеке и его дочери Бирнайс. Роман писался по горячим следам процесса секты растафаритов, которые в 1960 году были на Ямайке обвинены в государственной измене и связях с Кубой. Как в Африке, так и в Гвиане, на Ямайке, на Гаити стихийные восстания рабов, а позже вспышки бунтов против колониального гнета часто принимали форму различных сект, религиозных движений, во главе которых стояли свои "пророки"1. Растафариты Ямайки (названные так в честь императора Эфиопии Раса Тафари) - секта, во многом продолжающая идеи Маркуса Гарвея. Своим вождем они считают императора Эфиопии, их лозунги - "черная власть" и возвращение в Африку, их древнюю прародину. Движение растафаритов понято Хирном как движение ложное по своим формам и целям, наивное, утопическое. Нелепое, может быть, и даже вредное, поскольку лозунг "черной власти" разжигает расовый антагонизм, а идеи возвращения в Африку отвлекают ямайцев от решения их национальных вопросов. Но через эту ложную религиозную форму Хирн раскрыл такую бездну страдания низов (а эти низы негритянские!), такую жажду справедливости, такую силу в страдании и надежде! Маркус Хенеке, "пророк" и вождь секты, темный, неграмотный старик, ищет государство, где негры смогут забыть, что они были рабами, где они обрели бы свое великое прошлое. Не равноправия - жаждет он, не выборов, не министерских портфелей. Он - и в его лице народ - хочет величия. И образ Хенеке, созданный Хирном, - образ величия; он вызывает в памяти фигуры, созданные Роденом или Микеланджело, образы библейских пророков. В нем огромная, непонятная, но поражающая сила, глубокая истинность народной жизни, та "страшная" правда и правота, которую чувствовал в "мужицком море" Толстой. Медленно и грозно созревший гнев. Как будто под знакомой и освоенной поверхностью океана, говорит Хирн, из последних глубин поднимаются гигантские волны. Что-то древнее, исконное, способное внезапно расшатать и смести вежливые условности общества. Для Хирна Хенеке - один из "отмеченных", готовых вобрать в себя все муки мира, - чтобы освободить от них мир. Как бы ни были наивны его утопии, есть иная истина - истина страсти. И силой этой страстной убежденности бедный больной старик вырастает в образ пророка. Здесь наиболее сильно сказались постоянные попытки Хирна видеть в народе что-то, лежащее глубоко за бытовой повседневной реальностью. Ставя Малера между двумя мирами, Хирн довольно обычным приемом романистов ставит его и между двумя женщинами - ин- -------------------------------------------------------------------------------- 1 См., например, роман ямайской писательницы Сильвии Уинтер "Холмы Хеброна" о таком движении на Ямайке в 1920-х годах. стр. 92 -------------------------------------------------------------------------------- фернально-светской Джоан и дочерью Хенеке - Бирнайс, ставшей ненадолго подругой Малера. Немолодая, сильная, не умная, но мудрая, не красивая, но прекрасная в своей простоте, доброте, внутренней цельности - она истинная дочь народа. "И с первой встречи с ней в Малере рождается предчувствие того великого удара судьбы, который сносит стеклянные стены нашей свободы и обрекает нас на неустанные поиски истины..." Когда "истина страсти" Хенеке сталкивается с политической реальностью Кайуны, не может произойти ничего, кроме трагедии. Роман кончается неудачной попыткой восстания, уходом Хенеке с несколькими товарищами в горы и гибелью его и его дочери, убитых фанатиком секты. Ореол Хенеке пытаются использовать (в романе!) уголовные низы, чтобы вызвать бунт и резню. Негр-полицейский так объясняет Малеру суровые репрессии властей: "Мой народ строил остров, а сейчас этот народ у власти, и нельзя допустить крушения". Наивность и вредность расовых идей Хенеке очевидна для Малера, Хирна и читателя. Но значит ли это, что надо поверить в народность властей Кайуны? Малер дает себя уговорить. Он выбирает покой, женится на Джоан. Значит ли это, что Хирн призывает к примирению с тем, что он так глубоко и постоянно презирает? Или это авторская ирония? Мы слишком часто судим о книгах по исходу сюжета, недооценивая тот след, который оставляют в душе читателя его образы. Даст ли уговорить себя Джон Хирн? Сможет ли он вернуться, вжиться в "мирок" Кайуны? Быть может. Но он не сможет жить, не чувствуя под цветущей землей Кайуны-Ямайки раскаленной лавы народного гнева. Романы Хирна наталкивают на мысли, далеко выходящие за рамки замысла автора и перекликающиеся с последними романами Лэмминга: народ нельзя успокоить ни подачками, ни формальной независимостью. Единственное, в чем может возродиться униженное рабством и колониализмом достоинство, - это подлинное народовластие. РАЗОЧАРОВАНИЯ НЕВИЛЛА ДОУСА "Мы искали громкий радостный смех "Негра", созданный воображением Гертруды Стайн и прочих, и не нашли его. Только однажды негр, служивший в английской авиации, беспечно хохотал на улице, и на вопрос, где он научился так смеяться, ответил: в Лондоне, в цирке на Пикадилли. И потом улица была полна нервного, громкого, дикого смеха негров, учившихся смеяться, хохотавших в дотоле неведомом сверканье негритянского солнца. Только один этот день..." Для Невилла Доуса, автора этих горьких строк, "добровольное изгнание" кончилось несколько необычно. Пробыв семь лет в Очарованной Горе Оксфорда, этот ямайский Тангейзер решился и хлопнул дверью. Он уехал в Гану, закончил там свое образова- стр. 93 -------------------------------------------------------------------------------- ние, женился и, по-видимому, обрел в Гане новую родину. И возможно, что именно сравнение образа жизни в молодом африканском государстве с "либеральным раем Ямайки" породило иронию, резкость, горечь его романа "Последнее очарование" (1960). Тут все сказано в лоб, открыто. Звучит, как пощечина. Местами этот публицистический роман воспринимается почти как памфлет; это разоблачение мифа о Ямайке как острове гармонии. Доус начинает там, где кончил в "Новом дне" Рид, и рассказывает, что последовало за фанфарами новой конституции 1944 года. Под вымышленными именами представлены основные политические силы Ямайки, партии, их лидеры. И, может быть, наиболее безжалостно обошелся Доус с "народно-демократической партией", в которой нетрудно узнать стоявшую в 1955 - 1962 годах у власти партию Нормана Мэнли. Яркая фигура романа - лидер НДП, д-р Филиппе - блестящий адвокат и оратор из школы "цветных" колониальных политиков, с отшлифованной либеральной фразеологией (особенно перед выборами!), с многочисленными средствами обольщения ямайской элиты. Роскошное поместье, изысканный дом премьера (только что нет черных рабов!), светский салон его супруги, собирающей поэтов и художников. Словесная шелуха, светская болтовня, безответственность интеллигентов, укрывающихся здесь от грубой жизни. Но за всем этим и другое: откровенно проанглийская, а затем все более проамериканская политика; лейб-гвардия премьера, где собраны молодчики, откровенно болтающие о диктатуре на Ямайке; группы действия с военной дисциплиной. И самое характерное - все более открытый антикоммунизм ямайских верхов. Д-р Филиппе в конце романа произносит речь за запрещение на Ямайке коммунизма и марксизма. В 1952 году он уже в страхе перед возможностью коммунистического переворота. Премьер требует сделать выбор между "мирным неравенством с демократическими свободами" (тонкая формула!) или тиранией. И они делают выбор. Ямайка, по словам премьера, - многорасовое общество, где все цвета в полной гармонии. Единственно неприемлемый цвет - красный. Роман Доуса - первый политический роман, показывающий, как все больше становится фикцией "мирный" характер неравенства на Ямайке. Закон о подпольной литературе, закрытие границ между Ямайкой и социалистическими странами, меры, которые отрезают ямайских левых от прогрессивного международного движения, наконец, исключительные законы, провокации, тюрьмы для марксистов и недовольных. Со времени выхода романа Доуса прошло три года. Ямайка стала независимой. И с какой остротой все это звучит сегодня! Главное же, Доус пока единственный, показавший тех, кого так истерически испугались идеологи "свободного мира". Кто же они, эти красные, эти "марксисты и фанатики" Ямайки? В изображении Доуса (и это близко к истине) левая политическая партия слишком стр. 94 -------------------------------------------------------------------------------- слаба, не только чтобы прийти к власти, но даже завоевать хотя бы одно место на выборах. Это лишь группа людей, сильных своим бескорыстием, готовностью идти на любые испытания. Что же придает силы Эдгару Бейли, молодому марксисту, одному из лидеров Народно-прогрессивной лиги? Сознание, что они - дрожжи в тесте и что они, маленькая группка людей, морально поддержаны народами всей земли. Эдгар Бейли отнюдь не в центре книги Доуса. Но он ее герой, он как бы человеческий и моральный фокус всей картины. Пять рабочих в кружке Бейли. И отзанимается с ними, терпеливо, настойчиво. Это честность, самоотверженность до полного самоотречения. Книга завершается разгромом Лиги и арестом Бейли. Что-то в изображении ямайских левых напоминает американских левых в "Особняке" Фолкнера. Слабость, немассовость этого движения и подчеркнутая так сильно Доусом моральная высота. Вот они, люди, которых эпоха обрекла на неустанные поиски истины. Даже стоящие на периферии романа, они - мера оценки Доусом путей молодых интеллигентов. В центре же книги молодой Рамзай Тулл, возвращающийся из Оксфорда на родину, - вечно колеблющийся между соблазном войти в элиту и поисками подлинных ценностей в сближении с Лигой. Что мешает ему войти в ряды Лиги? Привычка быть наблюдателем, боязнь ответственности, хамелеонское приспособленчество. Соблазны, щедро расставленные на пути молодого интеллигента сначала колониальной администрацией, потом "своей" властью. И романы Хирна, и книга Доуса дают яркое представление о характере и роли элиты, интеллигентской верхушки в подобных странах. Но в чем же причины слабости левых на Ямайке и в чем причины острого страха, проявляемого властями перед такими, казалось бы, слабыми силами? Малочисленность рабочих на острове, либеральные иллюзии и развращенность интеллигенции, темнота низов, способных пока главным образом на взрывы стихийного возмущения, может быть, объясняют первое. Но ведь это факторы не неизменные. И именно обострение всей обстановки на Ямайке и вокруг нее способно изменить это соотношение сил. Парадоксально, но книги столь "интеллигентского" Хирна оставляют ощущение Ямайки как готового взорваться вулкана. А роман гораздо более левого Доуса, так высоко поднявшего образы революционеров, оставляет ощущение обреченности и этих необычайных людей, и левого движения. На мой взгляд, Доусу не хватает широкого международного фона, его мир слишком замкнут. Роман - не политический трактат. Но в современном политическом романе, будь он о Ямайке или Гаити, должен, слышаться гул гигантских мировых перемен. А ведь рядом с Ямайкой - Куба, чреватый взрывом Гаити, восстания в Доминиканской республике, в Венесуэле, пример Британской Гвианы. Именно этот "гул перемен" и объяснил бы грозную стр. 95 -------------------------------------------------------------------------------- и одновременно нервную речь премьера Филиппса и снял бы ощущение обреченности с образов ямайских левых. В "Последнем очаровании" в конце есть лирическая глава, как бы контрастно оттеняющая суховатую горькую прозу Доуса. Автор возвращается на родину и с необычной остротой ощущает ее очарованье: деревушка в горах, холодная вода ключа, холмы, старая церковь... Последнее свидание с родиной, прежде чем покинуть ее, по-видимому, навсегда. И красота этой земли только подчеркивает кричащие, уродливые противоречия Ямайки. Рид, Хирн, Доус - писатели очень различные. Пожалуй, каждому из них не хватает общего целостного мировоззрения, ясного взгляда на жизнь и пути его страны, который, по словам Теобалдса, выгодно отличал передовую литературу 30-х годов. И все же лучшие романы ямайцев, поднимаясь над описательным реализмом, разбивают официальные мифы о "Гармонии", раскрывают подлинное лицо ямайской верхушки, призывают к ответственности интеллигентов. И самое главное, в разной форме и степени защищают право народа не только на хлеб и землю, но на фактическое равенство, на власть в подлинном смысле слова. 2. ОТСТУПНИКИ, ПОЧВЕННИКИ И БУНТАРИ ЭДГАР МИТТЕЛЬХОЛЬЦЕР И ЦЕНА УСПЕХА Судьба Эдгара Миттельхольцера - яркий пример культурной ассимиляции, того, как писателя колонии метрополия просто покупает, растлевает успехом, превращает в поставщика легкого чтива. Уроженец Британской Гвианы, Миттельхольцер жил на Барбадосе и Тринидаде, потом устроился в Англии. Это способный, ловкий, деловой человек. Первый его роман вышел в 1941 году, после чего он, по его словам, писал книги, которых не печатали. В 1950 году появился роман "Утром в конторе", посвященный расовым проблемам на Тринидаде, может быть, поверхностный, но все же воспринятый в Вест-Индии как начало писательского пути. Потом Миттельхольцер понял, чего от него хотят. За последние двенадцать лет он издал два десятка книг. Гвиана была обыграна им как удачный экзотический фон для эротической фабулы. В его романах неизменны секс и еще раз секс, во всех вариантах, фрейдистские комплексы, подсознание, убийства и самоубийства, мелодрамы ревности, садистская жестокость, все формы извращений. В путевых очерках "Карибским взглядом" он объяснял отсутствие политики в его книгах тем, что политика для него - это скука, и он якобы всегда был убежден, что каждый политик принимает к сердцу только свое собственное благополучие. Разу- стр. 96 -------------------------------------------------------------------------------- меется, он умолчал о том, что множество людей, как и он избегавших политики, тоже думают о своем благополучии. Зато ясно, что Миттельхольцеру хотелось отделить себя от вест-индских писателей, так или иначе Связавших себя с национально-освободительным движением. Книги Миттельхольцера выходили одна за другой. К сексу прибавлялись мистика, йоги, индийская философия, гипноз - все, что так модно в Лондоне. Для разнообразия фрейдизм подавался и в виде вагнерианских лейтмотивов. Однако и в его стряпню стала врываться политика. В романе "Тучи надвигаются", где во всех деталях смакуется изнасилование маленькой девочки, автор развивает политическую концепцию весьма фашизированного типа. А именно: западная цивилизация, и Англия в частности, утратила всякую сопротивляемость, в ней проступила шопенгауэровская воля к смерти. Носители этого загнивания - в равной степени бандиты, воры и насильники, а также мягкотелые филантропы, либералы, демократы, люди, выступающие против смертной казни, атомной войны и за разоружение. В этой нелепой концепции самые противоположные явления объединены как формы пораженчества. Герой романа требует, чтобы Англия перед лицом столь сильного противника, как коммунистический лагерь, нашла в себе силу уничтожить пораженцев. Сильная власть, жестокость, дисциплина! Что это, воскрешение киплинговской империи? Пожалуй. Отвечает ли автор за своего героя? Да. Вся логика сюжета поддерживает эту концепцию. К ней присоединяется даже сам раскаивающийся преступник, который кончает с собой. Итак, от "клубнички" - к антикоммунизму. В последних романах Миттельхольцера Вест-Индия, Гвиана не появляются даже как экзотический фон. Персонажи - англичане, действие происходит в Англии. Но уход Миттельхольцера из вест-индской литературы определяется, конечно, не местом действия. Просто он примкнул к реакционной английской литературе, если еще можно назвать литературой это чтиво. Путь его, в сущности, закончен. Поистине герой "культурной ассимиляции"! ВИДИА НАЙПОЛ - ВЕСТ-ИНДСКИЙ "ГОЙГЛ"1 На обложках книг Видиа Найпола английские издатели поместили его портрет: молодой, живой, элегантный, блестящий, с насмешливой, иронической улыбкой, оксфордец до мозга костей, Найпол не может не нравиться англичанам. Две из четырех его книг награждены литературными премиями. Его талант юмориста наперебой расхваливают рецензенты. Но вест-индские литераторы отзываются о нем весьма холодно. И это понятно. Талантливый Найпол наиболее ярко воплощает национальный нигилизм, отчуждение интеллигента и писателя от своей родины, своего народа. -------------------------------------------------------------------------------- 1 Так один из персонажей Найпола называет Гоголя. стр. 97 -------------------------------------------------------------------------------- Найпола знали как юмориста и сатирика. Но в недавно вышедших путевых очерках ("Middle Passage", L. 1962) мы впервые увидели Найпола без усмешки. Здесь ясно и откровенно высказаны причины его злого юмора, его презрение и ненависть к Вест-Индии в целом и к его родине Тринидаду, страх, что его примут за вестиндца, страх вернуться туда, откуда он когда-то бежал. "Middle Passage" - так некогда называли путь кораблей, перевозивших черных рабов из Африки на Антильские острова. Рабство, рабское прошлое - вот что для Найпола определяет облик Вест-Индии. Вот почему для него вестиндцы не поднимаются до понятия народа в его истинном смысле. У них нет ни истории, ни единства, ни цели, ни творчества. Не зная ни рабочего Тринидада нефтяных районов, ни индийского крестьянства Тринидада, Найпол, сам вышедший из индийских мещанских средних слоев, видит в Вест-Индии только страну мещан. Мещан и рабов, если не в буквальном, то в психологическом смысле. Вест-Индия, по его словам, не имеет истинной истории, ибо история создается вокруг свершений, творчества, а в Вест-Индии не было создано ничего. Рабство породило общество, лишенное моральных норм, великой идеи, вскормленное жадностью и жестокостью. И даже не общество, а конгломерат одиночек, людей различных рас (негры, индийцы, белые), которых ничто не связывало воедино и объединяла их только принадлежность к Британской империи. Найпол не видит здесь почвы для сильного антиимпериалистического чувства, тем более что англичане всячески старались разжечь расовый антагонизм между неграми и индийцами. Найпол приводит иронические слова римлянина Тацита о бриттах: "Отвращение к латинскому языку сменила страсть владеть им. В моду вошла и наша национальная одежда, всюду стали видны тоги. И так бритты были доведены до удобств, делающих порок привлекательным, - аркады, бани, обильные пиры. Они говорили об этих новинках как о "цивилизации", хотя в действительности это были лишь черты порабощения" ("Агрикола"). Сейчас, через две тысячи лет, Найпол считает подобное наивное обезьянничание характерной чертой уже не бриттов, а вестиндцев. Элементарная зависть к белой "цивилизации", нахлынувшей на Тринидад в своем худшем варианте - третьесортных американских товаров и дешевки Голливуда. В этом обществе, лишенном достоинства, Найпол видит два типа людей - жуликов и одураченных простаков. Плут - "пикаро" - излюбленный тип тринидадцев; коррупция и обман всегда вызывали здесь восхищение. Каждый старается захватить побольше. Царит странная терпимость - безразличие к пороку и добродетели. Что в таком обществе остается делать молодому интеллигенту? Откуда здесь появиться чувству патриотизма, лояльности к родине, острову? Протест, утверждает Найпол, мог быть только изолированным. И юный Найпол, полный страха и презрения, бежал в Оксфорд. стр. 98 -------------------------------------------------------------------------------- Правда, появившись снова в Тринидаде в начале 60-х годов (разумеется, мимолетная туристская поездка), он увидел кое-что новое. Массовые негритянские демонстрации против убийства Лумумбы. Обострившиеся классовые различия, усиление политической борьбы, в чем Найпол странным образом усмотрел расцвет эгоизма (!). На Ямайку он попал в разгар процесса растафаритов, и даже на него Ямайка произвела впечатление вулкана. Но виновных нет. Виновно рабское прошлое. Революционные лидеры кажутся ему анахронизмом, притом опасным. Им овладевает ужасный страх перед народным восстанием, "хаосом", "правлением черни", которое может сменить колониальное господство. Такова концепция Тринидада, да и Вест-Индии у Найпола. Есть ли в ней зерна истины? Конечно, есть. И зависть к белым, и отвратительное мещанство, и вторжение дешевой американской идеологии - все это бесспорные факты. Но образ, построенный только на этом, - ложь. Достаточно вспомнить романы о Тринидаде Ральфа де Буассьера "Жемчужина короны" и "Ром и кока-кола", где рабочие Тринидада предстают как мощные и благородные характеры, где их политическая борьба воспринимается не как "эгоизм", но как самоотверженность и подвиг. Что же оставалось Найполу при таком брезгливом презрении к родине? Разумеется, смех. Найпол возмущался тем, что писатели Вест-Индии потакают желанию вестиндцев предстать "героями", что ирония и сатира не допускаются. Он сам выбрал именно иронию, сатиру, злой, презрительный смех. Найпол говорит о Гоголе как о величайшем комическом писателе. Он, без сомнения, хорошо знает и любит Чехова. Но он не понял их. Возможно, что, создавая своих гротескных марионеток, он хотел следовать автору "Мертвых Душ". Возможно, что он хотел иронией выжечь рабскую психологию. Но тогда за самым беспощадным смехом должна стоять, как у русских классиков, глубокая внутренняя связь с родиной и народом. А народности Найполу и не хватает. В первых своих книгах "Мистический массажист" (1957) и "Выборы в Эльвире" (1958) автор только смеется. В "Выборах в Эльвире" сочетание простаков и жуликов рождает забавный фарс, - фарс избирательной кампании, где население впервые приобщается к "демократии", то есть к интригам и политиканству. Автор одинаково презирает и ловкачей, наживающихся на выборах, и одураченное, суеверное население. Все это мертвые души. Но никаких "незримых миру слез" не ощущается. Только холодный смех. Нет, это не Гоголь. Самое большее "Гойгл". В небольшой книге "Мигуэль-стрит" (1959) представлены уродливые, исковерканные одиночеством судьбы маленьких обитателей одной улочки. Какое-то тринидадское Пошехонье, глубокая сонная тишь, прерываемая мелодрамами, откуда автор-подросток бежит, чтобы не одичать. Гораздо значительнее роман "Дом для м-ра Бисваса" (1961). Эта огромная, разбухшая книга - история индийца, мелкого клерка и репортера. Колин Макиннес назвал стр. 99 -------------------------------------------------------------------------------- этот роман первым вест-индским романом общечеловеческого звучания и книгой "русских масштабов". В ней ощутимы влияния Чехова и Чаплина. Симптом того, что Найпол как человек и художник не может все же прожить на одной иронии. Здесь конфликт плутов и одураченных предстает по-новому. Великолепен сочно написанный портрет тещи м-ра Бисваса, богачки, владелицы нескольких домов, властной, жадной, страшной в своей жестокости, играющей с робким Бисвасом, как кошка с мышью. Может ли противостоять ей м-р Бисвас, предельно не приспособленный к жизни, чудаковатый, жалкий, нелепый, бесконечно одинокий маленький человек? Он всегда одержим страхом - страхом перед самодовольной шумной родней, перед каждым человеком и всем миром, перед неустойчивостью, непрочностью жизни. Да, он смешон, он жалок. И все же есть в нем что-то трогательное, какие-то зачатки достоинства, робкая мечта о том, чтобы: стать человеком. Но в таком мире эта мечта принимает извращенную собственническую форму. Она превращается в жажду спрятаться от жизни в какую-то непроницаемую скорлупу, где м-р Бисвас мог бы спокойно читать своего Марка Аврелия. Всю жизнь м-р Бисвас мечтает о своем собственном доме, и, наконец, он, опутав себя долгами, покупает гротескный самодельный и нелепый дом, неуклюжий, как ботинки Чаплина. Вся жизнь была ожиданием дома. И м-р Бисвас умирает в своем доме. Жажда достоинства, извращенная в мире собственников и принявшая форму мечты о скорлупе, - это, конечно, тема большой мировой литературы. Ново для Найпола то, что его герой не только смешон, но и трогателен, пусть он маленький человек, но все же человек, а не просто плоскостная марионетка. От презрения Найпол поднялся до жалости. И для него это шаг вперед. Может быть, когда-нибудь он поднимется и до уважения к человеку. Найпол молод и талантлив. Но его дальнейшая судьба как художника, очевидно, зависит от возможности преодолеть бесплодный нигилизм. Макиннес связывал беспочвенность м-ра Бисваса (а в какой-то степени и самого автора) с тем, что индийцы Тринидада, оторванные от своей прежней родины - Индии, ощущают себя на острове инородным телом, не видят в нем новой родины. Насколько это неверно, показывает хотя бы творчество Сэмюэла Селвона, также тринидадца и индийца. СЭМЮЭЛ СЕЛВОН И "ЗАДУШЕВНЫЙ РЕАЛИЗМ" Если ущербность и недостаточность реализма Найпола связаны с отрывом от национальных корней, если он сам в известной мере продукт ассимиляции и той подражательности, над которой он издевался, то Сэмюэл Селвон - писатель во многом противоположного облика. Думается, что он представляет тот тип реализма, который можно скорее назвать "режионализмом". "Ост- стр. 100 -------------------------------------------------------------------------------- ров - это целый мир" - таково название одной из книг Селвона, ставшее почти лозунгом и программой тех, кто, протестуя против беспочвенности "эмигрантов", защищает "почвенность" литературы, значение корней. Совсем недавно в маленьком журнале, выходящем на Барбадосе ("BIM", 1963, N 36), Джон Уикхэм попытался определить своеобразие вест-индской литературы как "intimacy" - "задушевность". Это, по Уикхэму, прежде всего ощущение себя островитянами, оторванными от большого мира, от больших событий эпохи. Психология людей, которые являются внуками рабов и остро чувствуют за собой века рабства. Открытый, живой, общительный характер жителей маленьких южных стран, людей солнца и моря, людей полей, улицы, рынка. Особая теплота человеческих отношений, рожденная патриархальным бытом крестьян. Ощущение вест-индского крестьянина, оторванного от всего мира, что он - центр своего, узкого, "задушевного" мирка. Идеология почвенности, выраженная здесь так ярко, конечно, несет в себе многое от мироощущения вест-индского крестьянина. Но она характерна и для тех, кому хотелось бы сохранить провинциальную замкнутость островов, неподвижность жизни, уверить себя и других, что Карибские страны не подвержены бурям. Особенно теперь, когда Карибское море бурлит, когда за какие-нибудь три-четыре года рядом, на Кубе, меняется весь строй жизни. Почвенность в этой концепции неотделима от неизменности всего существующего. Хорош или плох этот уклад жизни, но он свой, он привычен, а главное - он в стороне от беспокойной, мучительной, так часто трагической жизни мира, от его конфликтов и борьбы. Трудно сказать, что это - искренняя ненависть людей, испуганных напряженностью века, или сознательная попытка задержать бег времени. Но, сознательно или нет, эта идеология повернута в прошлое, она охранительна по своей сути. Для Уикхэма ценность вест-индского писателя определяется тем, насколько он воплощает эту "задушевность". Поэтому в прозе он на первое место ставит Селвона, того самого Селвона, который для Теобалдса был ярким примером ненавистного ему консервативного реализма. Интеллигент Хирн, разумеется, отодвинут на одно из последних мест. Что же такое Сэмюэл Селвон? Было бы нелепо заподозрить его в какой-то сознательной охранительной идеологии. Он вообще не публицист, не "идеолог". Он пишет лирическую прозу, которой действительно свойственны мягкость, теплота, какое-то интимное очарование. Больше всего оно чувствуется в его языке, в вест-индском певучем и характерном, диалекте, на котором говорят его герои - крестьяне сахарных плантаций Тринидада или вест-индские эмигранты в мансардах Лондона. Лэмминг, связанный с Селвоном длительной личной дружбой, писал о нем как об одном из первых романистов Вест-Индии, воплотившем в своей прозе "исконную музыку земли". стр. 101 -------------------------------------------------------------------------------- В "Одиноких лондонцах" (1956) Селвону удалось лучше других воссоздать лирическую грусть, одиночество, тоску молодых вестиндцев, этих "spades"1, затерянных в огромном, чужом, холодном городе. В книгах о Тринидаде (новеллы "Пути солнца", 1957, романы "Под ярким солнцем", 1953, "Остров-это целый мир", 1955, "Стань снова тигром", 1958) есть и поэзия земли, и зарисовки индийского крестьянства, и красивые легенды Тринидада. И та теплая интонация, которая вест-индскому читателю должна была дать радость узнавания своего куска земли, Может быть, на каком-то более раннем этапе даже само поэтическое описание быта, людей, пейзажа означало в какой-то мере утверждение существования своей родины в мире, где она отрицалась колониализмом, где стирали самый ее образ, ее лицо. Селвон приехал в Лондон в 1952 году, вероятно, менее всего претендуя на роль "ключевого" писателя. Когда в 1963 году из его приятной, но лишенной силы, описательной прозы делают лозунг- это совсем другое дело. Лэмминг писал: "Но там, где есть почва, должны быть и перемены, ибо человек не обречен на существование немого растения". Справедливые слова. Сейчас, когда борьба против неоколониализма приняла такие сложные формы, когда новые государства выбирают свои пути, проза Селвона еще менее может претендовать на первые места. ДЖОРДЖ ЛЭММИНГ. "КАЛИБАН ТРЕБУЕТ СВОЙ ТРОН" Из всех вест-индских романистов Дж. Лэмминг, на мой взгляд, больше всех обладает чувством, исторической ответственности. Вышедший из крестьянской бедноты маленького острова Барбадоса, Лэмминг - художник глубокой и органической народности. Проживший ряд лет в лондонской эмиграции, он всегда подчеркивал важность для вест-индского писателя постоянной связи с крестьянством, ибо крестьянство и есть народ Вест-Индии. Но понятия народа и "своего куска земли", о котором он не мог без волнения вспоминать на чужбине, лишены у Лэмминга и узости и неподвижности. Они не мыслятся вне того широкого мира борьбы, от которого их пытаются оторвать идеологи почвенности. Лэмминг, по его словам, никогда не входил ни в какую партию, - можно думать, что английские и вест-индские политиканы оттолкнули его от политической деятельности. Он не раз повторял, что он прежде всего поэт. И тем не менее мышление этого поэта-бунтаря всегда и насквозь политично. И в романах и в публицистике он всегда обращен к важнейшим социальным и политическим проблемам Вест-Индии. -------------------------------------------------------------------------------- 1 "Spades" - "пики", так в Лондоне называют "цветных" эмигрантов. стр. 102 -------------------------------------------------------------------------------- Лэмминг - патриот. Но понятие родины раскрывается для него только в сочетании с понятием свободы. В его прекрасном определении национального чувства сплетены "ярость борьбы, требующей разрушения всех сил, обрекающих людей на колониальный статут", и глубокое, органическое чувство обладания землей, где ты вырос и которой ты отдан, связь между человеком и "тем углом земли, который его рождение, его труд назвали именем родины... И свобода, которую ты воспеваешь... свобода..." А свободу Лэмминг понимает не только как завоевание формальной независимости, но как требование для народа "всей полноты коллективной ответственности", как народовластие. Принципиальное отличие народности у Лэмминга от идеологов почвенности можно проследить во всех его книгах. Когда вышел его первый автобиографический роман "В замке моей кожи" (1953), английские рецензенты не замедлили расхвалить новый талант юмориста. В действительности же эта книга о детстве, кончающаяся отъездом юного Джорджа в Англию, полна лиризма разлуки. Нет, это не идиллия. Юмор влит здесь в книгу горькую и гневную. Маленький остров Барбадос в 1937 - 1945 годах, та самая "маленькая Англия", которую британская демагогия представляла как свое любимое дитя. Иерархия: наверху, на холме, поместье английского плантатора, под ним надсмотрщики, еще ниже - деревня, "мой народ". "Мой народ" - как лирический лейтмотив проходят по книге эти слова. Мой народ, из которого хозяева острова сделали главного Врага. Деревня, еще не понимающая смысла восстания рабочих в городе, которое докатывается сюда последними, отчаянными волнами разбитых беглецов. Деревня человечная, наивная, трудовая, привыкшая сначала к рабству, потом к власти плантаторов. Патриархальные ее черты воплощены в удивительной паре одиноких древних стариков Па и Ма, самых старых людей деревни, на глазах которых выросло не одно поколение. Они не только трогательны, но полны достоинства, благородства, самообладания. Это образ народа, который унижают и обирают сначала плантаторы, потом новые дельцы. Но даже и в этот забытый, казалось бы, временем угол проникает ветер перемен. Уходит патриархальное прошлое. Разоряется старый англичанин, приходят новые люди, циничные и деловые. Учитель, м-р Слайм, с расчетливостью шахматиста начинает свою игру. Сделав вид, что возглавляет стачку, приобретает доверие рабочих. Спасает от их гнева плантатора. Организует банк для бедных, куда стекаются гроши бедноты. Скупает землю разорившегося лендлорда, якобы для того, чтобы передать ее крестьянам, потом выгодно продает ее синдикату. Крестьян сгоняют с их клочков земли. Изумление, ужас, разорение. Жулик Слайм - депутат, политик, богач, новый делец, новая фигура маленькой колонии. Предвестие тех, кто в Вест-Индии заменяет ныне колониальный режим. стр. 103 -------------------------------------------------------------------------------- Умирает Ма. Одинокого дряхлого старика сгоняют с его куска земли, и Па прощается с домиком, деревней, детьми, выросшими при нем. Этот символический исход совершается, когда подросток Джордж тоже прощается с деревней, родиной, чувствуя, что это прощание может навсегда отрезать его от "корней". Уходит целая полоса жизни, и эти страницы, полные щемящей тоски и какого-то эпического величия, - на уровне классики. А молодые в бессильной ярости видят это надругательство над беспомощными крестьянами. Товарищ Джорджа, вернувшийся из Штатов бунтарём и ярым "черным националистом", побуждает Джорджа стать борцом за "свой народ". Но Джордж вкладывает в слова "мой народ" иной смысл. Для него мир делится не на белых и черных, а на богатых и бедных. Он из бедноты и за бедноту. Но он - поэт. Только в Англии он станет настоящим бунтарем и защитником "своего народа" - народа Вест-Индии. Лондон разобьет в нем последние иллюзии о демократии "великой Англии", там он почувствует, ответственность не только за свою маленькую деревню, но за судьбы народов колоний. Об этом рассказано в романе "Эмигранты" (1954). В дальнейших романах Лэмминга резко меняется стиль его прозы. В первом романе простая сюжетная линия следовала хронологии событий. В книгах "О зрелости и невинности" (1958) и "Время действий" (1960) множество персонажей, из которых почти ни один не является фигурой первого плана. Характеры скорее намечены, чем разработаны. Сюжетная линия запутана и хаотична. Политические проблемы большой важности и остроты раскрываются прежде всего через общую поэтическую атмосферу книги, лирические образы-лейтмотивы или притчи. Именно эти образы и притчи более всего остаются в памяти. Едва ли это можно объяснить влиянием современной английской прозы. Лэмминг начал как поэт и остался прежде всего поэтом. Он воспринимает большие общественные проблемы эмоционально, через поэтический образ, который мог бы быть развернут в поэму, но вместо этого становится центром романа, обрастающего сюжетом и персонажами. Такова притча о "Детях племен" в романе "О зрелости и невинности" или мотив барабанного боя в романе "Время действий". Это политические романы, действие которых происходит на условном острове Сан-Кристобаль, то есть где-то в Вест-Индии. Внутренняя тема романа "О зрелости и невинности" - возвращение народу колонии достоинства, которое может быть достигнуто через сопротивление, через борьбу. Об этом и говорит поэтическая притча о "Детях племен", населявших остров, когда туда пришли захватчики, "Разбойничьи короли". Племена упорно сопротивлялись, уходили в горы и подземные убежища, но, когда уже не было выхода, они прошли на глазах изумленных врагов к морю, взошли на высокую скалу, поцеловались, склонили головы в молчании и бросились в море, чтобы не быть рабами. стр. 104 -------------------------------------------------------------------------------- Эта красивая легенда - поэтический ключ к роману и призыв к действию. Совершенно напрасно некоторые зарубежные критики пытаются представить Лэмминга как "черного националиста". Именно Лэмминг дал в этом романе острый психологический анализ "негритюда" (негритянского национализма) и наметил пути его преодоления. Негр Шепперд, испытавший в Англии тяжелые травмы расового унижения, возвращается безумным... и революционером... Мысль сделать народного лидера сумасшедшим явно неудачна, но Лэмминг, очевидно, хотел подчеркнуть, что сознание, глубоко искалеченное расизмом, может быть восстановлено в. борьбе. "Я пошел в политику, чтобы обрести себя в действии". Но сначала, думает Шепперд, он должен как бы "увидеть себя глазами белых, а для них он, негр, - вещь, он - "стул", он - "человек вопреки...". Только глубоко пережив это унижение, он может отвергнуть их концепцию и вступить с ними в войну. (Ход мысли, почти точно повторяющий идеолога негритюда Сезера.) Целью Шепперда становится устранить всю систему привилегий на острове. И сама жизнь не позволяет ему остаться негритянским националистом. Вместе с индийцем Сингхом и китайцем Ли он возглавляет революционную партию, которая рассчитывает взять власть. Реакция сначала пытается расколоть расово пеструю революционную партию, потом Шепперда убивают по приказу властей. Лэмминг поднял здесь одну из сложнейших и острейших проблем Вест-Индии - расовую. Опыт Тринидада, Ямайки или Гвианы говорит о трудностях на этом пути. Но если Найпол или даже Хирн бессильно останавливаются перед ними, то Лэмминг призывает сплавить расово различное население в единую нацию, соединив людей разных рас в борьбе против общего врага - колониализма. И это по-настоящему революционное решение расового вопроса. В романе "Время действий" Лэмминг идет дальше. Это одна из первых книг о новых независимых государствах. Ее тема - истинная и мнимая свобода, независимость формальная и настоящая, право народа на свою власть, когда уходят колонизаторы. Роман издан за два года до получения независимости Ямайкой и Тринидадом. Но уже был опыт Африки, опыт Вест-Индской Федерации и самоуправления. Через два года после получения независимости на Сан-Кристобале противостоят друг другу два мира - реакционные верхи, власть, полиция и невежественный, опутанный суевериями народ, в котором бьется скованная до поры жажда свободы. Сюжет завязан вокруг убийства вице-президента человеком, чья ненависть к изменникам делу независимости находит выражение в индивидуальном террористическом акте. Убийство представлено здесь не как метод борьбы, а просто как акт отчаяния полубезумного человека. И автор счел нужным в особом отступлении отделить себя от действий террориста. Однако он говорит' о нем как о брате, за которого он несет моральную ответственность. Вероятно, потому, что он разделяет ту народную ненависть, стр. 105 -------------------------------------------------------------------------------- которая выливается здесь в эту ложную форму индивидуального террора. Но, может, и потому, что автор, не принадлежа к "клану политиков", не может и даже не пытается указывать народу иные, более правильные и эффективные пути. Нет, Лэмминг и не претендует на это. Он и здесь хочет прежде всего быть поэтом. Барабанный бой, тревожный, зовущий, - образ, который проходит через книгу, - воплощает гнев и ярость народа, его свободолюбие, его надежды. Вплетается в повествование и полулегендарный образ барабанщика Джека О'Лантерна, - барабан его уничтожила полиция, он убил констебля и был повешен. Народ сложил о нем песни, и он живет в ритме барабанов, который становится символом борьбы народа за право на свой голос, на свою независимость. Весь характер таланта Лэмминга, поэта-бунтаря, его гневные интонации, его остроэмоциональное ощущение современной политики сказались в этих книгах. Быть может, их и не надо рассматривать как романы, но принять как своеобразную прозу поэта. Слцяние политики и поэзии порождает и поэтическую публицистику Лэмминга. В книге "Радости изгнания" (1960) задачи вест-индского писателя определяются в свете грандиозного процесса крушения колониализма, когда две трети человечества впервые по-новому осознают свое место, свое "присутствие" в мире. Но политическая независимость для Лэмминга - лишь необходимый путь к цели, - возвращению человеку колонии его человеческого достоинства, вне которого нет свободы. Это пробуждение Лэмминг очень поэтично воспринимает в переосмысленных образах шекспировской "Бури". Герой Лэмминга, конечно, Калибан - Калибан, который, наконец, требует у Просперо свой трон. И не только требует, но и еще торгуется о его размерах и удобстве. Образы "Бури" поняты здесь с точки зрения Калибана, а не Просперо. Просперо - диктатор на острове, холодный и жестокий садист. "Плетка, заточение в камень" - вот его методы. Ариель - послушный, угождающий хозяину лакей и доносчик. Калибан же - дитя природы, чудовище и раб на своем собственном острове. Просперо, одарив раба словом, заточил его в камень - дитя природы, он не должен стать человеком. Но Калибан твердо знает, что остров его. И дерзит Просперо... И вдруг Калибан встает во весь рост. Это Туссен. Восставший раб, великий солдат. Вождь. И ныне Калибан требует свой трон, а Просперо дрожит за свои привилегии. Ничто не рассматривается Лэммингом, ничто поэтически не существует для него вне этого кардинального изменения мира. Потомок рабов, Калибан, одаренный словом и узнавший в мире Просперо - Лондоне-"радости изгнанья" и расовые погромы Ноттинг-Хилла, Лэмминг со снисходительной иронией упоминает английских "сердитых юнцов". Что их детская рассерженность перед тяжелой ненавистью тех, у кого за плечами века рабства? Вест-индский бунтарь определяет сейчас свое отношение к великим континентам Америки и Африки. Лэмминг резко отрицает стр. 106 -------------------------------------------------------------------------------- мир США, где комфорт предлагается как абсолютная справедливость. "Нам не принесет большого счастья новый уровень жизни, если он не будет соответствовать нашему образу жизни". Но в иронии Лэмминга и здесь нет ничего от "черного расизма". "Когда мы хотим, чтобы Америка оставила нас в покое, это не значит, что мы отказываемся от ее демократического наследия... Мы не антиамериканцы. Мы - проамериканцы, пробелые, про-Мелвилл и про-Марк Твен". Насколько это выше критики Америки со стороны идеологов негритюда! В книге Лэмминга, созданной на огромной антиколониальной волне переломных 1959 - 1960 годов, высоко поднят образ Африки. Но не полумистической Африки Маркуса Гарвея или растафаритов. Это реальная Гана, Гана не только получившая, но завоевавшая независимость, страна, где все в движении, в изменении, где люди почувствовали свое новое место в жизни. Для вест-индского писателя возникает горечь сопоставлений. Ибо - еще раз повторяет Лэмминг- значение свободы не только в благосостоянии или образовании, но в переоценке своего места в мире. Долг вест-индского писателя пробудить эту новую манеру видеть мир, готовить "время действий". * * * Сейчас для вест-индских писателей наступает переломное время. Перед новыми государствами история ставит вопрос о выборе пути. Смогут ли они развиваться, минуя капиталистический путь? Лучшие книги Хирна, Доуса, Лэмминга (как и книги многих африканцев) показывают, насколько капитализм дискредитирован в глазах народов бывших колоний. Защищая идеи народовластия, эти писатели отражают антикапиталистические настроения угнетенных низов. Даже там, где писатели не становятся решительно на сторону социализма (Хирн) или им еще неясны формы и методы борьбы за социализм в Вест-Индии (Лэмминг). Эти романисты по-разному отражают и разочарование низов в тех новых отношениях, которые складывались накануне получения политической независимости и еще более оформились теперь. И понимание, хотя и смутное, формального характера независимости, когда плантации остаются в руках английских лендлордов, а американские монополии распоряжаются богатствами островов, когда символом веры для верхов становится антикоммунизм и сохраняются нищета, и фактическое расовое неравенство. Между тем совсем рядом Куба стала на путь социалистических преобразований, уже сейчас материально и духовно изменивших жизнь кубинцев. Именно на Кубе, говоря словами Лэмминга, "люди по-новому осознают свое место в жизни". Именно там новый строй возвращает людям то поруганное раньше достоинство, о котором писал Хирн. стр. 107 -------------------------------------------------------------------------------- И более того, именно рядом, на Кубе, вестиндцы могут увидеть реальное единство советского народа, строящего коммунизм, и народа Кубы, который своими руками, взяв власть, с братской помощью социалистического лагеря осуществляет социальные перемены на своем острове. Кубинский остров - "это целый мир". Но он тысячами нитей связан с народами разных стран, влит в огромный широкий поток антиимпериалистической борьбы. И это еще раз подтверждает, что успешная борьба с колониализмом в его традиционных и современных формах невозможна с позиций "обособленной солидарности", провозглашаемой руководителями Коммунистической партии Китая. Национальная замкнутость, расовая обособленность или исключительность - какими бы архиреволюционными фразами они ни расцвечивались - неизменно и неизбежно приводят к ослаблению антиимпериалистического фронта борьбы. Вопрос о выборе пути стоит для вест-индских литераторов сейчас еще острее, чем раньше. Слово за ними. стр. 108