Архив А. М. Горького Института мировой литературы имени А. М. Горького АН СССР подготовил к печати обширную (около шестисот писем) переписку Горького с советскими писателями, которая будет опубликована в одном из ближайших номеров "Литературного наследства". Письма Горького адресованы восьмидесяти советским писателям. Ниже публикуется восемь писем из названного издания. Публикацию подготовили научные сотрудники Архива С. Домарацкая, Ф. Иоффе, Е. Коляда. М. ГОРЬКИЙ И К. ФЕДИН Переписка Горького с Фединым (1920 - 1936) включает около семидесяти писем, воссоздает полную картину творческих взаимоотношений обоих писателей. Велико и общее значение этой переписки, насыщенной важнейшими литературными вопросами своего времени. В ней содержатся интересные и разнообразные материалы для изучения становления молодой советской литературы и роли Горького в этом процессе. Большой интерес представляют проходящие через всю переписку суждения писателей о ходе работы над своими произведениями и взаимные оценки: Горького о "Саде", "Анне Тимофееве", "Городах и годах", "Тишине" и других произведениях Федина; Федина о "Деле Артамоновых", "Жизни Клима Самгина" и др. стр. 13 -------------------------------------------------------------------------------- ГОРЬКИЙ - ФЕДИНУ 10.II.26 Дорогой Федин, посылаю Вам "Дело Артамоновых"1. Прочитав, сообщите, не стесняясь, что Вы думаете об этой книге и, в частности, о Вялове, о Серафиме. О личном моем мнении я пока умолчу, дабы не подсказывать Вам тех уродств, которых Вы, м. б., и не заметите. Здесь мои знакомые, умеющие ценить подлинную литературу, восхищаются "Кюхлей" Ю. Тынянова2. Я тоже рад, что такая книга написана. Не говорю о том, что она вне сравнения с неумными книжками Мережковского и с чрезмерно умным, но насквозь чужим "творчеством" Алданова3. Об этом нет нужды говорить. Но вот что я бы сказал: после "Войны и мира" в этом роде и так никто еще не писал. Разумеется, я не профессор Фатов и Тынянова с Толстым не уравниваю, как он, Фатов, уравнивает Пантелея Романова со всеми русскими классиками4. Однако у меня такое впечатление, что Тынянов далеко пойдет, если не споткнется, опьянев от успеха "Кюхли". А вот Никулина - "Никаких случайностей"5 я сравниваю с Пьером Бенуа6 и другими сего ряда и, не смущаясь, говорю: если Никулин будет писать книги так серьезно, как эта - первая? - его, он, конечно, встанет выше всех французов и авантюристов. В этом жанре у нас не умели писать. Никулин начал хорошо. Знали бы Вы, как меня радует разнообразие литературного творчества в России и обилие творчества. Вы, там вблизи, на кухне, смотрите недостаточно зорко, к тому же вы - сами повара, а я -отдаленный читатель, мне лучше видно. И я - рад. Очень. Крепко жму руку. [Сорренто] А. Пешков -------------------------------------------------------------------------------- 1 "Дело Артамоновых", Verlag "Книга", 1925 с дарственной надписью: "Константину Федину. М. Горький. 10.II.26. Napoli" (книга хранится у Федина). 2 Роман "Кюхля", Л. 1925. 3 Алданов (М. Ландау) - автор исторических романов, писатель-белоэмигрант. 4 Горький имеет в виду статью Н. Н. Фатова "Пантелеймон Романов" в альманахе "Прибой", Л. 1925, кн. 1. 5 Л. Никулин, Никаких случайностей (Дипломатическая тайна), Кинематографический роман, М. - Пг. "Пучина", 1924. 6 Бенуа Пьер (род. 1886) - французский писатель, автор романов авантюрного жанра. стр. 14 -------------------------------------------------------------------------------- ФЕДИН - ГОРЬКОМУ Ленинград. 27.III.1926 Получил Ваш портрет, дорогой Алексей Максимович, душевно благодарю Вас за память! Как, однако, Вы похудели, видно - здоровье Ваше не очень хорошо или чересчур много работаете? Вы никогда ничего не напишете попросту о своем самочувствии, если и упомянете о здоровье, то вскользь, между прочим. Думаю, что Вы слишком переутомляете себя. Последнее время я часто видался с Валентиной Михайловной1, она много рассказывала о Вас, о Вашей тамошней жизни. Говорит, что - иной раз - почту привозят к Вам на извозчике, а Вы аккуратнейше все прочитываете, книги и рукописи, расставляете запятые малограмотным авторам, сердитесь, но все же читаете, ночами напролет. У меня волосы стали дыбом, когда я подумал, что этакая война с рукописями и письмами тянется у Вас всю жизнь! Ведь от одного этого не поздоровится! Признаться, подумал я и о себе грешном: не слишком ли много отнимаю у Вас внимания? Вот даже затеял какое-то подобие спора о вещах, давно для Вас решенных, и Вы правы, что свел все дело "к вопросам морали". Признаю, что неудачно выразил свою мысль, потому, что - конечно - я далек от "утверждения необходимости тенденции в искусстве". [В 4-й кн. "Нов. мира" пойдет моя статья об искусстве2, написанная 21/2 года назад (тогда ее не напечатали). В ней есть и о "тенденции".] Если это можно было заключить из моего последнего письма - значит, письмо это никуда не годно (с моей точки зрения!). Очень хорошо Вы говорите в конце Вашего письма о "биологической силе", которая внушает Вам вражду ко всякому страданию. Я завидую такой силе, потому что не обладаю ей. И вся моя мысль о "клячах и рысаках" (ей-богу, в последний раз о "клячах"!) сводилась к тому, что я - по-видимому - биологически неспособен действенно ненавидеть страдание, но только всегда сочувствую ему. Художник же, думаю я, обращает свой взор преимущественно туда, где есть простор и почва для его "сочувствия". Вот почему я часто вижу себя в кольце: о чем ни начал бы я говорить, я говорю только о страдании. Не писал Вам долго по многим причинам. Давно уже прочел и перечитал "Дело Артамоновых", и мое впечатление об этой книге вполне отстоялось. Попробую передать Вам его. Совершенно изумительно начало романа. Илья Артамонов-старик поражает, подавляет своею жизненностью. С первых строк книги и до самой своей нелепой смерти он движется по книге, так что страшновато и сладко за ним глядеть. Замечательно вот что: когда я прочел его (это именно так), мне показалось, что я - стр. 15 -------------------------------------------------------------------------------- выше ростом, что у меня очень широкие плечи, что я силен и немножко неуклюж. Я поймал себя на том, что у меня переменился голос, я помню, как заговорил с дочерью - по-новому - со странным чувством превосходства отца. Мне стало казаться, что я напложу много детей и они будут грубоваты, я буду с удовольствием и видимой строгостью понукать ими. А жену свою я совсем по-особому в этот день похлопал по плечу. Это длилось, конечно, недолго, минуту - другую, когда я, оторвавшись от книги, вышел в соседнюю комнату, к семье. Это заражение, исходящее от Артамонова Ильи, по-моему, решает все: книгу уже нельзя не полюбить. Хорош Тихон Вялов, и совершенно неожиданно открывается - кто он, так что только в конце книги понимаешь всю силу этого человека. Думаю, что Вялов искуснее других героев раскрыт читателю; он все время - загадочен и кажется "хорошим человеком" неспроста, но почему - так и не знаешь; конец же подымает его на голову выше "хорошего человека", делает его героем, вся его жизнь у Артамонова, у "убийцы", становится послухом, борьбою с искушением. Образ Натальи хорош вначале, так же - Алексея (Никита от начала до конца сделан очень сильно, человек "во плоти"). К концу Алексей как будто туманнее, его превращение в либеральствующего дельца воспринимается сухо, это что-то головное. Наталья-невеста - прекрасна, первая ночь ее с Петром (и Петр в эту ночь) - взволнованная, чистая и мастерски совершенная сцена. Не знаю, была ли это Ваша композиционная задача: строить первые части романа на "людях", вторую - на "деле". Это совпадает с темой (я понимаю ее так: дело, движимое вначале волею человека, постепенно ускользает из-под его влияния, начинает жить само собою, своею волей, более мощной и непреоборимой, пока - в революцию - окончательно не освобождается от человека). Но такое построение романа привело к тому, что он стал несоразмерен в частях, ибо Вам пришлось во второй половине либо кратко упоминать об обстоятельствах и условиях роста "дела", либо повествовать о людях (излагать), тогда как в первой половине Вы изображаете людей. Ведь то, что происходит на протяжении 90-х - 917 годов, несравненно больше количественно, чем 60-е - 80-е годы. Основание "дела" Артамоновыми, его первые шаги заняли примерно лет 7, т. е. к 70-му году "дело" уже вертелось. На изображение этого ушло полкниги, а в другую половину книги умещено 47 лет (приблизительно, конечно), причем в эти 47 лет происходит тематически самое важное: "дело" становится действующим лицом, "дело" сминает породивших его. Мне думается, этот композиционный недочет заметно повлиял на эффект конца: книга под конец схематичнее и суше. С этим обстоятельством совпадает другое. Характеры артамоновских внучат мельче и случайнее, чем - деда, отцов. Это так и должно быть, так и есть (к несчастью). Но это усугубляет разряжение конца романа. Замечательно в книге то, что Вы выступаете в ней с новой, стр. 16 -------------------------------------------------------------------------------- молодой мощью. При чтении ускользает от внимания род материала, он кажется невиданным, небывалым в литературе. Только вдумавшись - видишь, что это материал Горького - уездное, Окуров, Гордеев, российское купечество из разночинцев и богатеи из мужичков. Но Дремов совершенно заново поставлен перед читателем, обернут такою стороной, которую мы ни разу прежде не примечали. Очень сильно и молодо. Вот что мне грустно и больно видеть в Вашей книге: ведь старик-то, поистине, великолепен, Илья-старший! Ведь он умел и сумел. А сыны? У Петра все катится потому, что не может не катиться. Алексей форсит и сюсюкает (в Нижнем Петр хорош, Алексей отвратителен). А внучата - дрянь. И "дело" - под конец тоже дрянь. Вот разве Илья-внук? Да ведь он так и не появился на "деле" и, надо думать, ходит нынче с портфелем, заседает, "прекрасен в абстракции". Я не насчет идеологии, а насчет "дела"... Серафим хорош, но из "утешителей" у Вас лучший в рассказе "Отшельник". Серафим циничнее, суетливее, не излучает того света, что Отшельник. Никита очень примечателен. Жалко, что он слегка глуповат: поумней восстал бы. Ну вот. Простите мне мои неловкости в отзыве. Книгу эту Вашу я полюбил. Жму Вам руку, от всей души желаю здоровья и сил. Ваш Конст. Федин В "Нов. мире" А. Белозеров пишет о вас3. В 4-й кн. будет окончание. Там же отзыв на книги о Горьком4. Жена моя просит передать Вам привет и свое восхищение Вашими двумя последними книгами. О загранице очень мечтаю. В мае надеюсь двинуться5. "Гор. и годы" вышли вторым изданием. -------------------------------------------------------------------------------- 1 Ходасевич Валентина Михайловна (р. 1894) - художница друг Горького, гостила у него в Сорренто в 1925 году. 2 В этом номере статья Федина напечатана не была. Она появилась год спустя ("Новый мир", 1927, N 3) под заглавием "Об искусстве и критике". 3А. Белозеров, Из молодых лет Максима Горького (По новым материалам), "Новый мир", 1926, кн. 3, 4 (отзыв А. М. Горького об этой статье см. в письме его к А. А. Белозерову от 24 апреля 1927 г., Собр. соч., т. 30 п. N 859, стр. 21 - 23). 4 Речь идет о напечатанной в N 3 "Нового мира" за 1926 год рецензии Н. Пиксанова на книги Р. Григорьева "М. Горький" (ГИЗ, М. 1925) и И. Груздева "Максим Горький. Биографический очерк" (Изд. "Кубуч", Л. 1925). 5 В 1928 году Федин совершил большую поездку за границу (в Норвегию, Голландию, Данию, Германию). стр. 17 -------------------------------------------------------------------------------- М. ГОРЬКИЙ И М. ПРИШВИН Начало многолетней переписки Горького с Пришвиным относится к 1911 году. В послереволюционные годы переписка между писателями становится особенно интенсивной и продолжается до 1935 года. Можно без преувеличения сказать, что Горький откликался почти на каждое новое произведение Пришвина. В свою очередь письма Пришвина содержат целый ряд интересных суждений о произведениях Горького, таких, как "Детство", "Ледоход", "Отшельник", "Жизнь Клима Самгина" и др. Переписка помогает уяснить характер идейно-творческой эволюции Пришвина от несколько абстрактного взгляда на действительность ко все более острому ощущению современности. ГОРЬКИЙ - ПРИШВИНУ Дорогой Михаил Михайлович, - получил и прочитал Ваш 1-й том1; впечатление альпийского луга: все цветы - знакомые цветы земных долин, но и обилие, и крупность их, и какое-то необъяснимо мудрое сочетание этих милых цветов, все это заставляет видеть их, как невиданные никогда. Посылаю Вам мою книгу2: "Роман: "Жизнь Клима Самгина" на 800 персон", - как не без остроумия написано в одной газете московской. Всего доброго, М. М., всего хорошего! Привет Вашим. А. Пешков 3.X.27. Sorrento Какое это изумительное явление - русский художник слова. Читаю Ценского и, право, едва не прыгаю от радости. Вы знаете - у него дом лопнул в минуты землетрясения3. -------------------------------------------------------------------------------- 1 М. М. Пришвин послал А. М. Горькому первый том своего Собрания сочинений (ГИЗ, М. - Л., 1927) с дарственной надписью: "Алексею Максимовичу Пешкову с любовью и благодарностью от чистого сердца. Михаил Пришвин. 25.IX.27 г. Сергиев" (Личная библиотека Горького). Заметку Горького об этом томе Пришвина см. "Архив А, М. Горького", VI, М. 1957, стр. 212. 2 Первая часть романа (Verlag "Книга", Берлин, 1927) была послана М. М. Пришвину с дарственной надписью: "М. М. Пришвину. М. Горький. 3.X.27. Sorrento" (личная библиотека М. Пришвина). 3 Речь идет о землетрясениях в Крыму в июле и сентябре 1927 года, где находился в это время Сергеев-Ценский. стр. 18 -------------------------------------------------------------------------------- ПРИШВИН - ГОРЬКОМУ <2 ноября 1927 г.> Дорогой Алексей Максимович, спасибо Вам за "Клима", я прочитал ее очень внимательно и по-своему все разобрал в книге, вот почему так долго не писал Вам. У меня осталось такое впечатление, что эта книга - вступление к огромной эпопее, что самое главное впереди, и потому я не стану мешать Вам своим разбором. Однако все-таки я не удержусь Вам намекнуть, что книга слишком насыщена афоризмами в диалогах, и это утяжеляет чтение, сужу по своему мальчику Пете: он, негодяй, их пропускает! Напротив, изображение такого живого существа, как портниха (1-я любовница Клима), охоты на сома, Ходынки, Нижегородской ярмарки очень поднимает и навсегда запоминается. Я рискну высказать мысль, что афоризмы надо писать или купно, как у Достоевского легенда о Великом Инквизиторе, или же как это сделано у Розанова1, будто бы от себя, т.е, какой-то одной личности. Я это говорю Вам, должно быть, верно: диалоги в "Климе" трудноваты. Но они бывают у Вас гениальны, когда уводят в стихию русской народной мудрости, как это превосходно выходит в любимом моем "Отшельнике". Когда Вам захочется мне написать, то напишите, в каком положении Ваша работа: когда можно ожидать окончание романа - это раз, и думаете ли по окончании побывать в России, т. е., вернее, есть ли к этому возможность по состоянию Вашего здоровья, Это имеет отчасти и практическое значение, т. е. не хотелось бы во время Вашего приезда очутиться где-нибудь в Уссурийском краю в гостях у Арсеньева2 (а я об этом подумываю по окончании своей затеи). Вчера я пересматривал сочинения Чехова, и вот как показалось все устарелым, жуть! И вот думаю, что если бы Чехов со своим исследовательским даром изображал бы не обреченных врачей, акушерок, а, напр., жизнь муравейника, т. е. настоящего лесного, то ведь это было бы бессмертное сочинение. Так вот и о себе думаю, не упустить бы со своей "Кащеевой цепью" свою бессмертную кочку. Как подумаешь, так и тянет (все еще!) на Уссури. Сейчас получил от Иванова-Разумника3 письмо, написанное по новейшей орфографии, со склонением иностранных слов и без мягкого знака, вот выдержка: "Пишу у своей бюры, с пенсном на носу и с кашнем на шее; думаю, не надеть ли пальта" и т. д. Вот чудно-то! Моя книжка (1-й том) с Вашей помощью4, говорят, пошла очень хорошо, еще раз большое Вам спасибо. Ал. Макс, пожалуйста, не болейте, пишите Клима на высоких волнах "Детства", "Отшельника" и др. и до свидания. М. Пришвин стр. 19 -------------------------------------------------------------------------------- После этого письма прочитал в "Известиях" выдержки Вашего письма к Халатову5, которые отвечают на поставленные Вам мною вопросы. Считаю Ваше намерение явиться "невидимкой" на родину и сказать всю правду по всей совести большого человека за великий подвиг. Смеюсь над собой: робел Вам предложить в письме "невидимку", а между тем это же публикуют в газетах! Но мне по секрету Вы все-таки напишите, около какого времени Вы думаете быть у нас: мне очень хочется пройтись с Вами в Посад за баранками: по-моему, сразу все тут и увидите. У меня приятельские отношения с одним литературным комсомольским кружком, тут же по пути за баранками и завернем к ним и тоже зараз посмотрим на Андрея Рублева расчищенного и без оклада - это чудо русского искусства. Все без парада увидите, без автомобиля, только один раз пройдемся за баранками. Завернем к Сергею Тимоф. Григорьеву6, спустимся вниз к постройке электростанции и т. д. М. П. -------------------------------------------------------------------------------- 1 Розанов Василий Васильевич (1856 - 1919) - философ, писатель и публицист реакционного направления. 2 Арсеньев Владимир Клавдиевич (1872 - 1930)-советский писатель, исследователь Дальнего Востока, путешественник и этнограф. Письма Горького к Арсеньеву напечатаны в 30-м томе Собр. соч. (М. 1956). 3 Иванов-Разумник (псевдоним Иванова Разумника Васильевича, 1878 - 1945)-критик, литературовед и публицист эсеровского направления. 4 Первый том Собрания сочинений М. Пришвина вышел в свет с предисловием М. Горького. 5 Халатов Артемий Багратович (1895(6?) -1938) - видный советский и партийный работник. В течение многих лет был связан с Горьким как заведующий Государственным издательством РСФСР и председатель Комиссии по улучшению быта ученых. Речь идет об отрывке "Из письма А. М. Горького к тов. А. Б. Халатову", опубликованном в газете "Известия" (1927, N 252, 2 ноября), в котором Горький сообщал: "Кончаю второй том Самгина... Мне хочется написать книгу о новой России. Я уже накопил для нее много интереснейшего материала. Мне необходимо побывать - невидимкой - на фабриках, в клубах, в деревнях, в пивных, на стройках, у комсомольцев, вузовцев, в школах на уроках, в колониях для социально-опасных детей, у рабкоров и селькоров, посмотреть на женщин-делегаток, на мусульманок и т. д. и т. д. Это - серьезнейшее дело. Когда я об этом думаю, у меня волосы на голове шевелятся от волнения. Очень трогательные и удивительно интересные письма пишут мне разные маленькие строители новой жизни из глухих углов страны". 6 Григорьев Сергей Тимофеевич (1875 - 1953) - советский писатель, как и М. Пришвин, жил в это время в Загорске (г. Сергиеве). стр. 20 -------------------------------------------------------------------------------- М. ГОРЬКИЙ И А. ВИНОГРАДОВ Виноградов Анатолий Корнелиевич (1888 - 1946) - советский писатель-беллетрист, литературовед и переводчик. В советскую литературу Виноградов вошел как автор историко-биографических романов и повестей. В качестве литературоведа он занимался преимущественно изучением французской литературы, исследованием литературных и культурных связей между западноевропейскими и русскими писателями. Именно эта сторона литературной деятельности Виноградова серьезно заинтересовала Горького. В 1928 году Виноградов послал Горькому только что вышедшую свою книгу - "Мериме в письмах Соболевскому". Между ними устанавливается постоянная переписка, продолжавшаяся до 1936 года. Она касается главным образом работы Виноградова в области изучения творчества Стендаля и Мериме, издания иностранных классиков и серии романов "История молодого человека XIX столетия" под редакцией М. Горького и А. Виноградова. ГОРЬКИЙ - ВИНОГРАДОВУ Прекрасным Вашим подарком, интереснейшей и любовно сделанной книгой1, Вы меня глубоко тронули и обрадовали, уважаемый Анатолий Корнелиевич! Мериме я ценю высоко и, как мастеру, отвожу ему место между Стендалем, Бальзаком и Флобером, хотя он человек иного умонастроения и ближе ко второму, чем к первому и третьему. Очень метко и верно Ваше определение романтизма, как явления биологического по существу своему, это и моя мысль. Этому - как будто - противоречит тот факт, что романтики в литературе по преимуществу люди физиологически нездоровые - Э. Поэ, Новалис, Тик, Клейст и т. д., - но я не считаю аксиомой латинскую пословицу о "здоровом духе в здоровом теле", да к тому же, быть может, именно больные-то и ощущают здоровье во всей его полноте и ценности. Это, конечно, сложный вопрос, но попытка решать его так, как решил один француз в книге "Романтизм и нравы"2, - грубая попытка. "Молодой Зубакин"3, которого я, по письмам его, счел весьма талантливым человеком, при знакомстве личном ошеломил меня глубочайшим и неизлечимым невежеством и угнетающей пошлостью. Никогда еще не ошибался я так странно в оценке человека. А ведь он все-таки талантлив! Весьма польщен Вашим мнением о статейке моей "А. Франс"4. Читая ныне живущих французов, невольно и с грустью думаешь: неужели Франс - "последний из могикан"? стр. 21 -------------------------------------------------------------------------------- Если Вам встретится статья о Гамсуне5, - прочитайте и - прошу! - скажите, как Вам она понравится? Еще раз - спасибо! А. Пешков 7.III.28. Sorrento --- 1 А. К. Виноградов, Мериме в письмах Соболевскому, "Московское художественное издательство", М. 1928. 2 Луи Мегрон, Романтизм и нравы, перев. с франц., изд. "Современные проблемы", М. 1914, 3 Зубакин Борис Михайлович - профессор археологии, поэт и импровизатор. В 1920-х годах состоял в переписке с Горьким, которому посылал свои стихи, летом 1927 года два месяца гостил у него в Сорренто. 4 "Об Анатоле Франсе", см. "Красная новь", 1927, N 5. 5 Статья Горького о Гамсуне опубликована в сборнике "Перевал", N VI, ГИЗ, М. - Л. 1928, отрывок напечатан в газете "Читатель и писатель", N 4 - 5, 11 февраля 1928 года. На норвежском языке см. в сборнике "Knut Hamsun", Festskrift til 70 aarsdagen, 4 august 1929, Gyldendal norsk forlag. ВИНОГРАДОВ - ГОРЬКОМУ Москва, 16 марта 1928 г. Дорогой Алексей Максимович, не сочтите за навязчивость сегодняшнюю высылку Вам "Новелл, хроник и эпизодов" Стендаля в моем переводе с приложением моей же работы об этом замечательном авторе в конце книги1. Если я послал Вам эту работу, то Вы сами в этом виноваты: в Вашем чудесном и несказанно меня ободрившем письме Вы упоминаете Стендаля так, что я не мог удержаться от этой посылки. В моей работе о Стендале я упоминаю как раз о книге Луи Мегрона "Романтизм и нравы", называя этого автора "прокурором романтизма". Он основывает свое "общественное обвинение" романтизма только на основе материала поздних "выродков" этой породы во Франции, и, быть может, несмотря на правильно Вами отмеченную грубость постановки вопроса, Мегрон прав, когда оценивает позднюю романтику fin de siecle* буржуазии, как лабораторию социальных ядов. Но ведь и Бодлэр был не столько отравителем, сколько "отравленным химиком", пожертвовавшим собою ради занимательного и опасного психологического эксперимента. Раннее, свежее, весеннее явление романтиков, по существу, полно здоровья и молодости. Среднее течение, но еще не ушедшее от истоков и верховьев этой великой реки, оросившей самые плодородные нивы культуры, и есть та великая школа психологов, реа- -------------------------------------------------------------------------------- * Конец века (франц.). стр. 22 -------------------------------------------------------------------------------- листов, идеологов, мастеров большой прозы, которая создала самое лучшее, самое здоровое наследство европейских гроз и бурь начала прошлого века. Скоро пришлю Вам выходящий в серии классиков Госуд. Издат-ва роман Стендаля "Красное и Черное" с моими работами об этом авторе и его романе2. Мне очень дорого, важное для меня, Ваше согласие с трактовкой романтики как "биологического факта", перерастающего значение "литературного направления". Мы переживаем канун новых vigilia* романтических умов, если Европа не будет задавлена склепом глухой и мертвящей реакции. В гимназические годы я с трепетом читал в "Эрфуртской программе" слова Каутского об "Афинах будущего"3, с живым трепетом мозга штудировал Лафарга там, где он в своей блестяще написанной книжке "Право на леность" описывает состояние умов не утопического, а живого и близкого будущего4. Это родственно всем настроениям больших времен. Трудно сейчас живется, но есть большой смысл во всем, что у нас в СССР делается, и стоит помучиться в непосильной иногда работе. Мне бесконечно дороги и необходимы для самой лучшей "проверки на золото" Ваши статьи о литературе Запада; это совсем особые, не статьи критика, а статьи творца; так критик и историк, не подойдет к явлениям культуры. Вы сами стали достоянием человечества и, как человек и писатель, в этой области даете оценки неповторимые и сплошь новые, живые, нужные. Я сегодня перерыл всю библиографию Максима Горького и не нашел статьи о Гамсуне. К стыду моему должен Вас просить, укажите, где и когда она напечатана. Мне легко пользоваться литературой: я больше двадцати лет библиотекарствую в бывшем Румянцевском Музее, который я же за 5 лет моего директорства превратил в "Публичную библиотеку СССР имени Ленина"5, едва не погиб от страшного переутомления в голодные и холодные годы и теперь оставил за собою только научную работу, отказавшись от какой бы то ни было административной деятельности. Видите, - я близко стою к книге. Но еще ближе и дороже мне живая жизнь, которая кругом развертывается, и в чужих людях, и в моих собственных двоих ребятах Юрке и Надежде, и в душе моего отца, крестьянского выходца - учителя, 45 лет обучающего ребят и не утратившего своей костромской силы. Ну не сердитесь, если я много наговорил о себе. О Зубакине должен Вам не без горечи сказать, что с отзывом Вашим должен согласиться, но сбит я с толку его запоздалым мальчишеством, инфантильной патологической лживостью - враньем неумирающего гоголевского Ивана Александровича вместе с проблесками -------------------------------------------------------------------------------- *Пребывание на сторожевом посту (лат.). стр. 23 -------------------------------------------------------------------------------- бесспорного поэтического таланта, который он пачкает своими неумелыми руками. Что тут сделаешь: он гениальничает, а это безнадежно!! Ну, я утомительно длинное для Вас письмо написал. Я редко буду это делать, но книжки Вам посылать буду, уж это Вы мне разрешите! Да? Любящий Вас Анатолий Виноградов --- 1 Стендаль Фредерик, Новеллы, хроники и эпизоды, перевод и вступительная статья А. Виноградова, Изд. Френкель, М. - Пг. 1928. Книга была получена Горьким с надписью: "Максиму Горькому с любовью и преданностью Анатолий Виноградов. 1928". 2 Стендаль (Анри Бейль), Красное и черное, перевод, редакция и комментарии А. К. Виноградова, предисловие А. В. Луначарского, серия "Русские и мировые классики", под общей редакцией А. В. Луначарского, Н. К. Пиксанова, Госиздат, М. -Л. 1928. 3 Имеются в виду следующие слова Каутского по поводу образования: "То счастливое гармоническое образование, которое до сих пор явилось только однажды в мировой истории, как привилегия небольшой кучки избранных аристократов (рабовладельческой аристократии древних Афин), станет общим достоянием всех цивилизованных народов..." См. К. Каутский, Эрфуртская программа, перевод Д. Лященко, ред. П. Орловского, Кооп. изд-во "Московский рабочий", 1922, стр. 122 - 123. 4 П. Лафарг, Право на леность. См. перевод с французского К. Александровой. Книгоиздательство Г. Кипера. Появилось впервые в еженедельнике "Egalite", вып. 2-й, 1880. Лафарг утверждает необходимость освобождения человека от труда: "Машина - искупительница человечества - она должна освободить мир, вернуть человечеству досуг и свободу..." 5 В 1924 году Наркомпрос принял постановление о переименовании Румянцевской библиотеки в Российскую библиотеку им. В. И. Ленина, а 6 февраля 1925 года постановлением Президиума ЦИК СССР она была преобразована в Государственную библиотеку СССР им. В. И. Ленина. М. ГОРЬКИЙ И В. КАВЕРИН Впервые Вениамин Александрович Каверин встретился с Горьким весной 1921 года в Петрограде на квартире у Горького, на Кронверкском проспекте, куда был приглашен вместе с другими молодыми писателями. Незадолго перед тем он послал Горькому свой первый рассказ "Одиннадцатая аксиома". Горький с самого начала оценил своеобразное дарование молодого писателя с характерными для него чертами: склонностью к фантастике и острой сюжетности. "Вслед за появлением каждой моей книги, - вспоминает В. А. Каверин, - я получал от него письмо, содержащее строгую, но добрую критику..." (см. "Горький и молодые", жури. "Знамя, 1954, N 11, стр. 161). стр. 24 -------------------------------------------------------------------------------- ГОРЬКИЙ - КАВЕРИНУ Сердечное спасибо, дорогой Каверин, за присланную книгу1. Я уже прочитал ее раньше, и она очень понравилась мне: отлично написана, оригинально построена. Однако ж мне кажется, что фигуру Сенковского Вы несколько стиснули и принизили. От этого она стала плотнее, крепче, видней, и это - хорошая работа художника, беллетриста. А исторически Брамбеус рисуется мне фигурою более широкой и высокой - более хаотической, расплывчатой. Думаю, что не совсем правильно трактовать его только как журналиста, ибо он обладал и дарованием беллетристическим, обладал чертами "художника". Умел не только критиковать, но и восхищаться, т. е. - восхищать, возвышать себя - над действительностью. Весьма возможно, что Вы сочтете замечания мои неуместными и ошибочными. Но, поверьте, что сделаны они из моего искреннего интереса к Вашей работе. Надеюсь, Вы не намерены вполне посвятить себя историко-литературному труду, а беллетристику - похерить? Всего доброго. А. Пешков 3.VII.29. Ленинград --- 1 В. Каверин, Барон Брамбеус. История Осипа Сенковского, журналиста, редактора "Библиотеки для чтения", Издательство писателей, Л. 1929. КАВЕРИН - ГОРЬКОМУ Дорогой Алексей Максимович, спасибо Вам за добрый отзыв о моей книге1. Он догнал меня уже в Ессентуках, вот почему я тотчас же Вам не ответил. Вы немного огорчили меня, написав, что "барон Брамбеус" - это работа беллетриста. Я все же надеюсь, что моя беллетристика не помешала науке; если бы книга была построена иначе и написана по-другому - выводы ее и основные тезисы нисколько бы не изменились. Мне легче было писать так, но принялся я за дело только тогда, когда убедился, что стиль книги не мешает ее достоверности исторической и историко-литературной. Может быть, Вы и правы, утверждая, что я несколько сузил фигуру Брамбеуса, рассмотрев его преимущественно со стороны его журнальной работы. Но именно эта сторона, являющаяся богатым материалом для изучения 30-х годов, и была обойдена или искажена традиционной историей литературы. Спасибо Вам за сердечное ко мне отношение. Разумеется, я вовсе не собираюсь менять беллетристику на науку. Но наступает стр. 25 -------------------------------------------------------------------------------- подчас такое время, когда устаешь от постоянных размышлений над прозой, неизменно приводящих к тому, что все, что написано, написано не так и все надо начинать сначала. Тогда наука начинает казаться делом более высоким и достойным, чем литература<...> Впрочем, я сижу сейчас над новой повестью2 - сообщаю это Вам, чтобы Вы не подумали, что я стал брюзгой или разочаровался в русской литературе. Всего доброго. В. Каверин 20/VII - 1929 г. Ессентуки --- 1 См. предшествующее письмо и примечания к нему. 2 "Художник неизвестен" (Повесть), Издательство писателей, Л. 1931. М. ГОРЬКИЙ И А. ЛУНАЧАРСКИЙ Ниже публикуется письмо М. Горького А. В. Луначарскому. Автограф письма хранится в Центральном партийном архиве Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. Публикация и комментарии П. Бугаенко. ГОРЬКИЙ - ЛУНАЧАРСКОМУ Дорогой Анатолий Васильевич - давно я не обременял Вас просьбами, и надеясь, что Вы уже успели отдохнуть от них, обращаюсь к Вам с большой и убедительнейшей просьбицей. Совершенно необходимо, чтоб Вы написали в поучение молодежи статью для "Литературной учебы". Тема - по Вашему выбору, лишь бы она касалась литературы или же легкомысленного отношения к литературе со стороны начинающих причащаться ею. И вообще я очень Вас прошу: обратите внимание на этот журнал и помогите ему встать на ноги. Сейчас в нем [печатают] статьи по теории марксизма молодые "талантливые марксисты". Конечно, это - очень хорошо, что они молодые, и еще лучше, что талантливые, но у меня такое впечатление: пишут они плоховато и невнятно. Может быть, это - потому что они подобно неким планетам, вращаются вокруг центрального светила, освещая и затемняя друг друга, и мы знаем, что во Вселенной этот род занятий весьма рас- стр. 26 -------------------------------------------------------------------------------- пространен, но! - но читатель "Литучебы" рабкор, селькор, рабфаковец, кимовец, и он требует от журнала простоты, ясности, точности. Анатолий Васильевич - напишите! Две, три, пять статеек по листу - это было бы замечательно! На мой взгляд, журнал заслуживает Вашего внимания и поддержки. А? Крепко жму руку. А. Пешков 23.VII.30 Известно, как много внимания уделял М. Горький журналу "Литературная учеба". Адресуя журнал писательскому пополнению - "начинающим писать", Горький требовал от них "сказать людям нечто свое о жизни" и сказать "очень просто, картинно и почти физически ощутимо. "Помочь им в овладении основами писательской "техникой" - в этом он видел главное назначение журнала. На страницах "Литературной учебы" Горький опубликовал свои "Письма из редакции" и статьи, в том числе: "Беседы о ремесле", "Беседа с писателями-ударниками", "О литературной технике", "О социалистическом реализме", "Гуманистам" и др. Он сосредоточил вокруг журнала значительные литературные силы, привлек к участию в нем видных литературных критиков. И все же, как и показывает публикуемое письмо, он не был доволен многими материалами, помещаемыми в журнале. Особенно не удовлетворяли его статьи по теории марксизма-ленинизма, публикуемые в журнале под общей рубрикой: "Диалектический материализм". В заботах о журнале Горький и обратился 23 июля 1930 года из Сорренто с письмом А. В, Луначарскому. А. В. Луначарский, по-видимому, не сумел отозваться на "просьбицу" А. М. Горького, просимые в письме статьи в журнале не появились. стр. 27