Многонациональность единой советской литературы - явление в истории развития мировой литературы новое и небывалое. Великая Октябрьская социалистическая революция, уничтожив цепи национального угнетения, подняла десятки национальностей из тьмы рабства к полнокровной культурной жизни. Она открыла поистине безграничные возможности для развития национальных литератур. И не только тех, которые, подобно русской, украинской, грузинской, армянской, азербайджанской, таджикской и другим, имели уже и до Октября многовековую историю и известные традиции. Более сорока народов, у которых до Октября не было даже письменности, также создали после великого революционного переворота свои, ныне успешно развивающиеся литературы. Процесс образования новых литератур, как отмечалось на Втором Всесоюзном съезде писателей, продолжается до сих пор. (Только в самые последние годы, например, были приняты в ряды Союза писателей первые литераторы - табасараны, таты, чукчи.) Самим ходом развития многонациональной советской литературы наша литературная наука поставлена перед необходимостью обобщать то новое, что приносит с собой это развитие. В чем же заключается это новое? Прежде всего, в накоплении творческого опыта изображения социалистической действительности, борьбы советских людей за коммунизм. Иначе сказать, опыта искусства социалистического реализма. Во-вторых, это новое заключается в развитии многообразных национальных форм, в которые облекается социалистический реализм у разных советских народов. Единство идейной направленности, единство художественного метода не препятствует многообразию художественных форм, опирающихся в свою очередь на множество национальных традиций, использующих поэтические средства разных языков. Надо сказать, что наша литературная наука на протяжении многих лет уделяла недостаточное внимание изучению национальной и художественной специфики произведений советских писателей разных национальностей, изучению изобразительных средств и национальных традиций литературы. В этом небрежении нашем к национальному моменту в литературе, в том числе и к языку ее, нельзя не видеть пережитков вульгарно-социологического подхода к литературным явлениям. Отчетливо проявилось это небрежение, например, по отношению к национальной форме русской литературы. В. Смирнов в статье, посвященной объединению писателей Российской Федерации, справедливо писал недавно, что обозначилась "нерешитель- -------------------------------------------------------------------------------- Георгий Ломидзе, Единство и многообразие, "Советский писатель", М. 1957, 291 стр. стр. 233 -------------------------------------------------------------------------------- ность в постановке специфических проблем русской советской литературы как литературы национальной1. Действительно, в отношении русской литературы многие литературоведы почему-то "стеснялись" говорить о ее национальной форме, сливая воедино понятие русской литературы и советской литературы. В отношении других братских литератур народов (ХСР чаще говорят об их национальной специфике. Есть даже термин - "национальная литература", которым обычно обозначают литературы нерусского языка (как будто русская литература - не национальная литература). Но, пожалуй, больше говорят, нежели исследуют вопрос. Г. Ломидзе в своей книге "Единство и многообразие", которой посвящена эта рецензия, справедливо замечает во введении, что в большинстве вышедших очерков истории отдельных национальных литератур (украинской, грузинской, белорусской и др.) вопросы национальной формы - и шире: национальной специфики - почти не затронуты. Остается только ярлык; "национальная литература". Наше запоздание в исследовании всех этих проблем объясняется не только пережитками вульгарного социологизма, но и методологической и теоретической неясностью, существующей в этих вопросах. Дело в том, что у ряда ученых-филологов сложилось убеждение, что предварительным и категорическим условием знакомства с инонациональным произведением и, тем более, изучения его формы, является совершенное знание языка, на котором написано это произведение. Наблюдения, основанные на переводах, заранее отводились как ненаучные. Согласиться с подобным убеждением невозможно. Речь идет, разумеется, не о том, чтобы поставить под сомнение важность знания и освоения языков народов Советского Союза. Но при таком подходе единая советская литература, объединяющая до 45 литератур, заранее расчленялась на 45 отдельных научных объектов. Вместе с тем и проблема национальной формы фактически изымалась из пределов общего литературоведения, или надо было ожидать рождения ученого, который в состоянии освоить пятьдесят советских языков, чтобы, опираясь на это знание и пользуясь в плане марксизма сравнительным историческим методом, приступить к обобщению своих конкретных наблюдений над национальными формами и национальной спецификой разных советских литератур. Научно-методологическое значение рецензируемой книги заключается в том, что Г. Ломидзе, говоря о национальной специфике, черпает материал в русском переводе из самых разных национальных литератур (украинской, грузинской, туркменской, мордовской, азербайджанской, латышской и многих других), убедительной логикой своих рассуждений показывает, что проблема национальной специфики и национальной формы не сводится только к одному языку; это более сложные и широкие понятия, тесно связанные с той исторической почвой, на какой возникла и развилась та или иная национальная форма. Несмотря на то, что наша литературная наука запоздала в своих исследованиях национальной специфики, автор в области, им избранной, не был одинок. Он имеет своих предшественников и среди русских литературоведов и среди литературоведов других республик. Некоторые имена автором названы. Их могло бы быть и больше. Однако не историография предмета занимает нас сейчас, но сами проблемы, -------------------------------------------------------------------------------- 1 "Литературная газета", 3 сентября 1957 года. стр. 234 -------------------------------------------------------------------------------- поднятые Г. Ломидзе в его книге. Как и по называет ее название, лаконично и точно определяющее природу и характер советской литературы, автор касается самых коренных проблем советской литературы, то есть проблем единства нашей литературы в аспекте единства ее метода и идейной направленности, ее многообразия - в аспекте богатства изображаемой жизни и национальных форм. Работа Г. Ломидзе - не историко-литературная, а теоретическая, в известных своих частях и философско-публицистическая. Шесть глав, образующих книгу, плюс введение не являются в собственном смысле главами единой работы. Они представляют собой скорее отдельные очерки на темы, близкие друг к другу: социалистическое содержание и национальная форма советской литературы, вопросы развития национального литературного языка, проблема национального характера, национальной тематики и быта, вопросы национальных традиций. Последняя глава посвящена освоению опыта русской литературы другими национальными литературами. В центре внимания автора, как сказано, - произведения писателей, пишущих не на русском языке, но по ходу своих рассуждений автор привлекает и материал русской советской литературы, не выделяя последнюю из общего хора наших братских литератур. И это совершенно правильно. Нельзя не отметить плодотворности позиции, с которой анализируются формальные и содержательные черты и признаки национальных литератур. Мы говорим о последовательном стремлении Г. Ломидзе рассматривать форму и содержание в литературе как категории эстетические, в отличие от авторов работ, игнорировавших специфику литературы как способа отражения действительности. Следует сказать и еще об одном общем положительном качестве книги - аргументированности большинства теоретических суждений. От живого и конкретного творческого анализа опыта исторического развития национальных литератур приходит автор к теоретическим обобщениям, решительно отметая в процессе этого анализа схоластические, начетнические положения, правила и "законы". Научный анализ фактов исторически достоверного опыта действует на "ученые" сорняки догматизма губительно: одни вырывает с корнями, другие заставляет увянуть раньше, чем они успевают дать вредоносное семя. Во всем этом процессе, за которым, читая книгу Г. Ломидзе, следишь с увлечением и удовлетворением, играет немалую роль обширная и разносторонняя эрудиция автора. И все же главная сила суждений автора не в ученом арсенале, а именно в учете эстетического опыта литератур народов СССР. О чем бы ни говорил автор, какой бы из проблем ни касался он, во всех случаях речь идет о конкретном круге явлений, связанных с произведениями современных писателей братских советских литератур. А это и придает теоретической книге достоинство живого творческого разговора, полезного и для писателей и для литературоведов, а вместе с тем и для самого широкого круга вдумчивых читателей. * * * Основные и наиболее дискуссионные теоретические положения сосредоточены в первой главе книги. В ее заглавии - "О социалистическом содержании и национальной форме советской литературы" - выражена формула, ставшая недавно предметом оживленной дискуссии на страницах журнала "Дружба народов". Г. Ломидзе возражает против тенденции некоторых участников дискуссии к пересмотру этой формулы. Но он возражает и против узкого и одностороннего понимания этой формулы. стр. 235 -------------------------------------------------------------------------------- Подробно останавливаясь на рассмотрении категории социалистического содержания, он настаивает на таком толковании этого понятия, которое находится в согласии с марксистским учением о диалектическом единстве и взаимосвязи формы и содержания. Под "социалистическим содержанием" разумеются прежде всего "социалистические идейные устремления" (стр. 35) или иначе - "единство мировоззрения" (стр. 28) всех братских советских литератур. При этом и в теоретических суждениях, и в аргументах к ним, и в анализе художественных произведений автор далек от схематизма. Содержанием он полагает не только идейную, лишь социологически определимую "точку зрения". Нет. "Содержание существует как единство идейного и эстетического моментов, как художественно претворенный и осознанный мир жизненных связей и борьбы" (стр. 39). Точно так же и национальная форма - "категория эстетическая, она отвечает на вопросы: как, с помощью каких художественных средств выражено содержание жизни" (стр. 31). Рядом интересных наблюдений над жизнью братских советских литератур и произведениями национальных писателей в этой главе показывается, как национальная специфика проявляется не только в форме, но и в содержании конкретных литературных произведений - В. Лациса ("Сын рыбака"), М. Ауэзова ("Абай"), Самеда Вургуна ("Вагиф"), Л. Киачели ("Гвади Бигва"), К. Лордкипанидзе ("Заря Колхиды"), Т. Сыдыкбекова ("Люди наших дней"), С. Айни ("Одина") и других. Исходя не из схоластических формул, а из наблюдений, из художественного опыта советской литературы, Г. Ломидзе делает верный вывод, что в категории социалистического содержания социалистический и национальный моменты слиты воедино. Жаль, однако, что этой позиции автор придерживается недостаточно последовательно и четко. Порою он сам себе противоречит, трактуя "социалистическое содержание" только как "коммунистическую партийность нашей литературы" (стр. 40). К этой точке зрения он приходит, объявив, что "национально особенное (то есть "жизненная обстановка, характер, нравы" и т. д.) - это не содержание, а только "необходимая предпосылка содержания". Но ведь именно этот "жизненный материал" с того момента, как он находит соответствующую форму (то есть будучи осознан эстетически и в этом осознанном виде закреплен образными средствами литературы), сам становится содержанием художественного произведения. Трактовать содержание только как "точку зрения" или даже коммунистическую партийность значит сужать смысл понятия, за расширение которого ратует и сам Г. Ломидзе. Еще более досадно, что в следующей главе, посвященной проблемам развития национального литературного языка, Г. Ломидзе как бы забывает на время о плодотворном эстетическом аспекте рассмотрения исследуемых проблем. Правда, он упоминает не только коммуникативную, ной эстетическую функцию языка и верно указывает, что обе они "в литературном творчестве выступают слитно" (стр. 125). И все же на протяжении всей главы речь идет о языке вообще, а не о поэтическом языке. Отрицательные результаты этого смешения представлений особенно наглядно сказываются в решении самой сложной из проблем книги - проблемы национальной формы. Во всех случаях, когда автор утверждает, что понятие национальной формы не сводится к языку, не ограничивается только языком, что "сумма признаков национальной формы" не исчерпывается полностью языком" и т. п., он имеет в виду не стр. 236 -------------------------------------------------------------------------------- поэтический, а национальный язык вообще. Об этом языке допустимо говорить, что с его помощью "можно передать национальное своеобразие литературы". Иное дело поэтический язык: вне этой функции он немыслим. Язык определяет национальные художественные особенности литературы не только своим грамматическим строем. Язык - правдивое зеркало национального характера народа. В размерах богатства и степени гибкости того или другого национального языка, в его способности передать все разнообразие и все оттенки человеческих чувств, всю глубину и высокий полет мысли столь же несомненно сказывается национальный гений, одаренность народа. На это прозорливо указал в свое время Тургенев, закончив свой знаменитый дифирамб "великому, могучему, правдивому и свободному русскому языку" словами глубокого убеждения: "но нельзя верить, чтобы такой язык не был дан великому народу". Не ясно ли, что уровень и общечеловеческое значение каждой литературы определяется также и возможностями данного национального языка? Вот почему, кстати сказать, совершенствование и обогащение национального языка есть первое условие успешного развития молодых, недавно возникших национальных литератур. Выразительные средства национального языка (то есть поэтический язык) складываются в постоянной зависимости от исторически развивающегося образа жизни каждого данного народа, его социальных и эстетических идеалов. Но, сложившись в определенные и притом иногда довольно устойчивые (но не вечные!) поэтические единицы и даже формулы, эти элементы языка создают, формируют "национальную определенность" поэзии, национальное своеобразие ее формы. Например, исторически сложившаяся поэтическая символика и образность русской народной песни существенно участвуют в создании неповторимого национального своеобразия всей русской поэзии, не только устной, но также и книжной поэзии и вообще художественной литературы. "Карі очі", "чорні брови" как устойчивые признаки женской красоты чаще встречаются именно в языке украинской поэзии, и не только в устной, где без них не обходится ни одна песня соответствующего содержания, но и в стихах Шевченко, у которого красавицы чаще всего "чорнобриві. Одна из них так и начинает свою жалобу на горькую долю: Нащо мені чорні брови, Нащо карі очі, Нащо літа молодії, Веселі дівочі? И это не у одного Шевченко, но также и у Ивана Франко и у многих поэтов Советской Украины. В русской поэзии, особенно устной, чаще можно встретить "брови соболиные", а коса у красавицы обычно "русая". "Расплетал, заплетал русу косыньку ей..." - скажет Некрасов. И не случайно. Можно встретить у него и иные образы, вроде: На тебя заглядеться не диво, Полюбить тебя всякий не прочь; Вьется алая лента игриво В волосах твоих, черных, как ночь. стр. 237 -------------------------------------------------------------------------------- Но когда Некрасов захочет дать наиболее типичный и характерный образ русской народной красавицы, он скажет о ней: Тяжелые русые косы Упали на смуглую грудь... И, конечно же, дело здесь в эстетическом идеале и поэтических традициях, закрепившихся в национальном языке и его изобразительных средствах. Из всего сказанного следует, что, говоря о языке как национальной форме литературы, мы имеем в виду национальный язык, как совокупность всех его коммуникативных и образных средств, то есть в конце концов - поэтический язык. А поэтический язык это уже не простой, элементарный строительный материал, и потому неправы те, кто под языком литературы понимает только "лексический материал", то есть язык не в эстетическом, а только в лингвистическом смысле. Г. Ломидзе порой незаметно для себя соскальзывает на эту точку зрения. В его книге отсутствует и самое понятие "поэтический язык". "Язык, - утверждает он, - средство выражения мысли, средство создания образа, характера, а не сама мысль, не сам образ и характер" (стр. 94). Не ясно ли, что речь идет отнюдь не о поэтическом языке. По отношению к языку вообще сказанное Г. Ломидзе правильно. Но поэтический язык это уже не только средство создания образа. В поэтическом языке образы живут неустранимо, и волей художника они участвуют в создании цельной, единой системы или ряда систем образных представлений, характеров и т. д., сохраняя при этом свое (неустранимое!) значение образов. И дело в принципе не меняется от того, что один образ взят из сокровищницы народного поэтического творчества (которую можно было бы уподобить кладовой поэтических драгоценностей) или из опыта книжной литературы, а другой впервые возникает, рождается благодаря творческому усилию художника-новатора. Неразграниченность понятий языка и поэтического языка снизила верность и ценность рассуждений автора, относящихся к теоретическим проблемам художественного перевода. Однако и эта глава не лишена живого интереса. В ней, например, верно и доказательно раскрыт вред ложной стилизации, орнаментализма, нарочитого нанизывания всякого рода "экзотических" средств, "призванных якобы создать атмосферу национальной индивидуальности, цвет и запах национальной специфики" (стр. 125). Жаль только, что это едва ли не единственная проблема, рассматривая которую автор вторгается в область художественного мастерства, творческой практики советских писателей. Проблемы взаимного обогащения национальных языков, путей и закономерностей этого обогащения, значения этого процесса для развития национальных литератур и роль этих литератур в данном процессе, - все эти вопросы, которые, безусловно, могли бы быть поставлены в пределах этой главы, даже не названы в ней. Не уделено здесь достаточного внимания и проблеме овладения писателем всеми богатствами национального языка. Верно, что "выразительность языка" нельзя объяснить одним "словарным многообразием". Верно, что "словарный состав не равен функции языка в художественном произведении". Но сказать только это, значит почти ничего не сказать. Одновременно надо было бы показать, что выразительная сила, эстетические достоинства художественного произведения зависят от степени и полноты овла- стр. 238 -------------------------------------------------------------------------------- дения именно словарным составом того национального языка, на котором пишет писатель. Совершенствование и обогащение национального языка - непременное условие успешного развития молодых национальных литератур. Непременным условием успешного развития отдельного национального таланта является доскональное знание своего родного языка, овладение всеми богатствами его выразительных средств. Это две неразрывные стороны одной и той же проблемы, к сожалению, не оказавшейся в центре внимания автора. В главе о национальном характере немалый интерес представляют размышления автора о психологическом складе нации и "разительных противоречиях", в силу которых национальный характер, будучи общенациональной категорией, все же не может быть единым. Развивая эти суждения, автор напоминает, что "вернейшим творцом и хранителем лучших черт национального характера во все времена были и являются народные массы, трудящийся народ" (стр. 141). Верны и небезынтересны замечания (они звучат как советы писателям) о том, что "свойства национального характера нельзя навешивать на человека наподобие знаков отличия. Они должны быть выявлены во всей цельности и своеобразии жизненных связей, отношений героя" (стр. 166). Крайне конспективно, но все же отмечены некоторые закономерности "диалектики развития национального характера". Однако нам кажется, что эта глава мало связана с предыдущей. Национальный характер ярче всего сказывается в языке, образе мышления. В предыдущей главе автор не сделал попытки показать те характерные черты и различия национальных языков, которые накладывают на литературу столь выразительную печать национального своеобразия. Он не дал такой обобщающей характеристики, скажем, поэтического языка грузинской литературы (что было бы легче всего сделать Г. Ломидзе) в его отличительных качествах от поэтического языка русского или, например, украинского. А без попытки таких характеристик трудно конкретно и успешно решать проблему национального характера. Суждения автора о национальном характере выглядят главным образом как суждения о характере советского человека вообще, то есть - безотносительно к национальности и независимо от нее. Также выглядят и его определения характерных черт героя "Поднятой целины" Давыдова, Журбиных из романа Кочетова. Задавшись целью объяснить русскую природу этих национальных характеров, Г. Ломидзе называет, собственно, только те черты (энергия, упорство, трудолюбие и т. д. и т. п.), которые свойственны всем хорошим советским, но не только русским людям. Национальная природа этих характеров остается, по существу, нераскрытой, и именно потому, что автор не рассматривает язык и образ мышления героев. Насколько плодотворен противоположный подход - показывает его же анализ некоторых характеров из пьес А. Корнейчука. Жаль только, что, обретя эту почву, Г. Ломидзе слишком быстро покидает ее. * * * "Искусство всегда национально, хотя способы выражения национального начала различны, неодинаковы" (стр. 195). Интересно раскрыт этот тезис в главе, посвященной национальной тематике и быту. стр. 239 -------------------------------------------------------------------------------- Безгранично расширился и расширяется тематический диапазон советской литературы. Вся многообразная жизнь советских народов стала предметом интереса наших писателей, предметом эстетического осмысления. Общность политической, культурной и экономической жизни советских народов вывела даже молодые национальные литературы, проникнутые духом дружбы и братства народов, идеями пролетарского интернационализма, за пределы национальной ограниченности. В каждой национальной литературе находят отражение не только "конфликты, рожденные на национальной почве", но и конфликты, "общие для всех литератур социалистических наций" (стр. 177). Но было бы ошибкой предполагать, что национальное отчетливо сказывается только при изображении "национально-своеобразных конфликтов". "Искусство остается национальным во всем: и в воспроизведении национального материала жизни, и в ненациональных тем, так или иначе соприкасающихся с собственными национальными интересами" (стр. 184). "Произведение является творением национального искусства, если в нем в художественно-совершенной форме выражены определенные идейные взгляды на жизнь, определенные эстетические отношения к действительности" (стр. 194 - 195). Именно здесь было бы уместно напомнить знаменитые слова Гоголя о том, что национальность состоит "не в описании сарафана", что поэт может быть национален и тогда, когда изображает совершенно сторонний мир, но смотрит на него глазами своей "национальной стихии", глазами своих соотечественников. Вся эта глава решительно направлена против примитивного понимания национальной специфики, против подмены национального духа литературы внешней псевдореалистической национальной "колоритностью". Но одно дело ложная колоритность и совсем другое - реальная окраска общих явлений и конфликтов, возникающих на различной национальной почве. Поэтому вряд ли можно согласиться с такими утверждениями автора: "Из всего сказанного не следует делать вывод, что борьба в любых условиях должна нести на себе печать национального своеобразия. Есть конфликты такого рода, например, как борьба против жуликов и лодырей, против очковтирателей, болтунов, ротозеев, бюрократов и т. д., которые являются общими для всех литератур социалистических наций" (стр. 177). Ведь эти конфликты "общи", а не "национальны" только до тех пор, пока речь о них идет лишь, так сказать, в принципе, в самом общем виде. Но как только тот или другой из этих действительных, жизненных конфликтов берется конкретно и тем более - как только он "осмысливается" художником, находит воплощение в художественной форме, - он выступает в присущем ему национальном облике. В самом деле, лодыри, например, встречаются еще и на русской и на казахской почве. Но одинаков ли лодырь русский и лодырь казах? Одинаково ли с казахским будет он "мотивировать" и оправдывать свою лень? Не выступят ли десятки и сотни "подробностей", которые в жизни, а тем более под пером подлинного художника обязательно придадут образу особый, своеобразный, "национальный" облик? И все это найдет выражение прежде всего в языке, в образе мышления героя. Следовательно, для того чтобы увидеть не только общее, но и своеобразное в таких явлениях и образах, необходимо апеллировать к национальному характеру и языку. Наличие такого аспекта могло бы более прочно и органично связать проблематику данной главы с предыдущими, сделало бы более единой и цельной ее эстетическую концепцию. стр. 240 -------------------------------------------------------------------------------- * * * Национальная специфика литературы едва ли не наиболее определенно и притом своеобразно сказывается в национальных художественных традициях. Однако было бы ошибкой представлять традиции как нечто застывшее, неизменное. Нет, эстетические представления и нормы эстетических оценок, а вместе с тем и сложившийся в зависимости от них поэтический язык - категории исторически развивающиеся, находящиеся в процессе постоянного обновления. Новое содержание стимулирует рождение новых форм. В традициях есть отживающее и уже отжившее. Фетишизация традиций приводит к художественному поражению, разрыву между формой и содержанием, к тому, что "не форма становится на службу содержанию, э современность подчиняется традиционным схемам и представлениям" (стр. 206). Таковы исходные суждения главы, посвященной проблеме национальных традиций. Богато оснащенная наблюдениями и примерами, она вызывает наибольший интерес. Знакомство с нею писателей несомненно принесет им пользу, поможет сознательнее отнестись к использованию сокровищ национального поэтического языка. Из многих конкретных наблюдений нам кажутся особенно ценными суждения и примеры, которыми автор объясняет вред обращения к архаическим размерам стиха (аруз, мухаммас, мусаддас, мусамман и др.) и отжившим жанровым формам поэзии ряда восточных народов. Вместе с тем автор указывает на те случаи, когда традиционный, "поблекший было под воздействием времени" образ оживает вновь. На убедительных примерах Г. Ломидзе показывает, как традиционные образы вновь становятся "передатчиками больших человеческих чувств", если они (эти образы) вызваны к жизни и наполнены не условными, а "подлинными, невыдуманными переживаниями" (стр 220). В связи с этим речь идет не только о соловьях и розах, образы которых превратились в штампы в восточной поэзии, но и о многих больших и малых произведениях национальных писателей, темах и героях, жанрах и образной системе произведений. Простое "коллекционирование отмерших... элементов национальной формы ведет, - утверждает автор, - к бедности и закостенению", возникает губительный для искусства "разлад между современным содержанием и архаической, безжизненной поэтикой" (стр. 240). В этих отмерших и отмирающих элементах национальной формы "приметы национальной специфики" выступают, казалось бы, наиболее самобытно. Но это лишь на первый взгляд. Ибо к подлинной национальной специфике относится лишь то, в чем выражается "душа и характер народа, его настоящее, рожденное прошлым, и будущее, предопределенное настоящим". Произвольное соединение старого сюжета, традиционных художественных образов устного народного творчества с современными общественными явлениями всегда приводит к творческим неудачам. С течением времени некоторые из традиционных поэтических средств утрачивают свою выразительную, реалистическую силу и доходчивость; их накопление в произведении (особенно на современную тему) создает в последнем вместо реальных картин - условный, нереальный мир. "Условность формы порождает условность содержания" (стр. 258). Ко многим удачным примерам, иллюстрирующим и подтверждающим этот вывод, хочется добавить еще один. Речь идет о средствах изображения положительного героя в некоторых произведениях современного русского фольклора. Традиционные приемы стр. 241 -------------------------------------------------------------------------------- былинного эпоса, уместные при изображении Ильи Муромца, Добрыни Никитича и других могучих русских богатырей, переносятся, например, в устно-поэтические произведения о Ленине. Так, у Марфы Семеновны Крюковой в "Сказании о Ленине", в том месте, где речь идет об известии о смертной казни Александра Ульянова, есть такие слова: Молоды его плечи сшевелилися, Разыгралася в нем силушка великая... Нет нужды доказывать, что этими средствами правдивый образ Ленина нарисовать нельзя, также как нельзя участника Великой Отечественной войны вооружать "стрелочками калеными" (а между тем и такое встречается!). * * * "В нынешних условиях, - пишет автор, - сближение культур, непрерывный обмен мыслями, эстетическим опытом, становится закономерностью общемирового литературного развития, необходимым условием совершенствования и приумножения национальных культурных завоеваний" (стр. 268). Тем более закономерно взаимодействие и взаимовлияние братских советских литератур. Выдвинув это утверждение в заключительной главе как само собою разумеющееся, Г. Ломидзе, к сожалению, не касается, так сказать, внутренней природы, характерных проявлений и закономерностей этого процесса. Автор прошел мимо анализа, например, очень плодотворных связей украинской и грузинской, украинской и белорусской литератур, не показал значения традиций Шевченко в грузинской и белорусской дооктябрьских и советских литературах. Не остановил он своего внимания и на очевидных фактах творческого использования традиций грузинских поэтов-классиков украинскими советскими поэтами; не раскрыты в книге пути плодотворного взаимного влияния и взаимного обогащения украинской и грузинской, украинской и белорусской советской поэзии и драматургии. Все внимание автора уделено рассмотрению лишь одной стороны этого многосложного процесса - влиянию русской литературы на другие национальные советские литературы. При всей важности этого аспекта нельзя не отметить односторонности такого подхода к решению проблемы. Отмечать эту односторонность в рецензируемой книге тем более досадно, что сам Г. Ломидзе упрекает в ней других критиков. Говоря о проблеме влияния русской литературы на литературы других советских народов, Г. Ломидзе указывает, что "процесс этот слабо еще изучен нашим литературоведением" (стр. 274). Это сказано верно. В самом деле, вся проблематика обычно сводится к изучению влияния Горького и Маяковского. "Трудно найти хоть одно исследование или статью, где бы не отмечалось влияние произведений Горького и Маяковского на развитие национальных литератур" (стр. 280). И не менее трудно найти исследование или статью, где бы отмечалось влияние даже таких крупных и оригинальных мастеров, как А. Блок, С. Есенин, Э. Багрицкий, А. Толстой, М. Шолохов, К. Федин и другие. Но и в этой суженной проблематике отнюдь не все благополучно. "Имена Горького и Маяковского стали каноническими, почти иконописными", и потому исследование зачастую подменяется голословными утверждениями. Подлинное влияние от- стр. 242 -------------------------------------------------------------------------------- мечается в одном ряду с мнимым, выдуманным. А это, добавим от себя, может принести только вред, подрывая доверие к самой идее изучения обмена творческим опытом между литературами народов СССР. Не редки случаи, когда исследование влияний сводится к отыскиванию "цитат", прямых текстуальных совпадений с произведениями Горького или Маяковского. Еще чаще "упор делается на сходство тематических мотивов, сходство проблем, разрабатываемых писателями" (стр. 275). Но ведь первый тип влияний следует относить не столько к творческому освоению традиций, сколько к внешней подражательности. Что же касается тематики, проблематики, то они в подлинно реалистических произведениях должны соотноситься прежде всего с жизнью, а не с литературными влияниями. При всей справедливости этих замечаний нельзя не отметить их преувеличенности. Г. Ломидзе, к сожалению, прошел мимо положительного опыта и достижений (пусть еще скромных) на этом молодом участке советского литературоведения. В целом же заключительная глава книги страдает некоторым эмпиризмом. В ней немало конкретных наблюдений, примеров, но сравнительно мало теоретических обобщений. * * * Ценность книги Г. Ломидзе - не только в удачной разработке ряда проблем теории и практики нашего литературного движения, но и в первичной постановке многих нерешенных вопросов. Над ними она заставит задуматься наших литературоведов, искусствоведов и философов. Во взволнованности, с которой формулирует автор свои теоретические положения и конкретные суждения о писателях и их произведениях, в полемической горячности возражений противникам - во всем этом чувствуешь любовь к многоцветной и в то же время единой и согласной семье многонациональных советских литератур. Книга Г. Ломидзе у многих вызовет желание работать над тем, что может быть решено, сделано только общими усилиями. стр. 243