Новое исследование о романе Салтыкова-Щедрина открываешь с некоторой опаской. Ведь именно о "Господах Головлевых" сказано довольно много и в специальных статьях, и в общих трудах, посвященных творчеству Щедрина; было написано немало интересных работ, верно и глубоко раскрывающих идейный смысл романа, его образы, особенности его психологического анализа и черты стиля. Не явится ли очередная монография сводом уже известного? Такая опасность, казалось, усугублялась и непосредственно учебным, как бы прикладным назначением книги, рассчитанной на преподавателей и студентов гуманитарных вузов, преподавателей средней школы. Учебные задачи, однако, не помешали К. Григорьяну найти оригинальный научный угол зрения на произведение, который и определил в конечном счете значимость его работы. Главная цель, стоящая перед исследователем, - уяснить черты "жанровой природы и стилевой системы романа, которые выделяют его в ряду других произведений Салтыкова" и в то же время "сближают с традициями русской реалистической прозы", с эстетическими нормами и принципами русского реалистического романа второй половины XIX века. В соответствии с этим внимание автора сосредоточено на анализе жанра "Головлевых", отдельные гла- -------------------------------------------------------------------------------- К. Н. Григорьян, Роман М. Е. Салтыкова-Щедрина "Господа Головлевы", Изд. АН СССР, М. - Л. 1962, 116 стр. стр. 217 -------------------------------------------------------------------------------- вы посвящены психологизму, портрету и пейзажу в романе. Проблематика исследования обусловила необходимость обращаться ко всему наследию Щедрина, с одной стороны, и Тургенева, Гончарова, Толстого, Достоевского - с другой. Эти широкие сопоставления привели автора к интересным наблюдениям и позволили сделать новые выводы. Так, прослеживая жанровые искания сатирика в 60 - 70-е годы, К. Григорьяи не просто определяет основную их тенденцию - движение К большим эпическим формам повествования, - тенденцию, которая была отмечена уже рядом щедриноведов. Он не ограничивается и выделением, вслед за своими предшественниками (например, А. Бушминым), основных узловых вех этого движения: от очерка - к очерковому циклу, и далее - к сатирическому роману-обозрению. Исследователь утверждает весьма плодотворную, на наш взгляд, мысль о жанровом многообразии монументальных сатирических полотен Щедрина, большей частью несводимых к жанру романа. Эта мысль, хотя и выраженная очень бегло и недостаточно четко, полемически направлена против наметившейся в работах последних лет тенденции все крупные произведения Щедрина зачислять по штату романов. К. Григорьян резонно замечает: "Если "Дневник провинциала в Петербурге" и "Убежище Монрепо" - романы, то на каком основании выпадают из рамок этого жанра такие монолитные циклы, как "Помпадуры и помпадурши", "В среде умеренности и аккуратности", "Мелочи жизни"? Очевидно, не следует слишком расширительно и вольно толковать границы жанра". Правда, автору можно было бы возразить, что структурная цельность в таком сатирическом обозрении, как "Дневник провинциала в Петербурге", где мы имеем дело с единым героем-рассказчиком, значительно ощутимее, чем, например, в "Помпадурах". Однако и в них именно, художественная, а не только проблемная "монолитность" действительно несомненна. Но важнее всего другое: эстетическая цельность этих обозрений, принципы отражения жизни в них все-таки иные, чем в романе, вся художественная структура которого подчинена раскрытию эволюции характера героя во взаимодействии со средой. В центре обозрений Щедрина не судьба героя, а непосредственно сатирическая типизация разных социально-политических пластов русской жизни. Сатирик сам подчеркивал в "Господах ташкентцах", что пишет "не роман", а "картину нравов". Можно только пожалеть, что тема монографии не позволила автору разработать вопрос о щедринских сатирических жанрах во всем его объеме, проследить в творчестве писателя переходные формы от сатирического обозрения к сатирической эпопее, какой является, на наш взгляд, "Современная идиллия". Но, во всяком случае, вполне убедительна мысль исследователя, что общественно-психологический роман "Господа Головлевы" и такие монументальные сатирические произведения, как "История одного города" или "Современная идиллия", - жанровые полюса творчества Щедрина. Во второй главе подробно рассматривается многообразие деталей и приемов, композиционных средств, использованных Щедриным для психологической характеристики Иудушки. Трагический финал романа анализируется в свете основной нравственной проблемы, стоявшей перед писателем, - всестороннего художе- стр. 218 -------------------------------------------------------------------------------- ственного исследования психологии лицемерия. Прослежены "этапы психологической эволюции" героя к полному маразму - и в то же время появление на этих поворотных пунктах (по мере приближения развязки) "проблесков человеческих эмоций", "тоски" одиночества, "внутренней сумятицы" и т. д. Совокупность психологических мотивировок для "пробуждения одичалой совести" Иудушки усиливает художественную убедительность гениального по силе социального разоблачения финала "Головлевых". Очень верно и глубоко наблюдение исследователя, что мотив нравственного возмездия, расплаты, который с силой неожиданного эстетического катарсиса поражает нас в развязке романа, по существу проходит через все произведение, являясь завершающим штрихом в судьбе и Степки-балбеса, и Арины Петровны, и Анниньки. Много места уделено наблюдениям над речью героя, служившей ему ширмой, орудием обмана. Автор полемизирует в этой связи с Е. Покусаевым, считающим пустословие одной из определяющих черт характера Иудушки. По мысли К. Григорьева, это не самодовлеющее и всеопределяющее свойство, а лишь один из признаков основных качеств Иудушки - лицемерия и двоедушия. В этом К. Григорьян прав, однако повод для полемики, по нашему мнению, недостаточен: тонкий анализ пустословия Иудушки и художественных средств его обнажения, проведенный в работах Е. Покусаева, не претендует на исчерпывающую характеристику Головлева и таким образом не ограничивает исследователей в выявлении все новых психологических глубин типа. Касаясь портретной характеристики в "Господах Головлевых", К. Григорьян утверждает, что Щедрин "редко прибегает к деталям внешности", в частности "нигде не дает описание внешности Иудушки". Но этот вывод противоречит его же наблюдениям над тем, как каждый новый эпизод романа оттеняет новые черты в мрачной фигуре героя: он "извивается" у постели умирающего брата, "любезно хихикает" у постели умирающей матери, "масляными глазами" смотрит на Анниньку, "погано распустив при этом губы", и т. д. Характеристика внешности Иудушки в своей необычайной экспрессивности составляет одну из важных сторон художественной структуры образа. Своеобразие его портрета - в преимущественном внимании автора к жесту, движениям, выражению глаз, мимике. И рассчитаны подобные описания скорее на непосредственно эмоциональное и интеллектуальное, чем на зрительное, восприятие. К. Григорьян убедительно показывает, что пейзаж в романе находится "в общем ряду становления национального пейзажа в русской художественной литературе". Его сближает с пейзажем Тургенева лиризм, созвучность душевному состоянию героев, с пейзажем Толстого - объективность описания и глубина психологизма. По общему суровому, скорбному колориту и эмоциональной напряженности он близок к пейзажу Достоевского и по социальному звучанию - к некрасовскому. Итак, основной вопрос, занимавший автора исследования, решается в книге обстоятельно и интересно. Однако, сосредоточив внимание на отличиях художественной структуры "Господ Головлевых" от образного строя других произведений сатирика и на близости ее к эстетике русского классического романа, автор оставил стр. 219 -------------------------------------------------------------------------------- в тени черты коренного единства во всей стилевой системе щедринского творчества. Между тем постановка вопроса о закономерности появления у Щедрина во второй половине 70-х годов такого произведения, как "Господа Головлевы", о месте его художественных открытий в общей эволюции творческой манеры писателя, на наш взгляд, значительно повысила бы теоретическую ценность его содержательной работы, стр. 220