Среднеазиатские литературы представляли собой в начале XX века чрезвычайно своеобразное явление. Таджикская литература, в частности, была преимущественно литературой поэзии. Однако "золотой век" ее остался в далеком прошлом. В XVIII- XIX веках и в России и на Западе преклонялись перед высоким искусством мастеров ирано-таджикской поэзии - Хафиза, Саади, Хайяма, Фирдоуси и др. (Государственное и культурное разделение Ирана и Таджикистана происходило в течение XV-XVI веков.) Грибоедов читал великих поэтов в подлиннике; Пушкин создал прелестные "восточные мотивы" из Саади и Хафиза. Из Хафиза переводил и Г. Гейне; в подлиннике -------------------------------------------------------------------------------- "Очерк истории таджикской советской литературы", Изд. АН СССР, М. 1961, 479 стр. стр. 199 -------------------------------------------------------------------------------- читал ирано-таджикских классиков Ф. Энгельс... Но недаром и Грибоедов и Пушкин увлекались Саади и Хафизом, а не своими современниками - таджикскими поэтами XIX века. История сложилась так, что в XIX веке, ко времени расцвета культуры и искусства в России и на Западе, Средняя Азия представляла собой чрезвычайно отсталую в экономическом, политическом и культурном отношениях колониальную окраину царской России. В какой-то степени эта крайняя отсталость была выгодна царизму и искусственно им поддерживалась. Но таджикский народ в лице его передовой интеллигенции видел в России не только носительницу колониального гнета, но и родину демократической революционной культуры. В "Очерке истории таджикской советской литературы" показан союз демократических сил России и Таджикистана, большое влияние передовой русской общественной мысли на формирование идеологии таджикских демократов-просветителей конца XIX - начала XX века (Ахмад Дониш и др.). Таджикская культура, говорится во "Введении" (авторы И. Брагинский, А. Эдельман и Ш. Хусейн-заде), отстаивала свое право на существование в борьбе с великодержавным шовинизмом и пантюркизмом и в то же время впитывала в себя русскую революционную мысль, в том числе и через татарскую, азербайджанскую, узбекскую демократическую прессу и литературу. Волна Октябрьской революции, докатившаяся до Таджикистана, пришла на подготовленную почву. Под влиянием революционной действительности, на основе наиболее демократических традиций литературы прошлого и фольклора складывалась новая таджикская советская литература. О ее становлении рассказывают две первые главы "Очерка" (авторы И. Брагинский, А. Эдельман). В этих главах ощутимо стремление воссоздать своеобразный процесс становления таджикской советской литературы во всей его сложности и Противоречивости. Подводя итоги первого периода развития таджикской советской литературы, в полном соответствии с историей авторы пишут: "Абстрактность образов, цветистость и холодная риторичность, элементы формализма - все это наследие дореволюционной эпигонской поэзии тяжелым грузом ложилось на плечи зачинателей советской таджикской поэзии. Сбросить этот груз, творчески овладеть всем действительно ценным в богатейшем наследстве классической литературы, найти для нового содержания действительно новые формы, стать ближе к народу можно было, лишь чутко прислушиваясь к жизни и одновременно внимательнейшим образом осваивая опыт передовой литературы великого русского собрата. Именно по этому пути и пошло развитие советской таджикской литературы" (стр. 71). Говорится в "Очерке" и о том, что литература этого периода, проникнутая горячей публицистичностью, нередко несет на себе и отпечаток дидактики. "Но в тех условиях, - верно отмечают авторы, - это составляет и сильную сторону литературы, определяет ее большое влияние на молодежь, ее воспитательную роль" (стр. 70). И действительно, недостатки таджикской литературы 20 - 30-х годов, связанные прежде всего с трудностями роста, не закрыли от авторов "Очерка" основного - революционного размаха многоцветного литературного "разлива" творческих сил, исканий и дерзаний таджикских литера- стр. 200 -------------------------------------------------------------------------------- торов. Это отмечено и в монографических главах, из которых состоит вторая часть книги. Особо хочется сказать о главе "Садриддин Айни", написанной И. Брагинским. Она и доказательна и эмоциональна. И. Брагинский умеет увлеченно популяризовать художника и его творчество; не механически, а органически сочетать творческий путь писателя с движением истории. Прочитав главу об Айни, читатель не только познакомится с фактическим материалом, но и почувствует неповторимый облик художника, направленность его творчества. Горячая эмоциональность, вызванная творческим проникновением в мысли и чувства писателя, влюбленность в его создания характерна и для разделов, посвященных Суляймони, в первых главах "Очерка" (автор А. Эдельман) и во многом - для монографической главы об Улугзаде (автор М. Шукуров). Еще одно принципиальное достоинство "Очерка": его авторам удалось выработать свои принципы в подходе к своеобразной и достаточно сложной таджикской поэтике. В первых главах, и особенно о Лахути (М. Занд), о Миршакаре (Р. Левковская), мы найдем аргументированный анализ поэтических произведений таджикской литературы. Но одновременно со всем этим, даже в первых, наиболее удачных главах общей части "Очерка", нельзя не заметить некоторого примитива в методах литературно-исторического, эстетического анализа. Факты литературного процесса рассматриваются авторами чаще всего как прямое отражение общественных явлений; образная природа литературы, отражение действительности через призму сознания художника не принимаются во внимание. Определение темы произведения, его жизненного материала ставится основной задачей анализа; анализ сводится к оценке; оценка же зависит от значимости темы и от того, что "перевешивает" в данном случае - достоинства или недостатки. При таком анализе невозможно представить себе ни облик писателя, ни характер и истинную ценность его произведения. Вот что мы читаем о поэме М. Турсун-заде "Сын Родины" (опускаю пересказ сюжетных моментов): "В поэме М. Турсун-заде "Сын Родины" важное место принадлежит теме дружбы братских народов Советского Союза... Морально-политическое единство советских народов, их дружба и советский патриотизм, как основы непобедимости социалистического государства, удачно показаны в произведении М. Турсун-заде. Центральные эпизоды поэмы... помогают поэту раскрыть ненависть советских людей к врагу и их непреклонную волю к победе... Поэма... сразу же завоевала любовь читателей, пробуждая в них новые силы для боевых и трудовых подвигов" (стр. 135). Эстетический анализ, основанный на понимании природы поэтического творчества, заменяется нередко перечислением того, что "отражается" в произведении, а что - нет: "...классовое пробуждение трудящихся, рост их политического сознания ярко отражены в романе Р. Джалила" ("Пулат и Гульру". - И. Л.; стр. 180). Это, бесспорно, немаловажный момент. Но хочется знать - и это одна из главных задач литературно-эстетического анализа, - как осмыслены писателем эти социально-общественные явления... Далее мы узнаем лишь, что Пулат воплотил "в себе важнейшие черты партийного деятеля"... "Семья стр. 201 -------------------------------------------------------------------------------- Пулата и Гульру олицетворяет в романе принципиально новые семейные отношения...", в Гульру "воплощены основные терты женщины нового типа..." (стр. 180, 181). Иногда, напротив, анализ становится очень подробным, превращается в добросовестное исследование, на первый взгляд - исчерпывающее. Но, методично перечисляя "достоинства" (действительные достоинства!), анализ так и не говорит о главном в произведении, о том подлинно новом, что вносит тот или иной художник в развитие литературы и общественного сознания (см. анализ первой части романа Ф. Ниязи "Верность" на стр. 164 - 167). Очень часто, стремясь к завершающей анализ оценке, в "арифметическом" уравновешивании "достоинств" и "недостатков", авторы "Очерка" предстают не исследователями, а судьями. Причем нередко судят они без учета исторической обстановки, без учета действительных явлений жизни и литературы - и, естественно, впадают в противоречия. На стр. 79, говоря о повести "Бухарские палачи", авторы восхищаются тем, как умело Айни развил одну из особенностей классической литературы, возводя монументальные здания своих повестей и романов из маленьких новелл... На странице же 61, стремясь во что бы то ни стало указать на недостатки, они не щадят первого реалистического произведения в истории тысячелетней таджикской литературы и превращают одну из особенностей таджикской прозы, в ее недостаток. Здесь отмечается, что композиция, основанная на цепи самостоятельных рассказов, заимствована писателем из старой таджикской прозы, будто бы эта композиция и определила собой основной недостаток повести. На стр. 194 и 197 читатель может узнать о Гаффаре Мирзо - одном из своеобразнейших таджикских поэтов: он "ищет самостоятельные творческие пути и разрабатывает свои собственные творческие принципы", "в выборе размеров и в отборе художественно-изобразительных средств стремится придать своим стихам известное своеобразие, оригинальность,. предпочитая исхоженным тропам самостоятельную творческую Дорогу...". Все это очень справедливо и точно. Но вот на следующей странице подводятся итоги развития таджикской советской поэзии за сорок лет. Читаем: "Некоторые молодые поэты, как Гаффар Мирзо в стихотворении "У каждого цветка - свой покупатель", изображают узкосубъективные переживания, все еще нетворчески используют формы, образы и выразительные средства классической поэзии" (стр. 198). Но ведь со времени написании этого стихотворения прошло почти десять лет! Г. Мирзо - "уже не "начинающий", и сегодня "несправедливо связывать его имя с "нетворческим использованием выразительных средств классической поэзии". Именно Г. Мирзо наиболее плодотворно в течение этих десяти лет работал в области стихотворной техники, и об этом сказано в "Очерке" на других страницах! "Недостатком прозы является то, что до сих пор в ней не отразились в достаточной мере прекрасные и величественные картины природы Таджикистана, обычаи и нравы таджикского народа. Если иногда описания их встречаются, то сделаны они бывают недостаточно художественно" (стр. 183). Опять-таки это "итоговое" утверждение несправедливо. Картины природы, обычаи и нравы народа мы стр. 202 -------------------------------------------------------------------------------- найдем в любом произведении таджикских прозаиков. В прозе Улугзода, Джалила, Икрами, Толиса (не говоря уже об Айни!) природа страны и обычаи народа предстают в достаточно убедительной художественной форме. Да и вообще - если проза "не отражает" ни природы своей страны, ни нравов своего народа, - то что же она "отражает"?! "Арифметический" метод в эстетическом анализе и итоговые оценки, которые из него складываются, мало способствуют воссозданию реального развития литературы: несмотря на чрезмерную "строгость" в подходе к материалу, часто течение литературного процесса предстает в "улучшенном" виде. Литературный процесс рассматривается как неуклонно восходящая прямая, а каждое произведение крупного художника - обязательно как "шаг вперед" в общем развитии литературы. Подобное отсутствие исторически объективного взгляда на течение литературного процесса особенно заметно в главах о Великой Отечественной войне (глава написана С. Табаровым, М. Шукуровым, Ш. Хусейн-заде и Л. Демидчик) и о послевоенном периоде (автор Р. Ходи-зода). Подводя итоги развития таджикской литературы за военный период, авторы пишут, что "она явилась новым, более высоким этапом в едином историко-литературном процессе и хорошей базой, подготовившей расцвет литературы в послевоенные годы" (курсив мой. - И. Л.; стр. 157). А ранее, по ходу анализа литературного процесса, читатель узнавал: "...в стихах таджикских поэтов, посвященных героям Великой Отечественной войны... не показывались индивидуальные черты героя, не раскрывались его душевные переживания", что "приводило к абстрактности, снижало силу эмоционального воздействия стиха" (стр. 128 - 129); нетворческое использование средств фольклора и уподобление героев войны Рустаму часто вело к тому, "что участник Отечественной войны отрывался от реальных условий современной войны, приобретал сказочные черты, и образ его оказывался совершенно искаженным" (стр. 131). Большинство очерков о войне носило описательный характер: "В них не дается обобщения реальных боевых эпизодов и героизма бойцов. Герои таких очерков мало чем отличаются друг от друга" (стр. 140). "Наряду с большими достоинствами (кстати, конкретно эти "достоинства" состояли, по "Очерку", из "темы патриотического движения советских людей в тылу" - стр. 142. - И. Л.), рассказы таджикских писателей, написанные в годы войны, обладали и рядом общих для них отрицательных черт: слабой отшлифованностью литературного стиля, часто недостаточной продуманностью композиции, рыхлостью сюжета. Все эти недостатки можно отметить и в отдельных рассказах Р. Джалила, и у Дж. Икрами, и у Ф. Ниязи" (стр. 143). С этими оценками нельзя не согласиться: таджикская проза военного времени (особняком стоят очерки С. Айни) страдала этими серьезными недостатками. Авторы "Очерка" по существу показывают это и вместе с тем делают вывод, что литература этого периода является для нас "новым, более высоким этапом". Непоследовательность рассуждений продиктована в данном случае только одним - привычкой представлять развитие литературного процесса по неизменно восходящей линии. Здесь я хочу привести несколько строк из "Очерка", где мимоходом проскользнула тема, которая могла стр. 203 -------------------------------------------------------------------------------- бы (должна была бы!) объяснить очень многие явления литературной жизни Таджикистана периода войны и первого послевоенного десятилетия: "Наложившая свой заметный отпечаток на творчество писателя теория "бесконфликтности" мешает ему глубоко проникать в сложные жизненные явления и создавать живые и яркие образы. Первые проявления этого серьезного недостатка встречались уже в некоторых довоенных (курсив мой. - И. Л.) произведениях Р. Джалила. В вышедшем в 1944 году сборнике "Рассказы военных лет" они заметно усиливаются, а в книге "Рассказы" (1954) перерастают уже в органический порок, обусловивший и поверхностное решение поднятых проблем, и бледность рисунка. Следует отметить, что недостаток этот в различной мере присущ послевоенным рассказам и многих других прозаиков" (стр. 172). Действительно, недостатки, сопровождающие теорию "бесконфликтности", проявились в таджикской литературе уже до войны. В 1938 году теории "бесконфликтности" еще не было, но уже была "практическая" обстановка культа личности. В этих условиях, которые отнюдь не способствовали творческим исканиям, смелости, дальнейшему движению литературы, сразу дало о себе знать отсутствие серьезных прозаических традиций. Сказалось также и влияние традиции одописательства, эпигонства, невнимания к действительной жизни - "мертвых" традиций таджикской классической литературы. Эти недостатки отразились и на прозе военных лет; ощутимо проявились они в драматургии. Подводя итоги развития послевоенной драматургии, авторы "Очерка" дают ей суровую, но справедливую оценку. Только вряд ли причины ее слабости в том, что писатели не хотят "изучать жизнь" или упрямо "игнорируют художественное мастерство". Едва ли можно согласиться и с тем, что во всем виновата комедия, которая "совершенно оттеснила серьезную драму". (Жанр комедии нисколько не мешал Гоголю и Грибоедову "широко представлять" современную им действительность!) Драматургия и бесконфликтность - вещи несовместимые, и авторы "Очерка" должны были бы не просто упомянуть теорию "бесконфликтности", но глубже проанализировать вред, который она принесла литературе, во весь голос сказать о последствиях культа личности в движении литературы. И это многое бы объяснило. "Очерк" доводит анализ литературного процесса лишь до начала 50-х годов. И это не только хронологическое отставание - не рассмотрен новый период таджикской литературы, связанный с новым этапом нашей общественной жизни после съезда КПСС. Во вступительной части, правда, есть фраза об "успехах, достигнутых за последние годы" (стр. 11). Однако в "Очерке" нет анализа этих успехов. Нет анализа последних, наиболее существенных произведений таджикской литературы: повести Дж. Икрами "Паутина" (1959), романа Р. Джалила "Шураб" (1958), нет ни слова о молодом поэте, лирике и публицисте Мумине Каноате, не рассмотрено творчество талантливого прозаика П. Толиса... Из всего сказанного явствует, что далеко не все выводы и обобщения "Очерка истории таджикской советской литературы" научно достоверны. Это связано с устаревшими методами литературоведческого анализа, неизжитыми, правда, не только таджикскими литературоведами. Но пока- стр. 204 -------------------------------------------------------------------------------- зать некоторые ошибочные позиции "Очерка" необходимо уже потому, что в течение ближайших лет предполагается его второе издание, и отмеченные недостатки необходимо будет устранить. стр. 205