Люблю обычные слова, Как неизведанные страны. Они понятны лишь сперва, Потом значенья их туманны. Их протирают, как стекло. И в этом наше ремесло. Д. Самойлов, "Слова". В 1925 году Маяковский написал стихотворение "Верлен и Сезан". Посмотрите, как мастер подает читателю "обычное слово" - "лицо": "Лицом к деревне" - заданье дано, - за гусли, поэты-други! Поймите ж - лицо у меня одно - оно лицо, а не флюгер. Словосочетание "повернуться лицом к кому-чему" может быть свободным и несвободным (фразеологическое единство). В первом случае оно имеет прямой смысл (например, что ты отвернулся? Повернись к нам лицом!), во втором - переносный ("обратить все внимание, все силы на что-либо"). "Повернуться лицом к деревне" - популярный лозунг 20-х годов. Маяковский выступил не против лозунга, а против его вульгаризации, профанации, опошления, против механического применения его в писательской среде и против тех, кто готов писать о чем угодно, не сообразуясь ни со своими познаниями, ни со своими творческими интересами. Недаром в одной из публикаций после слова "флюгер" шли такие строки: Конечно, травку нельзя отрицать, но я-то смотрю с тоскою: стр. 141 -------------------------------------------------------------------------------- мое-то ведь существо от лица до пяток сплошь городское. Как поступает поэт, чтобы высмеять вульгаризаторское требование и тех, кто его выполняет? Процитировав "лозунг" (в сокращенной, эллиптической форме), поэт дважды потом пишет: "лицо". Теперь читатель будет иметь в виду не только смысл фразеологического единства ("обратить внимание"), но вспомнит и свободное словосочетание (например, "повернуться лицом к свету"): рядом со словосочетанием с переносным значением встает словосочетание с прямым. Такое соседство уже лишает серьезности "лозунг". Поймите ж - лицо у меня одно... Здесь лицо одновременно содержит два значения: прямое и переносное. Переносное значение слова вместе с контекстом всего стихотворения рождает у читателя мысль: "Есть поэты со своим лицом: свои темы, свой стиль. И есть другие. У них не одно лицо, а потому нет у них лица, они безлики. Таким все равно, о чем писать и как писать". ...оно лицо, а не флюгер. Тут лицо только в прямом смысле. Оно притягивает к себе лишь буквальное "повернуться лицом". Образ создается не переносным значением слов "лицо", "флюгер" (каждое употреблено в прямом смысле), но всей совокупностью слов. У лирического героя лицо, а не флюгер. У тех, на кого он негодует, лицо очень подвижное. В сознании читателя возникает подсказанная автором гипербола. Ее, пожалуй, можно назвать скрытой, не явной. Лицо вращается. Как флюгер. Куда ветер дует. Возникает сатирический образ человека-флюгера... Так у Маяковского работает на образ обычнейшее слово "лицо". А вот Другое слово - "важный". Понаблюдаем за работой этого слова в строке Грибоедова и Маяковского. У Грибоедова: Фамусов ...А в те поры все важны! в сорок пуд... Раскланяйся - тупеем не кивнут. У Маяковского: Единица - вздор, единица - ноль, один - даже если очень важный - не подымет простое пятивершковое бревно, тем более дом пятиэтажный. стр. 142 -------------------------------------------------------------------------------- При беглом чтении сегодняшний читатель воспринимает слово "важный" в этих строчках через призму живых нынешних значений. Один из наших словарей - "Словарь современного русского литературного языка" - содержит ссылку на Грибоедова и считает значение грибоедовского "важный" равносильным значению: "величавый, гордый, напыщенный, надменный...". Точно ли это? Вглядимся попристальнее в строчки Грибоедова и Маяковского. У Грибоедова сразу после "важны" идет "уточнение": "в сорок пуд". Сорок пудов - это ж тяжесть! И какая! У Маяковского "очень важный" не в состоянии поднять (в прямом смысле) тяжелое бревно (тяжесть в прямом смысле) и поднять (в переносном смысле') такую махину, как дом пятиэтажный (тяжесть в переносном смысле). Через живые значения этого слова видны другие. Какие же? И тут необходимо сделать отступление в историю слова "важный". Попавшее в славянские языки из немецкого слово "вага" (Waga) употреблялось в древнерусском, по свидетельству словаря Срезневского, со значением "вес", "тяжесть" (с этим значением оно отмечено Далем в ряде русских народных говоров). Это значение "вага" сохранила в современном украинском языке (причем "вага" - "вес" не только в прямом, но и в переносном смысле). Как указывает Даль, "вага" в старом русском языке имела (и сохранила в диалектах) и переносный смысл - "сила", "значение". "Вагой" называли также большого размера весы и рычаг. От слова "вага" образовано интересующее нас прилагательное "важный". Его первоначальным значением было "тяжелый", "тяжеловесный", "увесистый". На основе этого значения развивается переносное (точнее, ряд переносных). "Словарь Академии Российской" (1806) уже так толкует это слово: "... 1) Тяжелый, веский; ныне не употр. 2) Нарочитый, нужный, степенный, много значащий... 3) Особливое преимущество, великую силу, власть имеющий... 4) Великий, редкий, много стоящий..." Последним крупным толковым словарем, отметившим первичное значение слова "важный", был "Словарь русского языка, составленный II отделением АН". Словарь под редакцией Д. Ушакова и другие наши толковые словари не дают этого значения, очевидно, считая его столь прочно забытым, что место ему лишь в этимологическом словаре2. А теперь вновь обратимся к стихам Грибоедова и Маяковского. Конечно, екатерининские вельможи, которых с таким пылом и неподдельным восхищением расписывает Фамусов, величаво-спесивы, надменны, чванливы, кичливы. Но разве не заставил Грибоедов заиграть в этом слове значение "тяжелый, тяжеловесный", уже ставшее в грибоедовские времена устарелым? "Сорок пуд..." Этой "справкой" Фамусов бьет сам себя: важность измеряется живым весом. Это и есть истинный вес придворных вельмож. Спесивые толстяки! -------------------------------------------------------------------------------- 1 Здесь у Маяковского "поднять" - "построить", ведь дальше он говорит: "стройки в небо взмечем". 2 Небезынтересно отметить, что слова "вес", "веский", "весомый", "весить" тоже получили соответственно значения: "сила", "влияние", "значение", "значительный, влиятельный", "убедительный", "ценный"; "ощутимый", "значимый"; "иметь значение, влияние". стр. 143 -------------------------------------------------------------------------------- А как распорядился богатой историей слова "важный" Маяковский? У него "важный" - "сильный, здоровый, мощный" (тот случай, когда физическая сила человека соответствует его весу). Но рядом с этим у Маяковского живет и другое значение, И не только потому, что оно непроизвольно привносится читателем-современником, не знающим старого "важный", Маяковский заставляет "важного" попробовать поднять (в прямом смысле) бревно и (в переносном) - дом. Этот очень "важный" - очень значительный, облеченный большими правами и властью человек. Но и он - единица. И он в большом историческом деле один ничего не сделает. Один он - тоже "вздор" и "ноль". Так лукаво переглядываются разные значения одного слова. Так поэты воскрешают усопшее значение слова и заставляют слово поворачиваться к читателю разными гранями. Слово в художественной речи богато не только присутствием в нем сразу, одновременно нескольких значений (или оттенков их), порознь имеющихся у него в разное время или в разных случаях... Оно бывает богато еще и "приращениями смысла", если употребить термин В. Виноградова: О "приращениях смысла" нельзя сказать, что они оживляются: они создаются художником. И становятся рядом со значениями (или оттенками их), присущими этому слову в языке. Г. Лилич в статье "О переносных значениях некоторых качественных прилагательных в славянских языках" приводит пример употребления слова "густой" - в автобиографической трилогии М. Горького: "Началась и потекла со страшной быстротой густая, пестрая, невыразимо странная жизнь... Глагол потекла вызывает представление о густом потоке (ср. одно из значений прилагательного густой "насыщенный, непрозрачный"), но рядом стоит и эпитет пестрая, который подсказывает, что густая жизнь может означать и "колоритная, своеобразно окрашенная". И, конечно, нельзя не учитывать, что, завершая рассказ об этой густой, пестрой, странной жизни, М. Горький пишет: Я рассказываю про тот тесный, душный круг жутких впечатлений, в котором жил простой русский человек... Все это делает эпитет густой чрезвычайно емким, насыщенным... в употреблении М. Горького слово густой как бы вобрало в себя несколько возможных в русском языке смысловых оттенков"1. Все это так. Однако у слова "густой" в приведенном - примере нет ни одного значения (или оттенка его), неизвестного в языке2 (см. "Словарь русского языка", т. 1, 1957). И почему "своеобразно окрашенная", а не "сочная, яркая"? Итак, тут нет ни одного окказионального значения, но есть необычное сочетание - "густая жизнь". И эта необычность густо окрашивает экспрессией -------------------------------------------------------------------------------- 1 "Вестник ЛГУ", N 14. Серия истории, языка и литературы, вып. 3, 1963, стр. 69. 2 Чтобы подчеркнуть отличие подобных значений от значений, присущих слову в языке, от общенародных значений, языковеды называют их "окказиональными значениями" (то есть значениями, созданными для данного случая), "окказиональными употреблениями", "индивидуальными употреблениями". стр. 144 -------------------------------------------------------------------------------- и густую и жизнь. И придает слову "густая" образность, которой оно лишено в языке. И помогает создать образ этой жизни1. Я приведу еще три примера с обычным словом "густой". Рассказывая о последней встрече с Есениным, Маяковский вспоминал: "Я буквально с трудом узнал Есенина. С трудом увильнул от немедленного требования пить, подкрепляемого помахиванием густыми червонцами"2. Здесь густые - и "состоящие из многих однородных предметов" (ср. "густые волосы"), и "плотные" ("густые тучи"), и "сплошные, толстые" ("густой слой"). Написав "густые", Маяковский достиг не только лаконизма, динамизма и образности. Необычное соседство густых с червонцами вызывает вместе со словом "помахивание" экспрессию насмешки над этими самыми червонцами, и над их густотой, и над их обладателем. И все это работает на тот образ Есенина, который встает перед читателем статьи Маяковского. И в этом случае тоже нет ни одного окказионального значения. Но и в этом случае, и в предыдущем все же есть "приращения смысла": ведь экспрессия - это тоже элемент смысловой структуры слова. У Бориса Корнилова читаем: За кормою вода густая - солона она, зелена... ("Качка на Каспийском море") "Густая" каспийская вода... Как это хорошо, точно сказано: очень соленая, и сочно-зеленая, и плотная. Густая вода... Тяжелая вода. Не легкая, светлая, прозрачная ручейковая или речная, а тяжелая морская вода. Трудная вода. Красивая, но трудная. И здесь нет ни одного окказионального значения3, Однако присутствие сразу нескольких языковых значений и необычность сочетания "густая вода" порождают экспрессию, обогащают смысловую структуру слова "приращением смысла". И еще раз "густая". Шла война слепая бабою костлявой, пела песню страшную свою. Звали мы ее заразной, лярвой, встречали мы ее в бою. И в этой дикой стае шла молодость густая, нарядна и чиста. Несла она молча имя комсомольцев - их было больше ста. Расчесанные чубы, тяжелые губы, ровны их ряды. (Б. Корнилов, из неоконченной поэмы "Триполье", 1933.) -------------------------------------------------------------------------------- 1 "Образ в слове и образ посредством слов - разные понятия и разные задачи", - говорит В. Виноградов ("Стилистика. Теория поэтической речи. Поэтика", М. 1963, стр. 94). 2 "Как делать стихи", т. 12, стр. 95. 3 Но здесь, как и в двух предшествующих случаях, есть то, что языковеды называют образным употреблением слова. Ср. у Пушкина "унылые мечтанья", "сладкое свидание", "равнодушная природа", "румяный вечер", "горький Сон", "мельканье платьев и речей". стр. 145 -------------------------------------------------------------------------------- "Густая молодость". Яркая. Истинная. Сплоченная. Здоровая (ср. густая кровь). Вот эти "сплоченная", "здоровая" (физически и духовно), "истинная" и есть окказиональные значения слова "густая", которые оно получает в строке Б. Корнилова. Рядом с общенародным, языковым значением встают три окказиональных. "Приращения смысла" расширяются здесь и за счет экспрессии: экспрессивна уже самая многозначность, многоплановость слова. Экспрессивны эти окказиональные значения. И экспрессивно необычное словосочетание - густая молодость. В воспоминаниях В. Шкловского "Жили-были" написано: "Корней Иванович и тогда был одаренным журналистом, уже переросшим уровень тогдашних газетных подвалов". Ю. Язикова, процитировав это1, говорит: "Определение при слове подвал выдвигает в качестве основы профессиональное значение - "статья, занимающая нижнюю часть газетной страницы". И вместе с тем происходит как бы буквализация термина, автор нам напоминает о другом значении слова - "помещение под первым этажом, ниже уровня земли, приспособленное для жилья", а затем уже ассоциативно возникает представление о бедности, убогости, но духовной, а не материальной. Так на смену (?) термину журналистики и на его основе вырастает семантически многоплановое эстетическое значение". В художественной речи слово может употребляться сразу в двух и более значениях: прямое и переносное значение, прямое и несколько переносных, новое и старое, языковое и окказиональное. Они могут находиться в слове на равных правах (например, у Пушкина: "И Хвостова жесткой одой, Хоть и морщуся, да тру" или "В тиши, измучась жизнью постной, Изнемогая животом", у Фета: "На родину тянется туча, Чтоб только поплакать над ней"2. Значения могут присутствовать и не на равных началах: какое-нибудь из них впереди, а сквозь него проглядывает или служит ему фоном другое (например, у Языкова: "Громада непогоды... молниеносна и черна"). Л. Толстой заметил: "Особенность поэзии в том, что в ней одно слово намекает на многое"3. -------------------------------------------------------------------------------- 1 Ю. Язикова, Особенности поэтического слова, "Вестник ЛГУ", N 8. Серия истории, языка и литературы, вып. 2, 1963, стр. 100. 2 Б. Ларин в статье "О лирике как разновидности художественной речи" (сб. "Русская речь", новая серия, I, Л. 1927) так комментировал пример из Маяковского: "А в Перу бесптичье, безлюдье..." подсказывает: "лишь злобно забившись под своды законов, живут унылые судьи". Здесь "птичий" глагол "забившись" производит семантическое раздвоение выражения "под своды законов", делает неизбежной ассоциацию конкретного (архитектурного) представления рядом со вторичным значеньем (свод - книга, собрание узаконений). Такова же речевая схема следующих двух стихов: А знаете, все-таки жаль перуанца. Зря ему дали галеру. Здесь последний стих должен быть понят прежде всего в смысле жаргонного словоупотребления: "дали галеру" - засудили на каторжные работы. Но рядом с этим значением является и не переносное: "дали корабль"..." (стр. 71). Ю. Язикова в цитированной статье справедливо отмечает: "Совмещение прямого значения с переносным придает слову образность, которая обычно затушевана у переносных значений в общем языке", "Семантическая многоплановость влечет за собой высокую степень образности слова" (стр. 104, 101). 3 Об этой "семантической осложненности", "семантической кратности" (термины проф. Б. Ларина) слова в поэтической речи уже говорилось в науч- стр. 146 -------------------------------------------------------------------------------- "...Лучшие поэты, - говорит С. Маршак, - имеют дело с тем же простым, толковым и дельным языком, на котором говорит народ. Но самое обычное, изо дня в день произносимое слово как бы обновляется, вступая в строй поэтической речи. Оно становится полнозвучным и полновесным. Поэт чувствует буквальное значение слова даже тогда, когда дает его в переносном значении. В слове "волноваться" для него не исчезают волны. Слово "поражать", заменяя слово "изумлять", сохраняет силу разящего удара. Слово для поэта действенно и вещественно"1. Эта чуткость мастеров к первичному, этимологическому значению великолепна. Без нее не было бы никакой "семантической кратности" слова в поэзии, а значит, и самой поэзии. Но не зря ведь говорится, что наши недостатки - продолжение наших же достоинств. Беда, когда поэт видит лишь это первичное значение, цепляется за него и не признает движения семантики слова. Многие, наверно, помнят, как несколько лет назад один из наших мастеров упрекнул В. Лебедева-Кумача за строчку "Если враг захочет нас сломать". Оказывается, следовало написать "сломить": "сломать" не имеет переносного значения. Нет, имеет! Загляните в словари. Спросите свою память. Можно сломать не только руку или ногу, голову или игрушку. Можно сломать жизнь... Так "протереть", так повернуть "обычное слово", чтобы оно радовало высверком забытых или полузабытых значений. И чтобы в этом свете еще сильнее, еще ярче вспыхивали другие, живые. Это умеют мастера. И под их рукой слово играет всей радугой своих значений. -------------------------------------------------------------------------------- ной литературе. См., например: Ю. Тынянов, Проблема стихотворного языка, Л. 1924, стр. 48 - 60, 76 - 98; Б. Ларин, указанная работа, стр. 50 - 51, 60, 70- 71; Г. Винокур, Понятие поэтического языка ("Избранные работы по русскому языку", М. 1959, стр. 390 - 391); В. Виноградов, О языке художественной литературы, М. 1959, стр. 230; Н. Шанский, Очерки по русскому словообразованию и лексикологии, М. 1959, стр. 236. 1 С. Маршак, Воспитание словом, "Советский писатель", М. 1961, стр. 113. стр. 147