Любая творческая деятельность требует длительной подготовки, особенно работа писателя. Старые выдумки о так называемом "божественном вдохновении" могут успокаивать только лентяев и людей бездарных. Настоящий труженик в обла- -------------------------------------------------------------------------------- Статья взята из сборника "О мастерстве писателя" ("За майсторството на писателя", София, 1961). Публикуется с сокращениями. На русский язык переведен роман К. Калчева "Семья ткачей" (Изд. иностранной литературы, М. 1959). стр. 174 -------------------------------------------------------------------------------- сти литературы - велик он или мал, - если он серьезно и ответственно относится к своей творческой работе, знает, сколько нужно бессонных ночей, чтобы написать рассказ или поэму, повесть или роман. Не отрицая вдохновения как необходимого душевного предрасположения, которое возникает во время работы и создает чрезвычайно важную и нужную творческую атмосферу, мы считаем труд решающим фактором сложного творческого процесса. Труд, если можно так сказать, есть главная составная часть таланта. Умение организовывать, направлять и использовать для творчества способности своего ума и сердца само по себе - дарование, без которого и талантливый человек не сумел бы сделать ничего серьезного, ничего большого. Предварительная работа, которая предшествует написанию самого произведения, в большинстве случаев долга, сложна и трудна. Прежде всего писатель должен покинуть свой кабинет, отправиться к людям, войти в их будни, ступить на землю. Об этом много говорили - и в прошлом и теперь, - и говорили правильно, напоминая старую, известную, но очень важную, я бы сказал, решающую для каждого творца истину: жизнь народа - вот вечный источник нашего творчества. И те из нас, кому творчество дорого, кто хочет сделать для своего народа что-то хорошее и полезное, должны глубоко проникнуться этой элементарной истиной. Все мы, как бы ни была скромна наша творческая практика, можем без труда вспомнить ряд важных моментов нашей писательской работы, которые возникли благодаря животворному соприкосновению с народом, благодаря участию в великих буднях трудового народа. Когда, более пятнадцати - двадцати лет назад, я начал писать роман "Живые помнят", я вдруг почувствовал острую необходимость живой, непосредственной связи с людьми моего родного села. В уме и сердце моем накопилось много случаев и ощущений детских и юношеских лет, но на первой же странице я начал беспомощно озираться вокруг, не зная, как начать, как войти в ту сельскую атмосферу, которая должна была стать прочной основой моего произведения. Помнится, в одном из многочисленных вариантов я начинал роман сценой, в которой описывалось, как крестьяне из соседнего села приезжают на санях в наше село на отчетное собрание потребительской кооперации. Сани спускаются с высокого холма, сворачивают к сельской корчме... От лошадиных спин поднимается пар, с морд падают клочья белой пены... Крестьяне, закутанные в бурки, по одному слезают с саней, ругают суровую зиму и спешат в корчму, чтобы согреться до собрания стопкой-другой... В корчме шумно, дымно, весело... Как видите, подходящая для описания картина, могло бы получиться прекрасно. Но я писал, рвал и в отчаянии бросал исписанные листы. И как я ни старался, эта интересная, живописная массовая сцена мне не удавалась. Наконец, после долгих мучений, я решил поехать в свое стр. 175 -------------------------------------------------------------------------------- село, пожить там, поговорить с людьми, поработать вместе с ними. И я поехал. Увидел снова наш старый, полуразвалившийся дом, деревянные ступеньки, по которым я поднялся в сени; вошел в комнату, где я провел свои детские годы, высунулся в окошко и почувствовал, как виноградные листья коснулись моего лица. Да, ничего не изменилось, даже воздух, исполненный благоухания айвы и винограда, подвешенных к потолку, был тот же... Пришли мои сестры, брат, с веселым шумом прибежали их дети... И вдруг чуть ли не все село набилось в мою маленькую комнату... Начались разговоры, зазвучала певучая сельская речь, которой я давно не слышал. И на сердце у меня стало радостно. Я был дома, среди своих. Я твердо ступил на надежную почву. Может быть, вы подумаете, что сразу после этого я сел и стал вдохновенно писать? Нет, в ту минуту я и не думал о моих неудачных попытках, которые довели было меня до отчаяния. Я радовался жизни - обыкновенной, простой деревенской жизни... Потом я пошел бродить по селу, встретился со старыми знакомыми, зашел и в пресловутую корчму, ставшую моим литературным кошмаром... Я пошел в поле, взялся за соху, прикрикнул на волов и двинулся по борозде, с которой сыпались на мои царвули комья земли... Снова меня охватило ощущение простой и в то же время такой великой жизни народа. Я долго прожил в селе. Пахал, копал, жал. Ходил на посиделки и на "хоро", вместе с другими участвовал в бурных собраниях потребительской кооперации, бунтовал народ, спорил с тогдашним старостой и кулаками... Одним словом, жил, как все люди. Разумеется, я не забывал, что начал когда-то писать роман, но воспоминание об этом только мучило и тяготило меня, как рана, которую я смутно ощущал где-то в тайных глубинах сердца... Но как продолжать роман? Или, вернее, как его начать, чтобы он зазвучал верно и убедительно, как звучала вокруг меня сама жизнь? Я не знал, я этого не мог. И я не спешил. Может быть, когда-нибудь мне это удастся? Так прошло несколько лет. И когда однажды я снова сел за недописанные листы и попытался продолжать, я вдруг вспомнил о нашем старом деревенском доме, где я родился и вырос, о дубовых балках, к которым были подвешены кисти винограда и айва, о виноградных листьях, заглядывавших в окошко. Я решил писать обыкновенно и просто, как говорили моя мать, сестры и их многочисленные домочадцы, - и почувствовал, что мне становится легче. Может быть, я сделал не бог весть что - судить будут читатели, - но я чувствовал, что говорю правду, что я выбрался из литературного сочинительства... Пока я писал роман, я все время возвращался к этому воспоминанию, к этой знакомой и близкой сельской атмосфере и чувствовал, что этот источник непрестанно дает мне силы, как вода дает силы деревцу, и оно растет все выше и выше. стр. 176 -------------------------------------------------------------------------------- * * * Образы людей - это, на мой взгляд, самая трудная задача писателя, особенно прозаика, если он хочет оставить прочный след в душе и сознании читателя. Одна "атмосфера" может в лучшем случае дать настроение, но это все-таки только полдела. Открытие и воплощение человеческого характера предполагает долгую и сложную работу, причем решающую роль тут играет, разумеется, так называемый "жизненный опыт". Я нарочно подчеркнул: открытие и воплощение человеческого характера, потому что это два отдельных момента одного и того же творческого процесса. Прежде чем думать о воплощении того или иного типа, надо его открыть, но чего стоит твое открытие, если ты не сумеешь после этого мастерски обработать глину, изваять желанный образ? Найти среди миллионов людей, ежедневным трудом творящих историю своей страны, "типический характер в типических обстоятельствах"- вот великая и трудная задача, которая стоит перед каждым писателем и которую нельзя выполнить, не зная жизни. Чем больше человеческих характеров и человеческих судеб ты знаешь, тем точнее и вернее ты отразишь характер и судьбу миллионов людей в лице одного только человека, талантливо открытого, найденного и художественно воссозданного... Мы все живем в обществе. И в зависимости от того, насколько мы активны, настолько расширяется или сужается круг наших наблюдений... За годы моей жизни я имел возможность встретиться со многими людьми, принадлежащими к различным социальным категориям общества. Родился я в селе, рос на полях и в лесах моего полугорного края, где амбары выметали уже к апрелю. До июля, когда снимали первый сноп ячменя, мы ели крапиву и хлеб из толченых кукурузных кочерыжек. Я говорю об этом не ради сентиментального эффекта, нет! Скорее я хочу указать те причины, которые заставили меня быть более чувствительным к окружающей действительности, чем я был бы в другой, более благополучной обстановке. Нищета делала нас наблюдательными и дерзкими мечтателями. С детских лет я мечтал стать писателем. Иногда я даже жалею о том, что в моем сердце так рано засело это тяжкое, непреодолимое стремление. Почему жалею? Потому что с тех пор каждое ощущение я всегда связывал с каким-нибудь будущим произведением, которое навязчиво и упорно вертелось в моем сознании и терзало сердце. Я никогда не испытывал до дна радость ради самой радости; я никогда не плакал горько и безутешно, как плачут все, не подумав при этом: как бы это выглядело, если это описать? Вольно или невольно в мою жизнь прокрадывался непрошеный наблюдатель, который грубо вмешивался в мои переживания. И его дерзость росла вместе со мной. Скоро я понял, что окончательно погиб для "чистой" жизни, для "чистых" ощущений. стр. 177 -------------------------------------------------------------------------------- Я должен был не только жить, но и наблюдать свою жизнь. Так постепенно и безвозвратно я вступил в писательский мир. Где бы я ни был в годы моей сознательной жизни - в софийской центральной тюрьме, куда я попал в студенческие годы за конспиративную деятельность, в солдатских казармах в Тырнове или на софийских улицах, по которым я бродил в поисках работы, - всюду я всматривался в людей с одной-единственной целью: описать их, рассказать о них. Но, увы, как я ни старался, это мне не удавалось! Чего недоставало мне, чтобы разобраться в этом кишевшем вокруг меня человеческом муравейнике, переполненном темами, характерами и судьбами? Недоставало прежде всего опыта, то есть достаточно полного арсенала наблюдений. Недоставало, во-вторых, ясного мировоззрения, то есть жизненной философии, которая помогала бы мне правильно ориентироваться в мире, и, в-третьих, недоставало метода, то есть умения наиболее правильно организовать и воплотить в художественные образы окружающую меня действительность. Я постепенно открывал для себя значение этих трех важных факторов и соответственно старался ими овладеть на протяжении всей моей скромной творческой практики. Жизненный опыт, коммунистическое мировоззрение и метод социалистического реализма - вот тот таинственный ключ, которым можно отпереть и открыть ковчег искусства, ковчег с жемчугом и драгоценными каменьями... Но, дорогие друзья, нередко получается так, что мы всю жизнь вертим в руках этот ключ, а ковчег так и стоит закрытый! Если опыт, "мировоззрение и метод не слились с душой вашего таланта, если они не помножены на постоянство и трудолюбие, - сердце искусства никогда не откроется вам!.. Но допустим, все это у вас есть. Допустим, вы очень талантливы... Что получится из всего этого вашего вооружения, если вы спрячетесь в своем кабинете и будете глухи и слепы к тревогам и заботам ваших современников? Если, например, вы знать не хотите, что недалеко от вас строится металлургический завод, что в соседней квартире, совсем рядом с вами, живет ткачиха, которая заочно учится на инженера, хотя на ее плечах лежит забота о многочисленном семействе... А вот там, в окне напротив, свет гаснет не раньше часа, двух. Кто там живет? Инструктор райкома партии или инженер? Ты не знаешь. Ты даже морщишься, когда тебя зовут на квартальное собрание организации Отечественного фронта - пустая, мол, потеря времени... А там говорят о чистоте в твоем квартале, о порядке в том магазине, где ты часто покупаешь продукты... В сущности, знаешь ли ты, сколько стоит масло? Какая цена на сахар?.. Слышал ли ты, что уже поступили в продажу болгарские мотоциклы, болгарские радиоприемники, которые имеют успех и на международном рынке? Знаешь ли ты об этом? Или, может быть, тебя это не интересует? Часто мы, литераторы, когда с нами заговаривают о лозунгах, о политике, об общественной жизни, встаем на дыбы и скептиче- стр. 178 -------------------------------------------------------------------------------- ски щуримся: "Оставьте это публицистам! Мы творим вечное искусство! Не заставляйте нас терять время на общественную работу!.." Таковы обычно возражения, за которыми кроются и высокомерие и невежество. А ведь не надо забывать, что столпы нашей литературы - начиная с Ботева и кончая Вапцаровым - все до одного участвовали в общественной и политической жизни народа... Что Вазов трепетал, как струна, откликаясь на радости и трагедии своей родины... Что Алеко Константинов погиб от грязной пули бай Ганю именно потому, что активно участвовал в политической жизни... Что Смирненский не мыслил себя без клубов и грандиозных рабочих митингов нашей партии, что он превращал ее боевые лозунги в прекрасные стихи - бессмертные, неугасающие солнца нашей поэзии... И только ли у нас писатели активно и непосредственно участвовали в жизни народа? Подумайте, сколько драгоценного времени, с точки зрения филистерской критики, терял Лев Николаевич Толстой, когда собирал крестьян Ясной Поляны и учил их читать и писать... А сколько он написал статей вроде "Не могу молчать!". Разве это не общественная, не политическая деятельность? И помешала ли она ему написать "Войну и мир", "Анну Каренину", "Воскресение"? Живая и постоянная связь писателя с народом - это тот постоянный ток, который возбуждает творческое сознание и никогда не позволяет угаснуть огню вдохновения. И самое важное - ты припадаешь к источнику тем и героев! А это - решающее для тебя, для твоего творчества. Я невольно вспоминаю 1951 год. Роман "Живые помнят" был уже закончен и печатался. После многолетней упорной работы я наконец чувствовал себя свободным. Вот теперь, думал я, смогу пошататься, где захочу, понаслаждаться своей свободой. Но не успел последний лист выйти из машины, как у меня уже заныло сердце. Что делать дальше? О чем писать? Все говорят, что тем много, а взгляд ни на чем не останавливается. И вдруг в нашей политической и общественной жизни произошло событие, которое взволновало всю страну, всех честных людей, кому было дорого дело социалистического переустройства Болгарии, - было опубликовано постановление ЦК Болгарской коммунистической партии об извращениях политики партии и правительства в Кульском крае при создании трудо-кооперативных земледельческих хозяйств. В связи с этим постановлением был поднят на ноги почти весь аппарат агитпропа во Врачанском крае. В помощь агитаторам были посланы люди из Софии. В их число попал и я. Передо мной была поставлена не писательская, а общественная задача, которую надо было выполнить. И я с готовностью взялся за ее выполнение. Я поехал в город Кулу... Я ездил из села в село и, как всегда, свою общественную деятельность связывал с литературными планами. Но чем глубже я вникал в события, чем больше разговаривал с людьми, тем более трудной и неразрешимой казалась мне моя писательская задача. Смотришь на людей - мрачные, серди- стр. 179 -------------------------------------------------------------------------------- тые, недоверчивые, а за их тревожными взглядами никак не удается почувствовать их душу, открыть их характер, уловить то неповторимое, что мы, литераторы, называем индивидуальностью. День и ночь, наряду с агитаторскими заботами, меня не оставляла мысль о том, как начать, на что опереться, за какой человеческий материал ухватиться? Где тот первый человек, та первая и неповторимая индивидуальность, на которую я могу опереться и сделать ее "остовом" моей литературной постройки, моего будущего произведения? И вот как произошло это открытие. Однажды вечером, очень поздно, мы приехали в село Б. Был май, темно. Идем в сельсовет, стучим в одну дверь, в другую - никого. Естественно, кто будет сидеть здесь так поздно и нас дожидаться? Все ушли спать - целый день работали, трудились. Им не до гостей, тем более не до агитаторов. И вдруг со стороны улицы энергичный голос: "Эй, вы из ЦК? Мы здесь!.." Замолчал и опять: "Я им говорю, что вы из ЦК, а они не верят, что вы из ЦК!" И так, непрерывно, кстати и некстати повторяя "ЦК, ЦК", говоривший - мы его еще не видели - подошел к нам и протянул руку, чтобы поздороваться... Тогда я увидел его сапоги - они сверкали холодным блеском в темноте майской ночи, и словно не их владелец, а сапоги говорили: "Я по машине понял, что вы из ЦК". Ничего не попишешь - солдатская дисциплина. Стою на посту... Начеку, всегда начеку, с тех пор как черная рука классового врага посягнула на нашу социалистическую собственность!.. Я все село мобилизовал!.. Военное положение... Добро пожаловать в мою канцелярию... Я председатель сельсовета!.. Между нами говоря, на мои плечи легла тяжелая задача, но я справлюсь! Вы должны заверить ЦК, что я справлюсь! Эй, Марин, зажги лампу! Куда ты провалился? Такой растяпа этот мой рассыльный, целыми днями храпит и все никак не выспится!.. Я его два раза под стражу сажал, а он так ничего в толк и не возьмет..." Так говорил этот человек, а я, еще не увидев его лица, видел уже его образ... И должен вам сказать, сердце у меня трепетало от творческого волнения. Не отрывая взгляда от его блестящих сапог, я непрерывно повторял себе: "Он! Наконец-то я его открыл! Наконец-то я его нашел! Он!" И это радостное волнение не оставляло меня до конца моего пребывания в Кульском крае. Я больше не видел этого человека, но он подействовал на меня как какой-то вызов, как особое какое-то вливание, которое вызвало у меня неожиданную творческую реакцию, и я увидел своего будущего героя Цено Райкина. Должен признаться (не знаю, читали ли вы мой роман "На границе" и прочтете ли вы его, не знаю, как бы вы его оценили, но это другой вопрос), что в тот момент, в ту майскую ночь, когда я напал на эту необыкновенную литературную находку, и родилось, в сущности, мое произведение. Цено Райкин стал основной опорой моего романа, вокруг которой выросла остальная часть здания. Во взаимоотношениях с главным героем определились ха- стр. 180 -------------------------------------------------------------------------------- рактеры остальных героев; определена была композиция романа; в большой степени определился и язык... Примерно с тем же явлением я столкнулся, когда ездил в Габрово собирать материал для романа "Семья ткачей". Поблизости от этого города я родился. И быт, и нравы, и говор людей мне там близки. И люди знакомы, и солнце словно бы теплее греет. Зажил я там, старательно, с блокнотом в руках "изучал жизнь". Каждый вечер делал записи в дневнике. Это, конечно, неплохо, но дневник - это одно, записи в блокноте - другое, а роман, населенный живыми людьми, организованный стройной композицией, - уже третье, - то, чего очень нелегко добиться! Я бродил по городу, обошел все фабрики и предприятия, познакомился с рабочими и работницами, ходил на их вечеринки, заглядывал в дома, подружился с некоторыми из них... Сколько историй - семейных, любовных, веселых, грустных! Сколько человеческих судеб! Но мысли мои о будущем романе продолжали иметь тот же вид, какой имел хаос до сотворения мира. Какая мука! Это, быть может, самый трудный, самый безнадежный и самый страшный момент в творческой деятельности писателя. Навести порядок в хаосе! Ведь и библейский бог, наверное, немало попотел, когда творил вселенную, хоть у него в руках и был волшебный жезл... Однажды под вечер я сидел в библиотеке завода имени Басила Коларова и разговаривал с председательницей заводской молодежной организации. Мы говорили о работе молодежи, об ее культурных интересах, о быте, о любви. Разговор шел официально, гладко. И вдруг в эту официальную, благополучную атмосферу вторглось нечто неожиданное - дверь открылась, и в комнату, точно маленький надушенный смерч, ворвалась высокая, стройная, красивая девушка, с прямыми, падающими на плечи каштановыми волосами, с подведенными бровями и накрашенными губами, на высоких каблучках, которые элегантно процокали по комнате. Красивая девушка! Она подбежала к самому носу председательницы, бесцеремонно, ничуть не стесняясь меня, приподняла платье, стянула с ног шелковые чулки, свернула их в комок и бросила на стол: "На, не нужны мне ваши чулки, я и босиком пойду в кино!.. Тоже, испугали!.. Больно мне нужны ваши чулки!.. Я себе и получше куплю!.." Потом пошла к двери, соблазнительно покачиваясь, перешагнула порог, закрыла за собой дверь... "Что это за особа?" - "Ох, не говори. Типчик! Вчера украла эти чулки у подруги... Мы ее уличили, - "е созналась, а теперь вот возвращает... Да еще гордится чем-то, будто не она, а мы у нее украли..." Так, дорогие друзья, я встретился и познакомился с моей героиней Гитой Коевской из романа "Семья ткачей". Как я потом нашел других героев и написал книгу - это предмет особого разговора. Но важно то, что Гита, эта незнакомая девушка, и вызвала появление всех остальных героев, помогла мне разобраться в стр. 181 -------------------------------------------------------------------------------- сложном материале, которым я был завален. Но и тут, как и в случае с романом "На границе", я не мог бы добавить к образу незнакомой девушки ни одной черточки, если б у меня к тому времени не было уже наблюдений над другими людьми с подобными характерами, если бы я не накопил много впечатлений, дремавших до Поры до времени в моем сознании. Очевидно, приходит какой-то миг, вспыхивает искра, и воспоминания, впечатления, полученные даже случайно - на улице, в поезде, на собрании, -загораются все сразу со страшной силой и озаряют образ. Как я уже говорил, воплощение человеческих характеров - самое важное в прозе. Все остальное - атмосфера, композиция, язык - подчинено этой основной и центральной эстетической проблеме, или, точнее, все остальное входит в нее как ее компоненты, способствующие ее более полному и правильному решению. Для создания необходимой, атмосферы, верных и правдивых человеческих характеров, стройной композиции, для того, чтобы писать ярко, эмоционально, - для всего этого необходимо одно (не единственное), но самое важное условие - постоянная живая связь с народом и временем, в котором ты живешь и творишь. Это сознавали все - и малые и великие, - все те, кто смотрел на искусство не как на забаву, а как на могучее средство перевоспитания миллионных масс. Вот что писал Лев Николаевич в своем дневнике от 1853 года: "Шиллер совершенно справедливо находил, что никакой гений не может развиться в одиночестве, что внешние возбуждения - хорошая книга, разговор - подвигают больше в размышлении, чем годы уединенного труда. Мысль должна рождаться в обществе, а обработка и выражение ее происходить в уединении". стр. 182