Нам дорого художественное наследие великого революционного демократа Н. Г. Чернышевского. Это наследие наиболее глубоко и верно оценила передовая марксистская мысль, которая вела длительную борьбу за правильное его понимание, против всякого рода реакционных и либеральных фальсификаций. Советской литературе особенно близка высокая правдивость романов "Что делать?" и "Пролог", их революционный пафос, замечательные образы передовых людей - "штурманов будущей бури". Эти произведения оставили неизгладимый след в сознании передовой русской интеллигенции, оказали огромное влияние на русскую литературу. Художественное наследие Чернышевского всегда вызывало острую полемику. Советское литературоведение давно уже отвергло мнение о риторичности образа Рахметова, о горестном осознании Чернышевским крушения своих надежд, смене революционного пафоса скептикой. К сожалению, отзвуки подобных воззрений довольно отчетливо определились в ряде положений статьи А. Лебедева "От Рахметова к Волгину"1 и отчасти в его же статье "Некоторые особенности художественного метода Чернышевского"2. Статьи А. Лебедева обладают своими достоинствами. Написаны они живо, увлеченно, проникнуты стремлением сказать свое -------------------------------------------------------------------------------- 1 "Русская литература", 1958, N 4. Далее ссылки на эту статью даются в тексте. 2 Сб. "Н. Г. Чернышевский. Статьи, исследования и материалы", Саратов, 1958. стр. 105 -------------------------------------------------------------------------------- слово. Не лишены они некоторых интересных наблюдений и суждений. Многие общепринятые в советских исследованиях о творчестве Чернышевского положения иногда используются оригинально, получают своеобразное освещение и не вызывают возражений. Очень ценно стремление идти в изучении Чернышевского дальше, раскрыть во всей сложности художественную эволюцию писателя. Вместе с тем эти работы, особенно статья "От Рахметова к Волгину", отличаются внутренней непоследовательностью и даже двойственностью. Высказанная А. Лебедевым точка зрения на эволюцию творчества Чернышевского от Рахметова до Волгина расходится с подлинным обликом этих героев, с исторической направленностью развития Чернышевского. В чем же усматривает А. Лебедев смысл идейно-художественного движения Чернышевского от "Что делать?" к "Прологу", различие этих произведений и их героев? По его мнению, роман "Что делать?", проникнутый верой в близость революции, представлял собой художественное иносказание, заключающее в себе программу идейно-политической борьбы. Поэтому голос автора звучит убежденно и властно, указывает путь к достижению победы. В отличие от "Что делать?" роман "Пролог", написанный в период поражения революционно-демократического движения в стране, уже не является программой общественной борьбы, поскольку пришло время осмыслить происшедшее, поразмыслить над причинами неудачи, постараться извлечь исторические уроки и сделать некоторые выводы. Отсюда смена романтического пафоса в творчестве Чернышевского трезвым скептицизмом. Таким образом, несмотря на оговорки, характер понимания различий этих двух романов объективно сводится к незакономерному их противопоставлению. Это противопоставление не ограничивается художественными особенностями, а распространяется на всю деятельность Чернышевского, на эволюцию его мировоззрения. Для доказательства этой точки зрения всячески подчеркивается расхождение оценки революционно-демократического движения, данной Чернышевским в "Что делать?" и его позиции в "Прологе". "Историческое мышление автора "Пролога", - утверждает А. Лебедев, - оказывается более истинным, нежели романтические иллюзии творца "Что делать?" (стр. 104). Важно подчеркнуть, что именно это утверждение, будто в отличие от романтической иллюзии в "Что делать?" Чернышевский в "Прологе" выступает носителем более прогрессивного исторического мышления, лежит в основе концепции А. Лебедева. Эта точка зрения необоснованна и не может быть принята. В. И. Ленин отмечал ограниченность подхода ряда литераторов к наследию Белинского и Чернышевского, центральным в воззрениях которых являлось выражение революционных настроений народных масс. Основополагающим в этом смысле может быть замечание, сделанное Лениным по адресу Плеханова, который, сосредоточив внимание на теоретической стороне деятельности Чер- стр. 106 -------------------------------------------------------------------------------- нышевского, отодвинул на второй план ее жизненные корни и смысл, из-за теоретического различия идеалистического и материалистического взглядов на историю просмотрел классовую сущность борьбы революционных демократов. Исходя из упрощенной общей посылки, А. Лебедев неисторично характеризует романтику "Что делать?". Оказывается, "она не всегда идет от жизни и не всегда потому является особенностью реалистического метода художника, а выражает подчас именно абстрактную сторону просветительства Чернышевского"1. В итоге романтический оптимизм Рахметова расценивается как выражение не силы, а слабости революционно-демократического движения. Представление о произведении Чернышевского и его герое как выражении романтической иллюзии является лейтмотивом, основой для последующих выводов. Одно из главных проявлений абстрактно-просветительской тенденции Чернышевского, по мнению А. Лебедева, "сказывается... как раз в том, что эта близость Рахметова к народу передается подчас художественно поверхностно, в виде внешних атрибутов условной "народности", то есть в его "необычных" чертах - огромной физической силе, аскетическом образе жизни, всепоглощающей преданности идее служения народу". Автор статьи совершенно отбрасывает тот исторический факт, что как раз эти черты были в высшей степени близки и понятны прогрессивным кругам русского общества. Как ни странно, в этой "необычности" героя романа А. Лебедев находит много "внешнего, нарочитого". "Исключительность" Рахметова здесь трактуется как нечто риторическое, умозрительное, проявление утопических слабых сторон Чернышевского. Такой подход чрезвычайно упрощает суть дела. Свойства натуры Рахметова, которые нередко воспринимаются как сверхчеловеческие, порождены рядом обстоятельств, и одно из них - стремление выдвинуть новый характер, создать образ самоотверженного борца за народное дело, полемически противопоставленный весьма распространенной в жизни двойственности и непоследовательности "лишних людей". Трактовка "Что делать?" и его героев как выражения иллюзий и утопических надежд Чернышевского чрезвычайно односторонне передает содержание романа. Сила его прежде всего в революционном демократизме, в правдивом воспроизведении подлинных процессов и характеров замечательной героической эпохи в истории России. Вот этот основной жизненный, совсем не иллюзорный смысл романа оказался очень мало учтенным в общей концепции статьи "От Рахметова к Волгину". Для всестороннего научного освещения романа "Что делать?" обязательно прежде всего полное раскрытие его глубоко жизненного содержания, дающего ключ к верному пониманию огромной -------------------------------------------------------------------------------- 1 Сб. "Н. Г. Чернышевский", стр. 165. стр. 107 -------------------------------------------------------------------------------- исторической роли и воздействующей силы даже утопических картин романа. Известно, что точка зрения, определяющая смысл романа "Что делать?" и образ Рахметова, как воплощение утопической иллюзии, совсем не нова. Она проводилась в десятках книг и статей, авторы которых пытались доказать надуманность и риторичность этого образа. Автор статьи "От Рахметова к Волгину" весьма невысоко оценивает все, что до него было написано советскими литературоведами по поводу романов "Что делать?" и "Пролог". Очень много он говорит о том, что будто бы советские литературоведы вместо действенного художественного анализа обычно ограничиваются указанием на прототипическую портретность многих героев произведений Чернышевского. Действительно, такой подход был бы чрезвычайно узким. Тип новых людей, говорит сам Чернышевский, родился недавно, но он рожден временем, он знамение времени. Писатель утверждал широкое жизненное содержание своих образов, их обобщающее значение как типов своей эпохи. Как ни странно, А. Лебедев старательно отделяет Рахметова от реальных деятелей революционной демократии 60-х годов. Конечно, ни Добролюбов, ни сам Чернышевский, ни тем более Шелгунов или Н. А. Серно-Соловьевич, не говоря уже о Герцене, не могут считаться прямыми прототипами Рахметова. Но в известной мере в облике Рахметова много героических свойств и черт, присущих каждому из этих деятелей революционной демократии. Логика игнорирования этого понятна. Как выясняется дальше, автор статьи освещает данную проблему всецело в плане обоснования своей умозрительной концепции идейно-художественного развития писателя от романтической иллюзии к скептической приземленности. Можно ли образ Рахметова трактовать лишь как порождение временной ситуации, вызвавшей несбыточную надежду на скорую и победу революции? Ни в коем случае нельзя. Образ Рахметова нет оснований расценивать как выражение черт только узко ограниченного периода или определенной исторической ситуации. В его облике воплощены типические черты более длительного времени. Бесспорно, в Рахметове представлены особенные, своеобразные личине свойства, присущие только ему, его эпохе. Но в его облике есть и общие черты, близкие революционерам и других периодов. Образ Рахметова - не копия, а художественный типический образ, обладающий широким обобщающим содержанием. При всей его исторической определенности в нем представлены политические и эмоционально-психологические устремления целого поколения русских революционеров. Статья "От Рахметова к Волгину" основана на концепции, утверждающей смысл эволюции Чернышевского в смене иллюзий и романтического пафоса романа "Что делать?" скептической трезвостью "Пролога". Сама по себе задача исследования эволю- стр. 108 -------------------------------------------------------------------------------- ции творчества писателя заслуживает всяческого одобрения. Но вызывает возражение характер ее решения. А. Лебедевым развивается концепция, утверждающая наличие некоего перелома в сознании Чернышевского, перелома, нашедшего выражение в смене романтики иронией и скептикой. Кстати, подобная точка зрения совсем не является новой, по сути дела она воскрешает известную версию о двух Чернышевских. Эта точка зрения своеобразно определяет в статье А. Лебедева трактовку развития Чернышевского-художника, образов Рахметова и Волгина. Из сопоставления двух романов вырисовывается облик двух Чернышевских: одного - революционного романтика, находящегося во власти своих иллюзий; другого - возмужавшего, пересмотревшего свои прежние взгляды, уже трезво оценивающего действительность. Автор этой концепции совсем не склонен видеть своеобразие и новизну "Пролога" в сравнении с "Что делать?" в воплощении новых граней действительности, новых размышлений, вызванных развитием истории. Нет, он отстаивает мнение о кризисе в сознании Чернышевского и переоценке им своих прежних воззрений. По этому поводу А. Лебедев пишет: "Крушение надежд на скорую революцию не могло не стать для наиболее выдающихся деятелей русской революционной демократии началом кризиса и переосмысления взглядов на перспективы освободительного движения в стране и методы революционной борьбы" (стр. 106). Противоречие и слабость образа Рахметова А. Лебедев находит в несбыточности стремления писателя образно слить два начала - революционную идею и стихийность масс. В образе Волгина, по его мнению, Чернышевский преодолевает это противоречие, приближается "к осознанию исторической необоснованности рахметовской попытки преодолеть объективную неизбежность" (стр. 107). Революционно-демократическое движение не стало движением самих масс. История уже давно определила пути преодоления этого исторического противоречия. Слияние социализма с революционным движением масс осуществил марксизм. Именно в этом направлении шел рост русской общественной мысли, процесс преодоления утопических сторон революционной демократии. Однако А. Лебедев находит тенденции к преодолению противоречий революционно-демократической мысли в другом направлении - в однобокой скептической приземленности. Едва ли можно расценивать такое понимание политической зрелости писателя, такое приближение к осознанию исторической необходимости как шаг вперед в развитии русской общественной мысли и литературы. В итоге сопоставления двух романов Чернышевского автор делает вывод о несоизмеримо большей политической зрелости писателя в романе "Пролог", выраженной в ироничности и в скептичности образа Волгина; Получается, что перед нами два художественных образа, во многом взаимно исключающих друг друга. стр. 109 -------------------------------------------------------------------------------- Волгин представляет как бы противоположность революционному пафосу Рахметова, с позиций несоизмеримо более зрелого осмысления действительности иронически развенчивает его ранние иллюзии. Волгин - воплощение суровой правды жизни; Рахметов - романтической иллюзии, беспощадно сметенной реальным развитием исторической действительности. Едва ли верно новые образы художника, раскрывающие новые стороны типа, воспринимать как отмену прежних образов. Никому не придет в голову смысл образов революционеров, героев пьесы "Враги" и "Жизнь Клима Самгина", воспринимать как своего рода пересмотр позиций и отмену образа Павла Власова. Наиболее правильно было бы усмотреть в образе Волгина не выражение "кризиса" мировоззрения автора, а художественное воплощение других сторон жизни, дальнейшее развитие черт героя, который все время стоял перед взором Чернышевского. В статье же А. Лебедева доминанта, главное качество, определяющее сущность образа Волгина, своеобразие его позиции, вопреки героической сущности и глубокому внутреннему драматизму этого образа, усматривается в ... иронии: частная черта в многогранном облике героя произвольно объявляется всеохватывающей, определяющей, дающей ключ ко всему содержанию образа. Героическая романтика, согласно этой концепции, уступает в сознании и творчестве Чернышевского место иронии и скепсису. Авторская тенденция, закономерно проявлявшаяся в первом случае в форме непосредственной "романтизации" героев, во втором нашла себе адекватное замыслу автора и изменившимся историческим обстоятельствам выражение в "иронизации" героев. Ирония "Пролога", как утверждает А. Лебедев, "свидетельство преддверия серьезного кризиса утопического социализма самого Чернышевского" (стр. 121). В смене романтики "Что делать?" иронией в "Прологе" усматривается начало отхода писателя от "революционного идеализма", его разочарование в связи с изменением политической ситуации в стране. Именно в ироничности находит А. Лебедев высшую форму реализма по сравнению с героичностью. Иначе нельзя воспринять одно из заключительных положений статьи: "Появление нового героя в его творчестве и, соответственно, такой формы художественной оценки, как ирония, свидетельствует о новом шаге в развитии Чернышевского-писателя, сумевшего в "Прологе" подняться до подлинно реалистического освещения и осмысления закономерностей развития русской предреформенной действительности и общественных характеров того периода уже с новых позиций" (стр. 122). С этим связано мнение, что "ироническая нота в отношении Чернышевского к своему новому герою "низводит" его до уровня человека, и потому тем ярче для людей с неиспорченным вкусом сияет истинно человеческий героизм Волгина" (стр. 120). стр. 110 -------------------------------------------------------------------------------- Можно задать вопрос: что же героический пафос Рахметова является "нечеловеческим", рассчитанным на людей с испорченным вкусом? В соответствии со своей общей концепцией А. Лебедев всюду в "Прологе" замечает и выделяет лишь иронию. Романтический пафос, по его замечанию, органичный в зарисовке Рахметова, всецело уступает место столь же органичной в отношении Волгина "тонкой иронии". Можно было бы предположить, что А. Лебедев в своем увлечении лишь преувеличивает наличие в облике Волгина некоторых внешних черт самого Чернышевского. Однако он сам категорически отрицает столь естественное предположение, рассматривая "иронизацию" героя "Пролога" как определяющий метод эстетической оценки действительности, вызванный переоценкой прежних романтико-революционных иллюзий. По словам А. Лебедева, ирония как метод эстетической оценки изображенных явлений сменяет романтизацию героев в "Что делать?". Причем "иронизация" провозглашается более богатым методом эстетической оценки, нежели "романтизация". "Романтизация", по его мнению, имела "одну краску", в то время как ирония оказалась исключительно "многозначной формой" эстетической оценки, исключительно гибкой по своим художественным функциям. Здесь "шутливая улыбка" по адресу Волгина, "злая насмешка" над Рязанцевым, "грустная ирония" по поводу экзальтации Соколовского и "безжалостный холодный гротеск" при изображении Чаплина и Савелова. Для определения характера духовной эволюции Чернышевского существенно в первую очередь выяснить, действительно ли образ Рахметова основан на радужной экзальтации, исходящей из идеализации народа, и действительно ли образ Волгина исчерпывается чертами иронизации. Всякая умозрительность обычно ведет к расхождению с историческими фактами. Таким отступлением от исторической истины является представление о романтической однолинейное™ "Что делать?", о господстве иллюзии. Однобокое восприятие революционного героизма, пафоса образа Рахметова как выражения исторической иллюзии не учитывает того, что автор романа "Что делать?" не сулил своим новым героям легкой жизни, предсказывал их исчезновение вместе с родившим их временем. Чернышевский писал о трудности пути новых людей типа Рахметова; многие не поймут сразу их подлинных намерений: они сойдут со сцены под шум шиканья, под гром проклятий, гордые и скромные, суровые и добрые, какими они были в действительности. Полны исторического оптимизма слова Чернышевского о закономерности воззрения и победы новых людей в будущем, так как старое обречено историей, а новое пробьет себе дорогу и восторжествует. "И пройдут года, и скажут люди: "после них стало лучше; но все-таки осталось плохо". И когда скажут это, значит, пришло стр. 111 -------------------------------------------------------------------------------- время возродиться этому типу, и он возродится в более многочисленных людях, и лучших формах, потому что тогда всего хорошего будет больше, и все хорошее будет лучше..."1. В силу исторических условий революционерам-демократам во главе с Чернышевским не удалось осуществить поставленную ими историческую задачу свержения царизма. Возникает вопрос: дает ли основание временное поражение революционных сил для того, чтобы считать всю предшествующую их борьбу и воззрения иллюзией, оторванной от жизненной правды? Временное поражение революции 1905 года совсем не дает оснований для истолкования образа Павла Власова из романа М. Горького "Мать" лишь как выражения мечтаний автора, не имевших опоры в движении исторических сил. Поражение революционно-демократического движения также не дает повода для объявления героического пафоса Рахметова отжившим и иллюзорным. Героизм революционной борьбы Чернышевского и его сторонников с замечательным проникновением охарактеризовал В. И. Ленин: Революционеры 61-го года остались одиночками и потерпели, по-видимому, полное поражение. На деле именно они были великими деятелями той эпохи, и, чем дальше мы отходим от нее, тем яснее нам их величие, тем очевиднее мизерность, убожество тогдашних либеральных реформистов"2. С этим взглядом на исторический смысл деятельности революционных демократов не согласуются представления, расценивающие героический пафос образа Рахметова как порождение утопических мечтаний автора, сменившихся впоследствии в другой ситуации более трезвым и верным отношением к действительности, якобы скептической оценкой своих прошлых увлечений. Действительно, недостаток революционности и организованности масс исторически являлся основным источником трагедии многих выдающихся деятелей домарксова периода. Однако Чернышев-скип не идеализировал уровень сознательности народных масс. Но он также никогда не терял веры в революционное будущее народа, прежде всего утверждал необходимость длительной, упорной работы для того, чтобы сделать передовые, освободительные идеи достоянием народа. С огромной силой в романе "Пролог" писатель освещает характер буржуазных реформ 1861 года, свои мысли и думы в это время. Роман заканчивается выполненной с большим художественным мастерством картиной обеда, устроенного торжествующей либеральной партией совместно с крепостниками в доме Илатонцева. В этой картине раскрывается основной идейный замысел романа. Многозначителен на фоне блестящей дворянской толпы образ присутствующего на обеде влиятельного петербургского журналиста -------------------------------------------------------------------------------- 1 Н. Г. Чернышевский, Полн. собр. соч., т. XI, стр. 145. 2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 17, стр. 100. стр. 112 -------------------------------------------------------------------------------- Волгина, в котором, как ни возражал против этого А. Лебедев, нетрудно узнать черты самого Чернышевского. История драматически раскрыла для Чернышевского, что крестьянские массы, забитые веками рабства, тогда были способны лишь на разрозненные стихийные выступления против помещиков. Когда надежда Чернышевского на близость социальной революции после крестьянской реформы, высказанная в "Что делать?", оказалась обманутой, он не отчаивался, не поддавался настроениям безнадежности, а был твердо уверен, что час освобождения народа наступит. Волгин ясно видит забитость, темноту и неорганизованность крестьянства, но это не демобилизует, не разочаровывает его, не приводит к пассивной иронической позиции. Волгин по-прежнему уверен, что только через революцию народ может завоевать свои права - такова основная мысль "Пролога", продолжающего революционный пафос и героические устремления романа "Что делать?". Реалистически воспроизводя события прошлого, писатель доказывал, что хотя силы реакции временно торжествуют, но они исторически уже обречены, представляют собой отживающее, закономерно идущее к гибели. И, напротив, остро переживающий горечь поражения, Волгин олицетворяет в себе силы нового, развивающегося, неодолимо завоевывающего победу. Воплощение новых сил будущего, представляющих в истории пробуждение и движение самих народных масс, писатель видел в деятелях революционной демократии. Отсюда его постоянная тяга к изображению облика "новых людей". Чернышевский совершенно ясно заявлял, что только революционная борьба народных масс может привести к коренному изменению существующего положения вещей. При этом он указывал на трудность борьбы, возможность временных поражений революционеров. Нельзя без волнения читать мужественные слова автора "Пролога", написанные в сибирской ссылке 12 января 1871 года: "А что касается лично до меня, я сам не умею разобрать, согласился ли б я вычеркнуть из моей судьбы этот переворот, который повергнул тебя на целые девять лет в огорчения и лишения. За тебя я жалею, что было так. За себя самого совершенно доволен. А думая о других, об этих десятках миллионов нищих, я радуюсь тому, что без моей воли и заслуги придано больше прежнего силы и авторитетности моему голосу, который зазвучит же когда-нибудь в защиту их. Льстить им я не гожусь. Горьки и обидны для них мои мысли о них. Но и здесь я не льстил товарищам моей судьбы; постоянно говорю им только горькое и обидное для них, - и, однако же, они прощают мне мои оскорбляющие их слова. Тем легче будут прощать русские своему родному"1. -------------------------------------------------------------------------------- 1 Н. Г. Чернышевский, Полн. собр. соч., т. XIV, стр. 504 - 505. стр. 113 -------------------------------------------------------------------------------- Чувство реальности никогда не позволяло Чернышевскому считать возможной революцию без активного воздействия на массы крестьянства, без их воспитания в революционном духе. В этом, по его мнению, состояла основная задача революционной демократии. Героизм Чернышевского в том, что он, зная о неподготовленности масс к революции, не пугался этого и бесстрашно вел борьбу, считая долгом революционера будить народ от спячки. В изображении А. Лебедева лишен своего положительного содержания и образ Волгина. Из поля зрения автора статьи выпали определяющие черты Волгина: ум, воля, непоколебимость, моральная высота, проницательность и т. д. Все сведено к однообразной иронической интонации, "хихиканию" и некоторым другим внешним чертам, однобоко упрощающим его облик. Нет никаких оснований социально-психологическую сложность эстетического отношения Чернышевского к действительности в романе "Пролог" и позицию его героя свести к определению "иронизирование". Подобное однолинейное определение не только не соответствует подлинному содержанию произведения, но схематизирует и обедняет его. Бесспорно, образ Волгина и весь роман "Пролог" обладают своим смысловым художественным и эмоциональным своеобразием. Значительное место в произведении занимает потрясающее по силе изображение глубокой внутренней трагедии Волгина, вызванной противоречием между преданностью своему идеалу и горьким сознанием отсутствия реальных возможностей для его осуществления. Величайшим проявлением любви к народу звучат знаменитые полные скорби слова Волгина. Именно их имел в виду Ленин, когда писал в статье "О национальной гордости великороссов": "Мы помним, как полвека тому назад великорусский демократ Чернышевский, отдавая свою жизнь делу революции, сказал: "жалкая нация, нация рабов, сверху донизу - все рабы". Откровенные и прикровенные рабы-великороссы (рабы по отношению к царской монархии) не любят вспоминать об этих словах. А, по-нашему, это были слова настоящей любви к родине, любви, тоскующей вследствие отсутствия революционности в массах великорусского населения"1. Как далеки высокие и вместе с тем горькие переживания Волгина, его тоскующая любовь к родине от однолинейной схемы "иронизирования". Этот термин, представленный как выражение основной черты мировоззрения Волгина, совсем не соответствует его патриотическому революционному пафосу. Гораздо ближе к истине видеть в "Прологе" многообразие художественных интонаций, передающих авторское отношение к изображаемым лицам и событиям. Развитие сюжетных линий, характеристики героев даны в резких контрастах, в богатстве пере- -------------------------------------------------------------------------------- 1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 21, стр. 85. стр. 114 -------------------------------------------------------------------------------- ходов и эмоциональных оттенков. Горькая ирония нередко естественно переходит в гневное обличение, эпическое повествование зачастую уступает место патетике. Наиболее наглядно мастерство писателя в передаче различных по своей социальной природе явлений раскрывается в контрасте сатирической и лирической линии произведения. Беспощадная сатира в изображении крепостников, взволнованные лирические размышления, когда речь заходит о судьбе народа и родине, превосходно передают не только облик людей, ход событий, но всю сложность мыслей и чувств активного участника борьбы, живое дыхание прошедшей эпохи. Автор статьи "От Рахметова к Волгину" разбирает художественную специфику двух романов Чернышевского. Но в освещении эволюции Чернышевского и своеобразия его романов идет по пути во многом умозрительному, расходящемуся с подлинными особенностями этих произведений. Различие "Что делать?" и "Пролога" совсем не в коллизии: романтика - скептицизм. Здесь вернее исходить не из представления о якобы однолинейной манере Чернышевского, связанной с его политическим кризисом, а из присущей ему художественной многогранности. В первом случае - в "Что делать?" можно ясно видеть преобладание социально-философского начала. Как известно, жанр социально-философского романа всегда был связан с тяготением к публицистичности и художественной условности. Во втором случае, - в "Прологе" Чернышевский пишет в ключе эпико-психологического повествования, к которому он обращался много раз и до этого. Почему, собственно говоря, Чернышевский обратился в "Что делать?" к манере, близкой герценовской? Специфичность этого произведения превосходно уловил А. Фадеев. В своих "Субъективных заметках" он записал о "Что делать?": "В Рахметове, Кирсанове, Лопухове, Вере Павловне - Чернышевский воплотил лучшие черты свои и друзей своих, переступив через случайное, мелочное, поверхностное. Они - люди своего времени и в то же время-воплощение их мечты о будущем. В романе великая и благородная мысль Чернышевского более является героем, чем сама жизнь, но это не лишает роман художественного очарования. Это характерно и для художественных произведений Герцена, что было раскрыто Белинским... Формы реализма столь многообразны, что их нельзя объять никакой догмой"1. Действительно, своеобразие двух главных произведений Чернышевского раскрывает обусловленное творческим замыслом разнообразие художественных форм реализма. Реалистическое повествование об ушедших в прошлое, но сохранивших свою актуальность исторических событиях, естественно, вызывает тяготение к иным формам художественного воплощения, нежели в "Что делать?", где, по меткому выражению А. В. Луна- -------------------------------------------------------------------------------- 1 А. Фадеев, За тридцать лет, "Советский писатель", М. 1957, стр. 856. стр. 115 -------------------------------------------------------------------------------- чарского, "фонтаном бьет мысль, мечта и воображение, далеко выходящие за пределы реальности того времени". В "Прологе" же сочетаются точность исторического свидетельства с реалистической эпико-психологической обстоятельностью. По "Прологу" можно изучать ход подготовки буржуазной реформы, участие в ней различных общественных групп и самого Чернышевского. Роман ласт полую серию ярких зарисовок общественной борьбы в России перед реформой 1861 года, ряд таких сведений о людях эпохи, которые невозможно почерпнуть из исторической литературы. В этом смысле "Пролог" сочетает достоинства художественности и научности, обогащая наши представления о событиях и людях 60-х годов. Это обусловливает неоценимое познавательное значение романа и его художественное своеобразие. Мое характеры персонажей "Пролога" даны концентрированно синтетично. Если в "Что делать?" истинный облик Рахметова-революционера воссоздается с помощью отдельных штрихов, намеков, разбросанных в разных частях произведения, то полное представление о духовной и физической индивидуальности Волгина и других героев романа "Пролог" дается через прямую характеристику. Таким образом, художественные особенности "Что делать?" и "Пролога" определены совсем не идейным кризисом Чернышевского, не сменой романтики иронией, а различием творческого замысла писателя. Что касается иронии, то она стилистически во многом определена длительным, сразу же проявившимся у Чернышевского после написания "Что делать?" тяготением к разночинской гоголевской манере, впоследствии продолженной идейно далеким ему Достоевским. А. Фадеев своим развитым слухом большого художника чутко уловил это стилистическое своеобразие, общее для "Что делать?" и "Пролога". Мнение А. Фадеева разрушает представление о "романтической" риторичности "Что делать?". "Самое "удивительное, - замечает А. Фадеев, - что по языку своему Чернышевский в "Что делать?" ближе всего к злейшему противнику своему - к Достоевскому. Манера выражаться и у того и у другого, можно сказать, разночинская. Эта манера уже была у "петербургского" Гоголя... Но никто не развил эту разночинскую манеру в такой степени, как именно Достоевский и Чернышевский, эти антиподы, выросшие из одного корня, но пошедшие противоположными путями"1. Нельзя согласиться с А. Лебедевым, который полагает, что реалистичность изображения чужда героическому пафосу и связана с иронической оценкой действительности. Согласно этому воззрению "ироничность" представляется высшей формой реалистического изображения по сравнению с героичностью, как якобы преимущественно связанной с уходом в мир иллюзий. Подлинное раз- -------------------------------------------------------------------------------- 1 А. Фадеев, За тридцать лет, стр. 856. стр. 116 -------------------------------------------------------------------------------- витие Чернышевского не имеет ничего общего с этой схемой. Революционно-романтическая устремленность Чернышевского столкнулась с противоречиями истории. Отсюда исходит цикл очень сложных настроений и размышлений, переданный в облике Волгина. Здесь показано движение и различные грани революционного сознания в различных исторических условиях, но ни в коем случае не ироническое снижение или пересмотр прежних позиций. Действительно, образ Волгина нарисован художником другими красками, нежели образ Рахметова. В нем нет ничего внешне выдающегося, нет аскетизма, подвижничества, богатырской силы. В этом отношении перед нами самый простой, обычный человек, склонный к подшучиванию над самим собой. Но по своему духовному складу он ровня Рахметову, он так же непоколебим в защите прав народа, так же готов к подвигу. Не "иронизация", а патриотический пафос, героичность пронизывают роман "Пролог", как и другие произведения Чернышевского, определяют его основной эмоциональный тон. Героизм Волгина рисуется самыми простыми прозаическими штрихами. По внутреннему смыслу слова Волгина жене о возможности своего ареста близки к строкам "Что делать?" о подготовке Рахметова к революции. "Милая моя голубочка, - делится Волгин своей думой с женой, - ты сядь подле меня и не огорчись тем, что я скажу... Дела русского народа плохи. Будь что-нибудь теперь, нам с тобою еще ничего. Обо мне еще никто не позаботился бы. Но моя репутация увеличивается. Два, три года, - и будут считать меня человеком со влиянием. Пока все тихо, то ничего. Но, как я говорю, и сама ты знаешь, дела русского народа плохи. Перед нашею свадьбою, я говорил тебе, и сам думал, что говорю пустяки. Но чем дальше идет время, тем виднее, что надобно было тогда предупредить тебя. Я не жду пока ровно ничего неприятного тебе. Но не могу не видеть, что через несколько времени..."1. Мы видим здесь необычайную последовательность основного героического мотива, выражающего пафос служения революции. Характерно, что этот героический мотив проходит со студенческих дневников до последних записей Чернышевского. Разве можно как-либо согласовать с теорией "иронизации" тот факт, что именно в "Прологе" буквально повторяются еще с большей обстоятельностью эпизоды из юношеского саратовского дневника автора, в частности эпизод объяснения с Ольгой Сократовной о возможности ареста. Эпизод объяснения Волгина с женой о возможности ареста имеет автобиографический характер, напоминает сцену объяснения молодого учителя Саратовской гимназии Чернышевского со своей невестой, сцену, записанную в "Дневнике" от 12 марта 1852 года. "Я не могу, - говорил Чернышевский своей невесте, - уже по одному тому, что я не знаю - сколько времени пробуду на -------------------------------------------------------------------------------- 1 Н. Г. Чернышевский, Полн. собр. соч. т. XIII, стр. 70. стр. 117 -------------------------------------------------------------------------------- свободе. Меня каждый день могут взять. Какова будет тут моя роль? У меня ничего не найдут, но подозрения против меня будут весьма сильные. Что же я буду делать? Сначала я буду молчать и молчать. Но, наконец, когда ко мне будут приставать долго, это мне надоест, и я выскажу свои мнения прямо и резко. И тогда я едва ли выйду из крепости"1. Повторив эту запись в романе "Пролог", Чернышевский уже на склоне лет еще раз подтверждал свою непоколебимую верность избранному пути, давним убеждениям. Чернышевский совсем не замкнулся в сфере "иронии" и не разочаровался в романтике революционного идеала. В образе Рахметова, в его революционной романтике заключены типические, обобщающие черты, которые совсем не стали "смешными", "трагикомическими", "условно риторическими", "надуманными и вычурными" в других исторических условиях, как уверяет автор статьи "От Рахметова к Волгину", а сохранили свое возвышенное, жизненное и воздействующее значение для многих последующих поколений революционеров. Образ Рахметова - совсем не совокупность преходящих, быстро снятых развитием истории черт. Чернышевский видел крушение своих надежд на крестьянскую революцию; ее были не способны осуществить забитые веками рабства крестьянские массы. Но писатель не делал отсюда скептических выводов. Содержание двух его произведений совсем не дает повода для противопоставления "Что делать?", как действенной программы революционной борьбы, "Прологу", как некоему созерцательному размышлению об историческом прошлом. Все содержание "Пролога" показывает, что роман писался так же, как программное произведение. Писатель пытался и на каторге, и в ссылке с прежней самоотверженной последовательностью выполнять свою революционно-просветительную миссию. Сквозь строки романа вновь возникает образ несокрушимого революционера-демократа, автора "Что делать?". И роман "Пролог" - произведение не ограниченное иронией и скептикой, а политически боевое, призывавшее бороться за светлое социалистическое будущее. Можно ли считать "ироническую" интонацию чуждой всему предшествующему творчеству Чернышевского до романа "Пролог"? Ни в какой степени. Ироническая интонация присуща ряду глав романа "Что делать?", своеобразно определяет, например, всю полемику автора с "проницательным читателем". В известной мере ироническая интонация окрашивает соответствующие места и образы других произведений Чернышевского - "Повесть в повести" и "Мелкие рассказы". Не заметить этого - означает не понять в полной мере стилистического своеобразия названных произведений. Наличие "иронической" линии в "Что делать?" раскрывает односторонность представления об этом романе как однолинейно -------------------------------------------------------------------------------- 1 Н. Г. Чернышевский, Полн. собр. соч., т. I, стр. 418. стр. 118 -------------------------------------------------------------------------------- романтико-риторическом. Детальное исследование стилистической сложности "Что делать?" отвергает умозрительную конструкцию перехода Чернышевского якобы от однотонной романтической возвышенности к трезвой "ироничности" в "Прологе". Также не соответствует истине однолинейное противопоставление "трагикомичности" Рахметова, якобы выявившейся в условиях другой исторической ситуации, живой обыкновенности, простоте и скромности Волгина. На самом деле человечность Волгина очень далека от такой однолинейное™, будто бы противостоящей рахметовскому пафосу. Как известно, данная трактовка связана с тенденциозным мнением, будто бы героичность всегда однолинейна, ходульна и только ироничность вносит живое человеческое начало в облик героя. Образ Рахметова при всей своей возвышенности глубоко реалистичен: он запечатлевает, даже в своих необычных чертах, самое типичное для передовых революционеров своего времени. Герои типа Рахметова, как уже говорилось, встречались нечасто. Но Чернышевский в своих эстетических трудах и художественном творчестве доказал, что и исключительные личности могут быть типичными. Замысел изобразить прежнего своего героя в новом ключе, без всякой романтической приподнятости возник у Чернышевского задолго до написания "Пролога", вскоре после окончания романа "Что делать?". Об этом не осуществленном тогда замысле второй части романа он пишет А. Н. Пыпину и Н. А. Некрасову 4 апреля 1865 года: "Вторую часть я начну писать ие скоро, - в ней новые лица, на градус или на два повыше, чем в первой; потому надобно дать пройти несколько времени, чтобы Вера Павловна с компаниею несколько сгладилась в памяти, чтобы новые лица не сбивались на старые, - например, дама в трауре на Веру Павловну... Общая идея второй части: показать связь обыкновенной жизни с чертами, которые ослепляют эффектом неопытный взгляд, - изложить истину, что у Наполеона или Лейбница тоже, как и у всех людей, были две руки, две ноги, нос, два уха, а не то что уж пять голов, как у Брамы, или сто рук, как у Шивы. - У меня так и подделано: и Рахметов, и дама в трауре на первый раз являются очень титаническими существами; а потом будут выступать и брать верх простые человеческие черты, и в результате они оба окажутся даже людьми мирного свойства и будут откровенно улыбаться над своими экзальтациями"1. Изображая Рахметова, автор романа не думал нарисовать некую уникальную фигуру, навсегда закрепить ее исключительность. Напротив, писатель раскрыл самые широкие и исторически самые плодотворные перспективы развития передовой интеллигенции. Образом Рахметова писатель наметил пути роста революционного -------------------------------------------------------------------------------- 1 Н. Г. Чернышевский, Полн. собр. соч., т. XIV, стр. 479 - 480. стр. 119 -------------------------------------------------------------------------------- сознания обычных людей, верил во все более широкое и все более массовое проявление деятелей типа Рахметова. Гигантская фигура Рахметова, по замыслу автора, должна быть для всех других людей примером, ориентиром, масштабом в их деятельности. В будущем, заявляет автор, все люди будут такими, как Рахметов. "Тогда уж не будет этого отдельного типа, потому что все люди будут этого типа, и с трудом будут понимать, как же это было время, когда он считался особенным типом, а не общею натурою всех людей"1. Свое стремление представить разные типы революционеров как в плане романтически-приподнятом, так и в обычном, повседневном, Чернышевский в известной мере осуществил непосредственно после окончания романа "Что делать?" в Петропавловской крепости в фрагментах романа "Повести в повести", в понести "Алферьев" и в "Мелких рассказах". В письме к Пыпиным от 4 сентября 1863 года Чернышевский писал о первой части повести "Алферьев": "В этой повести Алферьев изображается в том виде, каким кажется пошловатой части публики - мнимый я, рассказчик этой повести; он (рассказчик) потом принужден сознаться, что глупо понимал лицо Алферьева и все связанные с ним характеры и факты. Настоящий рассказ об Алферьеве, - (писанный уже самим Алферьевым) будет прост и чужд экзальтации". Характер истолкования великого наследия классиков русской литературы в наши дни имеет актуальное значение. Трактовка таких существенных понятий, как героическое и индивидуальное начало в искусстве, реализм и человечность, отношения действительности с идеями писателя, - боевой вопрос развития современного художественного творчества. И правильное, творческое освещение эстетического и художественного наследия революционных демократов - одна из существеннейших задач советского литературоведения. -------------------------------------------------------------------------------- 1 Н. Г. Чернышевский, Полн. собр. соч., т. XI, стр. 145. стр. 120