Среди популярных брошюр о советской литературе, выпускаемых издательством "Знание", небольшая работа А. Туркова выделяется свежестью изложения. Оставаясь убедительным и профессионально точным, критик умело использует все преимущества художественного языка. Пример тому: "В чем художественный секрет стихотворения "Звезды осени"?.. В том ли, что доносящийся издали свист живо заставляет нас почувствовать гулкое осеннее простран- -------------------------------------------------------------------------------- А. Турков, Владимир Луговской, изд. "Знание", М. 1958, 31 стр. стр. 211 -------------------------------------------------------------------------------- ство и тишину? Или в том, как звонко падают в эту тишину задумчивые вопросы, после каждого из которых возникает еле заметная пауза, когда мы опять слышим осеннее безмолвие? Или в гармоническом сочетании строгой графики ("жесткость сада" - так и видишь голые, обезлистевшие ветви) с теплыми красками ("темно-бурый лисий жар")?" (стр. 30). Но такой разговор нельзя вести, не приводя отдельные строки и целые большие куски. Не удивительно, что цитирование у Туркова часто переходит в декламацию. Еще одно качество, отличающее работу А. Туркова от других, похожих по цели, - яркость, полнота литературного и прежде всего общественного фона. Фон - даже не совсем то слово. Этапы великой истории первого в мире социалистического государства занимают в композиции работы самостоятельное, а иногда и ведущее место. Уже в зависимости от них исследуются отдельные периоды поэзии Луговского, анализируются конкретные произведения. Так, совершенно правильно "поразительная вспышка творческой энергии" в последние годы жизни поэта изображается как следствие всенародного подъема, происшедшего после XX съезда партии; самой характерной чертой Луговского было прочувствованное созвучие с эпохой и страной. А. Турков почти всегда сохраняет ощущение масштаба и критических пропорций. Достигает он этого, показывая по необходимости кратко и бегло многие литературные явления, затрагивая произведения разных писателей: "Пришвин как-то заметил, что "походка" грачей по свежей пахоте теперь изменилась, стала торопливее: ведь им надо поспевать за трактором" (стр. 29). Однако слишком обширные отступления и далекие ассоциации иногда нарушают тематическое единство, рассеивают внимание читателя. Работа А. Туркова - отнюдь не апология. Турков как будто нарочно противоречит тому сплошь хвалебному тону, в котором выдержаны некоторые последние статьи о Луговском. И тут он даже несколько излишне критичен. Нам кажется, что на страницах, отведенных обзору книги поэм "Середина века", критик не смог прощупать в ней основную идею. Мы читаем: "Прапорщик Цветков ("Как человек плыл с Одисеем")... уверовал в то, что историей ему уготована... роль покорного гребца, безыменного слуги... Спор с Цветковым составляет едва ли не главное содержание "Середины века" (стр. 24). Главное? Едва ли. Более прав П. Антокольский, который обнаруживает его в кровной связи, соединяющей поэта и его героев "с временем, с эпохой, с грандиозным человеческим множеством", с великими социальными преобразованиями, происходящими на нашей планете. Отсюда географический размах книги, отсюда ее итоговое значение для всего творчества Луговского, повторение в новом звучании многих прежних тем, образов и даже строк. Отсюда же два типа конфликтов, в своем переплетении создающих динамическую напряженность книги. Первый - столкновение старого, отмирающего, но зачастую достаточно еще могучего с новым, светлым, человечным, в конце концов торжествующим или умеющим торжествовать. Этот тип конфликтов служит как бы ареной, средой для другого: противопоставления всяческих форм личного счастья - от мещанских слоников до стр. 212 -------------------------------------------------------------------------------- творчества включительно - высокому счастью борьбы: Потоки солнца плещут на полу, И по дивану слоники гуляют... Мне в жизни ненавистно это счастье. Я человек другого измеренья, Пронизанного ветром Октября. Счастье мирка или мира, только прекрасное или прекраснейшее, смертное или побеждающее смерть, - такова тема "крупного плана" на протяжении всей "Середины века". Поэтому нам кажется, что совершенно безосновательно А. Турков говорит о несоответствии "какой-либо части (например, "Поэмы о сне") всему поэтическому целому". (Кстати, "Поэмы о сне" у Луговского нет, есть "Город снов" и "Сказка о сне".) В них действительно "почувствуешь несоответствие" с формулой, которую предлагает А. Турков. Но обе они целиком отвечают магистральному идейно-художественному замыслу всего произведения в том виде, в каком он осуществлен самим поэтом. Впрочем, рассмотрение отдельных поэм - не самый верный метод анализа "Середины века". Нужно было проследить нити, идущие сквозь лиро-эпическую ткань всего произведения и возникающие за его пределами, в других, иногда ранних вещах Луговского. В частности, многие из этих нитей начинаются и многие узлы завязываются в книге поэм "Жизнь", которая почти во всем является прямой предшественницей "Середины века". Они сходны не только с первой поэмой (детство героя), не только употреблением белого стиха и отдельными образами. В них ставится общая задача. Наконец, они проникнуты единой идеей: Я отворяю окна, ставни, двери, Чтобы врывался горький ветер, мира. И славная, жестокая земля Срывала вороватые прикрасы Ненастоящих, непростых мирков, Которые зовутся личным счастьем. ("Жизнь") Не только в ретроспективном сравнении, но и сама по себе книга поэм "Жизнь" чрезвычайно интересна. Однако критик счел возможным вовсе не упоминать ее. Этот промах, разумеется, сразу дал себя знать, как только речь зашла о самом большом и важном создании поэта. Не от избытка полемического задора мы пытаемся возражать А. Туркову. Возражения необходимо сделать потому, что им написана не только популярная брошюра, но вместе с тем и первая критическая работа о Луговском. Он как бы пролагает пунктирный след, иногда петлистый и неровный, намечая будущую дорогу. И если мы попробуем кое-где выпрямить эту первоначальную тропку, то, может быть, сумеем помочь как самому критику, так и другим исследователям в их работе. Недостатки и пробелы, перечисленные нами, ограничивают значение брошюры А. Туркова как научной работы. Вдумчивый читатель примет в ней далеко не все положения. Но прочитав ее, он еще раз обратится к поэзии Луговского, к давним и недавним стихам, многие из которых воспринимаются уже по-новому. А это значит, что работа достигла своей цели. стр. 213