В журнале "История СССР" (1961, NN 5 и 6) напечатана обширная статья академика Б. Рыбакова "Исторический" взгляд на русские былины". В статье этой предпринята попытка опровергнуть некоторые современные научные взгляды на историю русского эпоса и выдвинута новая концепция по этому вопросу1. Следует сказать, что отдельные идеи, конкретные соображения и методические посылки работы Б. Рыбакова восходят к так называемой исторической школе в русской фольклористике: подобно представителям этой школы, Б. Рыбаков убежден в том, что былины имеют в основе своего содержания конкретные события истории, зафиксированные летописью; что у былинных героев есть обязательные исторические прототипы, также запечатленные в летописи; что с течением времени реальное историческое содержание в былинах (и в образах былинных богатырей) подвергается изменениям под влиянием общих особенностей эпоса. Но, в отличие от исторической школы, Б. Рыбаков твердо стоит на позициях признания народного происхождения и народного характера героического эпоса, хотя для группы былин-новелл он признает возможность создания их в придворной среде. Что касается более непосредственных предшественников Б. Рыбакова, то можно сказать, что зерно его концепции составляют первые страницы книги Б. Грекова "Киевская Русь". Б. Греков полагал, что в былинах рассказана "самим народом" история Киевской Руси. Б. Рыбаков понял этот тезис буквально и подроб- -------------------------------------------------------------------------------- 1 Этой концепции посвящена статья В. Проппа "Об историзме русского эпоса" ("Русская литература", 1962, N 2). стр. 98 -------------------------------------------------------------------------------- ному его обоснованию посвятил свое исследование. Надо признать, что выводы автора, сосредоточенные в конце статьи и изложенные, правда, в тезисной форме, выглядят весьма внушительно. В его изображении былины вырастают в своей совокупности в огромную народную летопись, которая была создана в пределах X-XII веков и передала нам "отношение народных масс к важнейшим событиям в жизни Киевской Руси, ее героям и деятелям" (N 6, стр. 96). Б. Рыбаков хронологически приурочивает значительную часть былин и находит исторические прототипы для большого числа былинных Персонажей. Он приводит свой список исторических лиц, о которых идет речь в былинах, сообщая, что этот список почти вдвое шире "первичных расшифровок", которые до сих пор предлагались в науке. Действительно, наряду с традиционными соотнесениями, много раз фигурировавшими в прежних работах, - "такими, как Тугоркан, хан половецкий, и Змей Тугарин, Гаральд, норвежский король, и Соловей Будимирович, Добрыня, дядя князя Владимира, и богатырь Добрыня Никитич и другие, - Б. Рыбаков открывает и такие связи персонажей былинного эпоса с летописными героями, о которых его предшественники даже и не догадывались. Так, выясняется, например, что Идолище поганое, которого убивает Илья Муромец, это не кто иной, как половецкий посол Итларь, убитый в Переяславле в 1095 году, что богатырь "щап" Чурила Пленкович - это Кирилл-Всеволод Ольгович, князь Черниговский (начало XII века);, что предводитель татарских полчищ Кудреванко - это, оказывается, Шарукан, хан половецкий, осаждавший Киев в 1068 году, и т. п. От конкретных летописных соответствий Б. Рыбаков приходит к более широким и важным обобщениям - "к установлению внутренней периодизации эпоса" (N 6, стр. 88). Здесь нет возможности эту периодизацию излагать, можно лишь сказать, что почти все былины разнесены Б. Рыбаковым по соответствующим этапам летописной истории X-XII веков и соотнесены с какими-либо событиями. Автор отрицает возможность создания героических былин за пределами этой эпохи. С его точки зрения, "эпоха феодальной раздробленности была временем угасания былинного творчества" (N 6, стр. 95), а татарское нашествие "не могло быть и не было предметом героического воспевания" (там же); единственная былина о татарах - "Калин-царь" - датируется им 1239 годом. На протяжении всей работы Б. Рыбаков подчеркивает непосредственную историческую ценность содержания былин. По его словам, "былины X-XII вв. являются исключительно важным историческим источником... для изучения народных оценок тех или иных периодов, отдельных событий и лиц". Таковы основные положения статьи Б. Рыбакова, выраженные очень темпераментно, полемически заостренные против некоторых современных взглядов и - что особенно бросается в глаза - стр. 99 -------------------------------------------------------------------------------- получающие под пером ученого характер непререкаемых истину единственно Согласующихся с требованиями исторической науки. Такая убежденность, почти полное отсутствие оговорок, предполагающих возможные иные решения, и атакующий характер критики других мнений заставляют ожидать, что в основе статьи Б. Рыбакова лежит глубокое и скрупулезное исследование обширного конкретного материала. Методика такого исследования, приемы анализа, основные методические посылки, степень овладения материалом и прочее достаточно определенно выясняются при ознакомлении с включенными в статью этюдами об отдельных былинных сюжетах. В сущности, именно эти этюды составляют зерно всей работы Б. Рыбакова: ведь любая концепция, - тем более когда она заявлена не как вероятная гипотеза, а как единственно верная система взглядов, - проверяется не привлекательностью своего содержания, не стройностью изложения, не пафосом логических выкладок, а доказательностью аргументации. С этой точки зрения работа Б. Рыбакова и требует прежде всего внимательного рассмотрения. Б. Рыбаков отправляется в своей статье от некоторых посылок, которые и определяют его исследовательскую методику. Первой такой посылкой является убеждение, что былина представляет собою обязательно отклик на какое-либо конкретное событие. Иного характера историзма в эпосе ученый не допускает, а теории, которые отрицают такую конкретную связь былины с определенными историческими фактами, квалифицирует как безусловно антиисторические. Твердо уверовавший в то, что эпос отразил те же факты, что и летопись (только отразил их по-иному и выразил иное к ним отношение), Б. Рыбаков соответствующим образом строит анализ былинных сюжетов. В сущности, он идет не от всестороннего изучения былин к истории, а от истории, запечатленной в летописях, - к эпосу. Такой "исторический взгляд" на былины освобождает исследователя от многих задач их изучения; в изучении отдельных былин дело ограничивается установлением конкретно-исторической основы того или иного сюжета, выявлением прототипов былинных героев и уяснением общего исторического смысла произведения. С точки зрения историка такая работа, быть может, и достаточна. Однако, филолога, фольклориста она никак удовлетворить не может. Я уже не говорю о том, что представление о каждой былине как об отклике современников на происшедшие события, как на своеобразную устную летописную заметку не может являться простой посылкой исследования; оно само требует глубокого исследовательского обоснования. Другая посылка непосредственно связана с первой: в вопросе хронологии былин, то есть установления времени, к которому относится первичная основа песен, и времени позднейших наслоений Б. Рыбаков Предлагает руководствоваться "именами исторических лиц, отчасти географическими ориентирами, а также канвой стр. 100 -------------------------------------------------------------------------------- исторических событий" (N 5, стр. 154). Автор специально оговаривается, что главное значение для него имеют сопоставления, относящиеся к канве событий: "При составлении этого списка меньше всего приходилось опираться на простое созвучие имен; главным основанием может служить только совпадение исторической обстановки и конкретных неповторимых деталей в былине и в летописи" (N 6, стр. 88). Однако отправными ориентирами для исследователя служат все же имена. Не будь совпадения или сходства (подчас весьма зыбкого, а то и вовсе мнимого) в именах летописных и былинных, вряд ли исследователь догадался бы об идентичности "соответствующих летописных фактов и былинного повествования, К работе Б. Рыбакова вполне применимо следующее замечание А. Скафтымова по адресу В. Миллера: "Имена для него являются важнейшей опорой, главным якорем, которого он держится, от которого исходит и вокруг которого группирует дальнейшие соображения и догадки"1. Вообще, как станет ясно из дальнейшего, в своем анализе былин Б. Рыбаков не уберегся от тех методических просчетов, которые характеризуют труды представителей исторической школы. Разбор Б. Рыбаковым былины о Калине-царе и близких к ней может явиться очень подходящим образцом его работы над сюжетом, исследовательской интерпретации произведения, по-разному истолковывавшегося учеными. Анализ былины начинается с того, что Б. Рыбаков снимает в сохранившихся текстах позднейшие слои. К их числу он относит не только мотивы с Ермаком, но и мотивы с Батыгой. С точки зрения автора статьи, в былинах нет ничего, что напоминало бы разгром Руси в 1237 - 1240 годах (и это совершенно справедливо). Поскольку былины оканчиваются рассказами о победе русских под Киевом, они должны соответствовать и какому-то действительному факту. Этим фактом оказывается поход татарского войска под предводительством Менгу-хана и Кадан-хана на Киев в 1239 году, поход, окончившийся" благополучно для киевлян. Чрезвычайно характерен здесь первоначальный ход рассуждений исследователя. Он и мысли не допускает, что упоминание Киева здесь (как и в других случаях) может иметь не летописный, а эпически-художественный смысл; что песня могла либо припомнить былые победы, либо предсказать победы грядущие; для него не кажется сомнительным, что вся трагическая эпоха борьбы с татарами преломилась в эпосе лишь в песне о второстепенном и, несомненно, быстро забывшемся событии, пусть и благополучном для русских. Обратимся, однако, к дальнейшей аргументации исследователя. В былине Калин-царь "не осаждает Киев, а, явившись с большой -------------------------------------------------------------------------------- 1 А. П. Скафтымов, Поэтика и генезис былин, Москва - Саратов, 1924, стр. 11. стр. 101 -------------------------------------------------------------------------------- силой, останавливается в нескольких верстах от города и посылает в Киев посольство с ультиматумом... Киевляне не подчиняются ярлыку, а Калин-царь не может осуществить свою "угрозу, так как появившиеся богатыри догоняют (?! - Б. П.) его в степи". И далее: "Изложенная... схема взаимоотношений Киева с "собакой Калин-царем" находит удивительное соответствие с летописным рассказом о татарском походе 1239 г. ... И в летописи и в былине татары не доходят до Киева... и там и здесь татары любуются стольным городом... в обоих случаях глава татарского войска снаряжает посольство в Киев, и в обоих случаях ответ киевлян отрицателен... Все совпадает здесь, кроме имени хана..." (N 5, стр. 155 - 156). На наш взгляд, совпадений здесь гораздо меньше, чем это представляется автору статьи. Действительно, и в былинах и в летописи татары не осаждают сразу город, а окружают его в намерении решить его участь без битвы. В русском героическим эпосе - это постоянный и устойчивый мотив, который опирается, очевидно, не на один факт, а на систему впечатлений от тактики врагов. В летописи рассказывается, например, о том, как Батый, подойдя в 1237 году к Рязанской земле, прежде чем войти в ее пределы, потребовал через послов от рязанских князей десятины во всем. "И там и здесь татары любуются стольным городом..." В летописи об этом действительно упоминается, но ни в одном варианте былины о нашествии на Киев нет и намека на то, что враги, осадив город, любуются им. Подобный мотив для русского эпоса вовсе не характерен. Совершенно по-разному описывается в летописи и в былине история с послами. Менгу-хан "присла послы свои к Михаилу и ко гражаном, хотя и прельстити", то есть посольство имело целью обмануть киевлян, усыпить их бдительность, с тем чтобы легче было захватить город. Киевляне не поддались обману и убили послов. В былине посол являемся с требованием сдать город и выполнить при этом ряд унизительных для русских- людей требований. Никакого отрицательного ответа посол не получает. Обычно, по совету Ильи Муромца, князь Владимир одаривает его, посылает через него либо сам везет Калину-царю подарки и просит предоставить ему отсрочку. Отсрочка мотивируется необходимостью подготовить город к сдаче, на самом деле Илья Муромец добивается ее, чтобы выяснить силы врага и подготовить его разгром. Если уж искать к этим былинным эпизодам летописные параллели, то ближе всего-рассказ о походе Батыя на Рязань в 1237 году. Рязанские князья, получив от хана требования, послали к нему с подарками князя Федора Юрьевича, а сами стали срочно, собирать силы для защиты города. В былине о Василии Игнатьевиче татарский посол является обычно с требованием к киевлянам выставить поединщика, что уж и вовсе не совпадает с летописным рассказом. стр. 102 -------------------------------------------------------------------------------- Б. Рыбакову, однако, обнаруженных им соответствий вполне достаточно для заключения об отражении в былине события 1239 года. Правда, некоторое затруднение возникает с именами: "и одно из имен, закрепленных в былине, не зафиксировано в летописи. Но и это затруднение оказывается легко устранимым: "...форма "Калин-царь" значительно ближе к Кадан-хану (?! - Б. П.), чем к Менгу-хану. Летописец правильно обозначил главного полководца, а автор былины почему-то предпочел другого хана. Кадан-хан, сын Угедея... был уже хорошо известен русским... Быть может, отсюда и повел свое начало образ былинного предводителя татар "собаки Калина-царя" (N 5, стр. 156). Парадоксальность такого сопоставления очевидна. Пользуясь подобными случаями "близости форм", можно в конечном счете любое былинное имя соединить с желаемым летописным прототипом. Былина о Калине-царе, по Б. Рыбакову, представляет сравнительно поздний, слой эпического сюжета о спасении Киева от нашествия. Исследователь обнаруживает и более древний слой - так сказать, первичную основу былины. Аргументация здесь разворачивается в обратном порядке - сначала анализируются имена, затем - канва событий. Ориентиром для приурочения являются имена Кудревана, Скурлы и их младших родственников. В этих именах отразилась - хотя и с некоторыми нарушениями - генеалогия половецких ханов: имена младших ханов, якобы наиболее хорошо сохранившиеся в былинах (Кончак - Коншик, Отрак - Артак), позволяют Б. Рыбакову разъяснить также, кто такие Кудреванко и Скурла. В летописях Кончак - внук Шарукана, а Отрак - его сын. В былинах Коншик - зять Кудреванко (или Скурлы), Артак - его сын. Отсюда вывод: "...былины сохранили правильное соотношение младшего и старшего поколений ханов, и поэтому в былинном Кудреване - Турканине мы должны видеть летописного Щарукана" (N 5, стр. 158). Не будем подвергать критике ход рассуждений автора, оставим на долю лингвистов вопрос о закономерности сопоставления такого рода созвучий имен и обратимся к фактам. В вариантах былины о татарском нашествии татарский царь выступает в окружении военачальников - младших родичей. Обычно это сын и зять, хотя это и не обязательно. Не всегда они названы по именам, но все же такие случаи часты. Имена эти варьируются с лёгкостью, необычайной даже для эпоса: видно, что певцы совершенно не дорожат здесь какой-то устойчивой и постоянной формой. Имена зятя и сына свободно меняются местами; можно заметить, что они подбираются по признаку некоторого созвучия. Приведу варианты имен сына и зятя к избранной Б. Рыбаковым форме "Коньшик": Коньшак, Коныцик, Коршак, Киршак, Киршик, Кыршак, Киршалк, Куршик, Курмышек, Коршун, Куршун, Курыжан, Миршик, Миршак, Лоншек и т. п. Охотники до установления прототипов могут найти здесь немало материала для самых различных сопоставлений. Но вопрос стр. 103 -------------------------------------------------------------------------------- о том, какие из этих форм исконны, а какие принадлежат позднейшим изменениям, какие из них историчны, а в каких история искажена, - если даже такой вопрос может быть Поставлен, - должен решаться не на основе обнаружения поверхностных звуковых сближений, а путем строгого анализа - и не только исторического, но и лингвистического. Что касается формы "Артак", то она попалась мне едва ли не один раз, а в параллель к ней можно было бы привести формы "Сартак", "Артус", вряд ли восходящие к имени "Отрак". Между прочим, другие ученые связывают их с именем сына Батыя-Сартака. Поскольку Б. Рыбаков не доказал, что сын и зять былинного Кудреванки - это исторические Кончак и Отрак, остается недоказанным и то, что Кудреванко и Шарукан - одно лицо. Между прочим, еще А. Скафтымов подмечал в методике представителей исторической школы одну особенность: для них важно было найти искомое имя хотя бы в одном тексте и даже в песне другого содержания, чтобы вырастали соответствующие доказательства. "Искомое имя" Шарукана Б. Рыбаков обнаруживает за пределами цикла былин о татарском нашествии, имеется в виду былина о Шарквеликане. Она известна всего в двух текстах, причем представляет собою позднейшее образование. По мнению такого авторитетного исследователя, как А. Астахова, тексты эти "бесспорно принадлежат уже XIX в." и "основаны на каком-то устном или книжном источнике"1. На сходство имен былинного Шарка и Шарукана обратил внимание еще П. Бессонов, который, как известно, не отличался особой тщательностью сопоставлений и предварил многие домыслы исторической школы. Форма "Шарк" произвела магическое впечатление на Б. Рыбакова, не принявшего во внимание характеристику текстов в целом, сделанную А. Астаховой. Далее Б. Рыбаков подробно излагает летописные свидетельства о событиях 1068 года в Киеве. По его словам, "былинный цикл содержит все без исключения летописные эпизоды" (N 5, стр. 159). В летописи рассказ о приходе половцев под Киев сопровождается размышлениями летописца о божьем гневе, о наказании свыше за грехи, обличениями по адресу современников. Хотя данное место и содержит отдельные конкретные подробности, в целом оно традиционно для древней русской летописи. Мысли о том, что нашествие совершается "по грехом нашим", что вражеским нападениям предшествуют грозные знамения в природе, встречаются и в связи с сообщениями о нашествиях татар. Уже походному этому сопоставление известного эпизода о плачущей богородице из былины "Василий Игнатьевич и Батыга" с летописным рассказом именно 1068 года является недостаточным. Эпизод этот должен быть сопоставлен со средневековыми представлениями в целом. -------------------------------------------------------------------------------- 1 А. М. Астахова, Русский былинный эпос на Севере, Петрозаводск, 1948, стр. 137, 138. стр. 104 -------------------------------------------------------------------------------- К тому же сравнение показывает, что здесь особого совпадения нет: летописец в своих религиозных рассуждениях пытается объяснить нашествие половцев и причины бедствий, свалившихся "а Русь; в былине эпизод с богородицей заключает в себе народное предзнаменование, беды для Киева - и только. Что эта беда идет от половцев - из текста никак не явствует. Все тексты сходятся в том, что предсказывается беда от татар. "Приближение половецких орд, шедших от моря и заполниdших все степи, в былинах о Кудреване передано поэтическим запевом о гнедых турах, встревоженно бегущих из степей, от самого синего моря к Киеву" (стр. 160). Но, во-первых, запев о гнедых турах ни в одном известном варианте не может быть истолкован как поэтическая параллель к картине нашествия и не заключает никаких намеков на возможность его истолкования в плане воинской символики. Во-вторых, если половецкие орды в истории шли на Киев с моря, то маршрут гнедых туров в былинном запеве никак не совпадает с этими историческими путями. Туры выбегают обычно "из-под той березы Кудреватыя", "с-под того креста Леванидова", проходят "поле Сорочинское", "поле Куликово", прибегают к морю и здесь на Буяне-острове встречаются с "матушкой-турицей". Они рассказывают ей, что бежали они "из Шахова, из Ляхова", пробегали мимо Киева и видели плачущую девицу с открытой книгой. Что это за Шахов и Ляхов - единого мнения нет. Но ни одно из существующих объяснений не сходится с концепцией Б. Рыбакова о половецком маршруте туров. Один из комментаторов, например, представлял себе путь их так: из Чехии в Подолию и Киев через Большой Житный остров на среднем Дунае у Братиславы, а затем - к морю. Б. Рыбаков полагает, что былины отразили и подробности самого похода Шарукана: описание его несметных сил, начало похода, его неудачный для половцев финал и пленение самого Шарукана. Что касается былинного описания движения войск и их несметного числа, то описание это - если отвлечься от элементов художественного гиперболизма - ближе всего стоит к летописным повествованиям о татарском нашествии. Особенно выразительно в смысле сходства вошедшее во "все хрестоматии сопоставление рассказа летописца о приближении татар к Киеву в 1240 году с былинными картинами появления татарских полчищ. Хотя здесь сходство касается даже отдельных художественных деталей, вряд ли на этом основании можно делать выводы о прямой зависимости описаний. Воинские картины в эпосе сложились как художественное обобщение народных впечатлений не от одного - пусть значительного - события, а от борьбы с иноземными врагами-кочевниками, длившейся несколько столетий. Стремление Б. Рыбакова установить сходство с летописным рассказом 1068 года не только в общем плане, но и в отдельный подробностях не получает фактического подтверждения. Он пола- стр. 105 -------------------------------------------------------------------------------- гает, например, что "конец похода, завершившийся пленением Шарукана, отражен в ряде былин" (стр. 160). Отводя как методически ненадежное сопоставление с текстом о Шарквеликане, обратим внимание на утверждение автора статьи, будто "Калина-царя тоже захватывают в плен". В массе вариантов судьба Калина-царя (либо его двойников - Батыги, Кудреванка и проч.) описывается по-разному. В большей части вариантов (около сорока) богатырь убивает татарского царя на поле битвы; в другой части текстов (свыше двадцати пяти) царь бежит, спасаясь от богатырей и зарекаясь когда-нибудь еще являться на русскую землю. И, по "моим подсчетам, лишь в четырех из более чем ста текстов речь может идти о плене, да и то в трех случаях - очень относительно: в одном Илья Муромец, захватив Калина-царя, тут же его убивает, в другом - сразу же отпускает, получив от него обещание платить русскому князю дань. Третий случай касается текста, который цитирует Б. Рыбаков в подтверждение своих слов о пленении Калина: ...Добились до собаки царя Калина, И захватил Илья Муромец собаку царя Калина (стр. 160). В варианте далее (это продолжение в цитате опущено) говорится, что Илья Муромец стал бить его плетью: "...Поезжай в свою сторонушку и рассказывай, Как угощали тебя в стольнем Киеве". И поехал со стыдом в свою сторону. Таким образом, предположение Б. Рыбакова, будто плен Шарукана отразился в былинах и что, "может быть, благодаря былинам" этот плен был общеизвестным фактом спустя сто двадцать лет после самого события, в известных нам текстах подтверждения не получает. Простой просмотр их показывает, что мотив взятия в плен татарского царя для былин не характерен. В летописном рассказе о событиях 1068 года киевляне собирают вече и посылают к князю представителей с просьбой вооружить их для обороны от половцев. Князь их не слушает. Б. Рыбаков пишет: "Описанное летописью отсутствие у разбитого киевского войска оружия и коней составляет один из важных элементов былин о Василии и Кудреване" (стр. 160). Здесь имеется в виду довольно известный былинный эпизод: Василия Игнатьевича, который в ряде версий выступает спасителем Киева, князь находит в кабаке; чтобы собраться с силами, он опохмеляется за княжеский счет. В некоторых вариантах говорится, что богатырь все пропил и заложил в кабаке свою одежду, снаряжение коня и оружие. В таких случаях Василий обычно просит князя выкупить для него заложенное, что князь и исполняет. Кстати, соответствующий текст одного варианта Б. Рыбаков цитирует неточно: князь сам никогда в амбар за богатырскими вещами не идет, а посылает кого-нибудь. Весь этот эпизод очень ярок и окрашен большой долей юмора. При всем том считать его "одним из важных элементов" былины стр. 106 -------------------------------------------------------------------------------- вряд ли справедливо: в большей части известных вариантов он отсутствует. Но самое главное - где же здесь реальная связь с летописным рассказом о конфликте горожан и князя, исполненном большого политического драматизма? В летописи киевляне просят князя вооружить их, но он отказывается и тем самым ставит под угрозу безопасность города. В былине богатырь-пьяница просит вернуть ему пропитое оружие и куражится при этом, а князь, все терпя, охотно исполняет его просьбу. Тема отсутствия оружия у богатыря (а она встречается в другой разработке также и в ряде других сюжетов) не имеет ни малейшего отношения к киевским событиям 1068 года и должна рассматриваться в связи с художественным содержанием соответствующих былин. Наконец, последний существенный момент в анализе былин о татарском нашествии Б. Рыбаковым - это попытка обнаружить в них отголоски восстания киевлян 1068 года и возведения на киевский стол князя Всеслава Полоцкого. Следы этого события автор находит в эпизоде заточения Ильи Муромца в погреб, явившегося частью конфликта богатыря с князем. По мнению Б. Рыбакова, эпизод, в котором после освобождения Ильи из погреба киевляне приходят на княжий двор и богатырь осыпает князя упреками, "прямо переносит к событиям 15 сентября", когда горожане предъявили требование Изяславу. "Необходимость снабдить героя конем и оружием, освобождение героя (всегда против воли княжеской) из погреба, дерзкие речи на княжьем дворе - все это очень напоминает летописный рассказ о сентябрьских событиях 1068 г. в Киеве" (стр. 161). Заключительная часть этих событий - поставление Всеслава - обнаруживается в былине о Волхе Всеславиче. Все эти соображения строятся на чрезвычайно вольном обращении с былинными текстами - без учёта особенностей вариантов, путем больших натяжек. Вот только одна из них. Б. Рыбаков полагает, что исконным героем былины являлся Всеслав Полоцкий, "но при дальнейшем развитии эпоса редкое и малоупотребительное имя Всеслава могло замениться в одних случаях более знакомым именем Василия, а в других забытого князя мог заместить главный и синтетический герой русского эпоса - Илья Муромец" (стр. 161 - 162). Подобные предположения трудно опровергать. Можно, однако, без труда опровергнуть попытки Б. Рыбакова найти в былинах остатки связей Ильи или Василия с Всеславом. Они выражаются якобы в том, что у Ильи и Василия "проступают неожиданные, не связанные с общей обрисовкой этих героев черты князя-чародея и оборотня, каким считали Всеслава Полоцкого". Какие же это черты, отложившиеся, "вероятно, не без воздействия образа Всеслава"? Автор приводит два примера, которыми и исчерпывает аргументацию. Один из них связан с Василием: получив коня и оружие, он выезжает из Киева, как замечает Б. Рыбаков, "не просто, а по-волшебному"; он скачет "через стену городовую". Но в былинах скакать через стену городовую вовсе не означает обнаруживать волшебные свойства. Кто только не пользуется стр. 107 -------------------------------------------------------------------------------- таким приемом в эпосе! Иногда форма "через стену городовую" означает, что герой спешит и ему недосуг ехать воротами, иногда она подчеркивает особую лихость героя, его желание покрасоваться. "Через стену городовую" в тех же былинах о татарском нашествии велит въехать в Киев своему послу татарский царь, чтобы подчеркнуть тем самым пренебрежительное отношение татар к городу и проявить дерзость. Разумеется, ни о каком чародействе здесь нет и речи. Второй пример относится к Илье Муромцу. В одном (единственном) варианте он, освобожденный из погреба, "заревел по-звериному, засвистел по-соловьиному". Слова эти никак не свидетельствуют о желании Певца представить своего героя волшебником или оборотнем. Из всего контекста былины явствует, что певец хотел передать гнев и злость вышедшего из погреба богатыря и растерянность князя и княгини, столкнувшихся с проявлением богатырского гнева. Для этого он прибегнул к своеобразной цитате из былины "Илья и Соловей-разбойник": после того как Илья заревел по-звериному и засвистел по-соловьиному, князь и, княгиня упали "во резвы нош... ко тому же старому казаку", стали просить у него прощения и молить, чтобы он забыл обиду ради русской земли. Как известно, Соловей-разбойник в былинах даром оборотничества не обладает и никакого отношения к героям типа Волха не имеет. На этом, собственно, можно закончить разбор этюда Б. Рыбакова, посвященного былинам о татарском нашествии, или, как называет их сам исследователь, былинам о Шарукане и о киевском восстании 1068 года. Мы проследили за всей аргументацией автора, относящейся к этой группе былин. Обращение к текстам - не выборочное и случайное, а учитывающее всю совокупность вариантов - не подтверждает, в сущности, на одного сопоставления былины с летописью, относятся ли эти сопоставления к именам, к топонимике или к историческому содержанию. Логичность и связность доказательств оказывается мнимой. И здесь приходится снова вспомнить А. Скафтымова, писавшего по поводу многочисленных аналогичных реконструкций, производившихся учеными исторической школы: "В конце концов исследования оказываются построенными на "обманчивой индукции", ибо в данном случае одно предположение цепляется за другое, одна догадка за другую, и не один раз, а в продолжение всего хода исследования надо допускать справедливость догадок: "кажущаяся связь (это приводятся слова А. Кирпичникова. - Б. П.) увлекает, но только до тех пор, пока мы читаем статью; излагая ее, всякий заметит множество прорех и маловероятных соображений". Вот уже поистине, как вода в бредне: тянешь - полно, вытащишь - ничего нет"1.. Методика конкретных сопоставлений у Б. Рыбакова оказывается весьма уязвимой. Выводы основываются на внешнем и поверх- -------------------------------------------------------------------------------- 1 А. П. Скафтымов, Поэтика и генезис былин, стр. 33. стр. 108 -------------------------------------------------------------------------------- ностном сходстве; при этом не принимается во внимание вся совокупность былинных вариантов, из них извлекается далеко не всегда то, что наиболее типично, а часто - то, что говорит о каком-то сходстве, даже если это мотивы и имена более или менее случайные, поздние, не очень характерные для данного сюжета, и такая интерпретация имен и географических названий не подкрепляется данными лингвистики, она исходит из чисто внешних представлений о "похожести" форм былинных и летописных. Былинные сюжеты как целое, со своей внутренней логикой художественного развития, с отношениями действующих лиц, со множеством подробностей "не летописного" порядка Б. Рыбакова занимают мало. В былинах его интересует, так сказать, летописная их сторона, но и здесь он берет для исследования не все, что важно и значимо, а то, что поддерживает его концепцию, и обходит те эпизоды и мотивы, которые в предлагаемую трактовку сюжета не укладываются и ей противоречат. Так, в былине "Василий Игнатьевич и Батыта" действительно важным, во всех отношениях является не случай с отсутствием оружия у пропившегося богатыря, а эпизод, в котором богатырь, вопреки настроению князя и именитых горожан, вступает в борьбу с татарами и выстрелом с городской стены убивает сына или зятя царя. В вариантах он убивает либо Коншика, либо Артака, то есть, по догадкам Б. Рыбакова, Кончака или Отрака. Почему же этот эпизод не побудил исследователя к соответствующим летописным разысканиям? Не потому ли, что такие разыскания могли бы внести в концепцию исследователя, некоторый разлад? Ведь ученые уже давно нашли параллели к былине о Василии Игнатьевиче в литературных источниках конца XIV века. Если учесть, что эпизод с выступлением Василия против татар - в былине центральный, что именно он определяет весь ход эпического повествования и характер историзма былины, то станет ясно: невнимание к этому эпизоду, в сущности, лишает выводы исследователя относительно этого сюжета какого-либо значения, даже если бы они имели под собою больше фактических оснований. Другой очень важный эпизод в той же былине - история мнимого предательства Василия Игнатьевича - также не может быть обойден в исследовании, но и о нем ничего в статье не говорится, хотя и для этого эпизода любитель летописных сопоставлений легко нашел бы параллели (нисколько не менее убедительнее тех, которые предложены в разбираемой статье) в литературных источниках, но только не XI, а XIV-XV веков. Остается неизвестным и отношение Б. Рыбакова к таким былинным эпизодам, как поездка Владимира с подарками к татарскому царю и пребывание Ильи Муромца в татарском плену. Те, кто убежден в летописной природе историзма былин, обязаны такие эпизоды проверять конкретно-историческим материалом: кстати сказать, и здесь данные для сопоставлений нашлись бы, только опять-таки в связи с историей не XI, а середины ХШ века. стр. 109 -------------------------------------------------------------------------------- Подбор фактов и их трактовка в статье Б. Рыбакова полностью подчинены "киевской теории" происхождения русского героического эпоса. Похоже, что автор ревниво оберегает свою теорию от таких фактов, которые могли бы нарушить впечатление о ее цельности и безусловной верности. Отмеченные особенности анализа былинного материала характерны и для других, посвященных отдельным сюжетам этюдов, которые Б. Рыбаков предлагает рассматривать как примеры, "дающие в известной мере представление о методах работы и способах хронологизации" (N 5, стр. 146). Так, основываясь на весьма проблематичном совпадении одних и отдаленном звуковом сходстве других имен и географических наименований, Б. Рыбаков находит свое историческое приурочение для былины о Вольте и Микуле. "Разбор былинной географии (городов и природы) и имени одного из героев привел нас в Древлянскую землю во время короткого княжения здесь молодого Олега Святославича (970 - 977)" (N 5, стр. 148). Весь остальной разбор строится по уже знакомой нам схеме "обманчивой индукции". Так, упоминаемый в одном варианте Сантал (то есть, конечно, Салтан, имя, не раз упоминаемое в былинах) возводится к Свенелду, могущественному варягу; "мосточки калиновые", которые подломились под "силушкой Никулушкиной", сопоставляются с мостом, который, согласно историческим сведениям, подломился под князем Олегом... При этом оставляется в стороне все богатое и конкретное содержание былины о богатыре-пахаре, столкнувшемся с князем и показавшем свое полное над ним превосходство. Увлекаясь историческими реконструкциями, не имеющими прямого отношения к реальному содержанию былин, и хронологическими приурочениями, Б. Рыбаков мало внимания обращает на собственно историко-фольклорную проблематику. Между тем совершенно очевидно, что не может существовать какого-то особого "исторического взгляда" на эпос, не связанного органически с "филологическим взглядом", поскольку эпос - это явление искусства, высокого и сложного, обладающее своей спецификой, своими художественными истоками и своим отношением к истории и шире - к действительности. Так же как нельзя в наше время изучать, скажем, летописи с их чисто "литературной стороны", не принимая во внимание всей совокупности данных об их "исторической стороне" и не соединяя методики литературоведческого исследования с методикой исследования исторического, - в еще большей, степени невозможно ограничиваться применением к былинам "исторического взгляда", оставляя в стороне взгляд на былины как на исторически сложившийся и развивавшийся вид народного искусства. Как-то даже неловко повторять подобные истины, настолько они могут считаться общепризнанными для литературоведа, для фольклориста. В работе Б. Рыбакова вполне определенно сформулировано стр. 110 -------------------------------------------------------------------------------- его понимание историзма русского эпоса. На основании этого своего понимания он полностью отвергает взгляды на эпос В. Проппа, развернутые в книге "Русский героический эпос". Эта книга оценивается им как вредная, отбрасывающая науку назад, а система представлений, в них выраженная, квалифицируется как антиисторическая. Я не считаю нужным вставать здесь на защиту книги В. Проппа. Скажу только, что она принадлежит к числу наиболее значительных работ современной фольклористики, в которой развернута цельная и широкая концепция историзма русского эпоса. То понимание историзма былин, которое разделяет и стремится обосновать Б. Рыбаков, обедняет русский эпос, придает ему несвойственную историческую и художественную узость. При таком понимании поневоле приходится признать, что эпос был историчен только в период его продуктивного развития, - то есть в X-XII веках, а затем этот историзм был разрушен. В самом деле, если принять, например, ту трактовку былин о татарском нашествии, какую им, дает Б. Рыбаков, то получится, что уже в XIII веке певцы исказили их содержание: вместо Шарукана появился какой-то Кудреванко; князь-бунтарь, ставленник киевских низов Всеслав Полоцкий превратился в кабацкого богатыря Ваську-пьяницу; рассказ о народном восстании в Киеве преобразился в эпизод освобождения князем - Владимиром из погреба Ильи Муромца и т. д. Оказывается, позднейший эпос не сохранил нам исторически точным почти ни одного имени или географического названия, трансформировал канву событий и переосмыслил характер конфликтов, так что - не будь в нашем распоряжении летописных Данных - никогда бы нам не разгадать тех загадок, которые задало народное творчество после 1239 года - последнего года, давшего реальные отражения в былинах. Зачем был нужен такой историзм народу? Какие реальные (или даже искаженные, но близкие к реальности) сведения и представления об истории Руси X-XII веков мог получить народ по песням, которые и для историков-то составляют своеобразный (и по-разному решаемый) ребус? Проблема отношения народа к эпосу получает свое разъяснение, если рассматривать эпос не как летопись (некогда точную, а затем исказившуюся до неузнаваемости), а как своеобразную песенную, поэтическую историю, в которой получали выражение вековые исторические коллизии и исторические идеалы народа и в которой находили художественную переплавку и конкретные исторические впечатления современников и потомков. г. Ленинград стр. 111