(Анкета журнала "Лондон мэгезин"*) Несколько лет назад английский журнал "Отор" ("Автор") провел на своих страницах дискуссию о поэзии. Один за другим поднимались на журнальную трибуну поэты, критики, книгоиздатели, изливая свою скорбь по поводу состояния поэзии в Англии, где "сотни поэтов вопиют в пустыне", где тиражи поэтических сборников исчисляются немногими сотнями экземпляров и издание стихов "превратилось в унылое занятие". Много грустных и горьких слов было сказано о безучастности читателей, о материальных бедах поэтов, которым, мол, нужен "коллективный патрон"; слышались и, по правде говоря, довольно неубедительные рассуждения о том, что поэзии - "воплощению внутреннего царства" - от века враждебен "мир материализма". Но дальше иеремиад дело не шло. Почти никто из участников дискуссии не отважился коснуться основного вопроса: в чем же причина трудностей, переживаемых английской поэзией, которая в конце концов не столь уж бедна талантами, в чем причина "безучастного отношения" к ней читателей. Но вот прошло три года, и к вопросу о поэзии вернулся другой английский литературный журнал, также отнюдь не склонный к прогрессивному освещению проблем современности, - "Лондон мэгезин". Он провел среди большой группы поэтов разных поколений анкету и обнародовал полученные ответы вместе со стихами и портретами многих участников опроса. В анкете множество пунктов - о достоинствах и недостатках формы короткого лирического стихотворения, о преимуществах "поэтического языка перед разговорным" и о многом другом. Не будем ворошить груду ответов на эти вопросы, содержащих порой любопытные частные замечания. Нас, естественно, привлекли к себе прежде всего ответы на тот вопрос, который не затронул "Отор" и который "Лондон мэгезин" - надо отдать ему должное - поставил в своей анкете первым. "Считаете ли вы, - спрашивала редакция, - что поэзия оказалась бы более действенной, вызвала бы более глубокий интерес у читателей, если бы занима- -------------------------------------------------------------------------------- * "London magazine", February 1962. стр. 159 -------------------------------------------------------------------------------- лась вопросами нашего времени; влияют ли ваши политические и религиозные взгляды на ваше творчество?" Итак, перед нами хотя и не новый, но все более волнующий писателей вопрос об их месте в жизни общества, об их отношении к проблемам современности, о принятии на себя обязательств перед эпохой и своей совестью. Недаром слово engagement (одинаково обозначающее и на английском и на французском языках понятие духовной "завербованности" писателя, его ответственность перед временем, перед читателями, перед самим собой) все чаще звучит в последнее время на разных писательских форумах и встречах. И то, что редакция "Лондон мэгезин" должна была начать свой разговор о поэзии именно этим вопросом, а не жалобами на отсутствие в наши дни меценатов, - это тоже своего рода знамение времени. Игнорировать современность все труднее хотя бы уже потому, что многие поэты глубоко встревожены, причем иные из них не скрывают своей растерянности и пессимизма. "Переживаемый нами период... ставит перед нами проблемы, которые могут быть решены только чудом", - пишет один из участников анкеты. "Положение вещей в мире ужасно", - вторит другой. "Но в конце концов все это газетные, а не личные проблемы, - и поэзии нет до них дела", - неожиданно заявляет третий и находит немало единомышленников. Говорить о них и спорить с ними - довольно нелегкое и неблагодарное занятие, поскольку они, эти поборники "чистой" и противники "газетной" (по их выражению) поэзии, не утруждают себя аргументацией, а попросту кратко и категорично заявляют, что ничего "политического" не приемлют. "Тут стою я и не могу иначе", - как бы повторяют они слова Мартина Лютера, демонстрируя непоколебимость своей позиции. Столь ярый ревнитель "чистой поэзии", составитель известных своей реакционной направленностью поэтических сборников Р. Конкуэст попросту утверждает, что поэзии не следует откликаться на такие проблемы, как проблема атомной бомбы. Не менее безапелляционно заявляет Лоренс Даррел" (известный, впрочем, не столько как поэт, сколько как автор серии "модных романов"), что "поэзия рассматривает проблемы лишь в психологическом плане, а не в политическом, этическом или моральном". Так же лаконичен и Роберт Грэйвс: "У меня нет никаких убеждений". Что ж, на нет и суда нет. Думается, что в этом случае все более или менее ясно, как ясно с давних пор и то, что в подобных заверениях об "отсутствии какой-либо политики" есть своя политика. Такого рода высказывания встречались часто; они далеко не новость. Новое в том, что, как показала анкета, теперь не так уж редко встречаются в Англии поэты, которых не страшит "современность" и "злободневность" поэзии; они считают, что убеждения поэта, его взгляды на мир не могут не влиять на его творчество. В таком духе высказались Лори Ли, Чарльз Косли, Эдвин Брок и некоторые другие (мы уж не говорим о таких поэтах, убежденных сторонниках поэзии идей, как Хью Мак Диармид или Кристофер Лоуг, почему-то не привлеченных к участию в анкете). Эти тенденции в современной английской поэзии, безусловно, заслуживают внимания. Но вот о чем хотелось бы сказать подробней - это о настроениях, видимо, немалой части поэтов, да и не только поэтов, настроениях, наиболее ярко выразившихся в ответах поэтессы Сильвии Плэйт. Думается, что тут мы имеем дело с каким-то странным, хотя и распространенным заблуждением, тем бо- стр. 160 -------------------------------------------------------------------------------- лее досадным, что оно, как нам представляется, сковывает и обедняет творчество интересных и одаренных поэтов. Они сами воздвигают на своем пути искусственные преграды или, приняв за опасного врага ветряную мельницу, по примеру рыцаря печального образа, вступают в ожесточенную, но не приносящую лавров схватку. - В словах Сильвии Плэйт чувствуется настоящая взволнованность. Видимо, она много думала о времени и о себе и честно пытается определить свою линию поведения как поэта и человека. Она признает, что ее глубоко тревожат "генетические последствия выпадения радиоактивных осадков". Она с беспокойством пишет о зловещей роли США в подготовке новой войны, ссылаясь при этом на прочитанную ею в американском журнале "Нейшн" статью "Джаггернаут - государство войны", говорящую об "устрашающем, безумном, могущественном союзе крупного капитала и военных кругов в Америке". "Влияет ли это на стихи, которые я пишу? Да, но косвенно". И поэтесса откровенно говорит, что писать об этом она не хочет, ибо, по ее мнению, "великая польза поэзии в наслаждении, которое она приносит, а не в ее влиянии как средства политической или религиозной пропаганды". И хотя сама поэтесса "не спит по ночам, когда в ее воображении встают видения Апокалипсиса", навеянные мыслями о возможной войне, она в своих стихах пишет о другом. "Мои стихи не о Хиросиме, но о ребенке, растущем во тьме. Не об ужасе массового уничтожения, а о скорбной луне, освещающей тисовое дерево на кладбище. Не о заветах замученных алжирцев, а о ночных мыслях усталого хирурга". Сама поэтесса не испытывает полного удовлетворения от своих стихов. "В известном смысле это отклонение от прямого направления, хотя я не думаю, что это бегство. Для меня подлинные вопросы нашего времени - это вопросы, всегда волновавшие людей: боль и радость любви, созидание во всех его формах - дети, хлеб, рисунки, здания и сохранение жизни всех людей и повсюду... И я не думаю, что "заголовочная поэзия" заинтересует людей больше, чем сами газетные заголовки". Не может не озадачить искусственный водораздел, проводимый в ответе Сильвии Плэйт, между "человеческими" мыслями, лишающими ее сна, и ее стихами, между ее "гражданским делом" и поэтическим словом. Ведь "поэтическое", отделенное от "человеческого", противопоставленное ему, обречено превратиться в абстракцию, бессильную родить отклик в душе читателя. Недоразумение, как кажется, состоит в том, что поэтесса боится громких слов, риторики, выспренности, переходящей в банальность, а иных средств поэтического выражения своего отношения к действительности она не видит. Сколь все же упрощенно это представление о "гражданской" поэзии как о примитивном зарифмованном отклике "на злобу дня". Весь опыт мировой, в том числе и английской, поэзии противоречит такой трактовке, обличает ее неубедительность. О чем бы ни писал настоящий поэт, он не может витать в надзвездных сферах - вдали от грешной земли, с ее горестями и тревогами, надеждами и борьбой, - иначе какой же он поэт? Да и сами примеры, приводимые поэтессой, восстают против ее "тезиса". Разве "ночные мысли усталого хирурга" так уж далеки от того, что происходит в мире? И когда поэтесса пишет о тисовом дереве на кладбище, разве не могут напо- стр. 161 -------------------------------------------------------------------------------- минать ее стихи о людях, умерщвленных фашистами в годы войны. Разве есть кем-то предусмотренное деление "поэтических тем" на подлежащие прямому или косвенному отражению? Может быть, иным современным законодателям Ars poetica и кажется, что такая шкала существует, а другие попросту изобретают ее в виде очередного жупела, чтобы увести поэзию подальше от живой жизни и не допустить ее "осквернения" соприкосновением с мучительными и сложными вопросами нашего времени. Но что касается Сильвии Плэйт, то искренний и откровенный тон ее размышлений заставляет предположить, что она действительно пока еще не решила для себя вопроса о поэзии и жизни и будет Продолжать свои поиски. Сейчас речь идет не просто об отражении современности, а об отношении к ней. Вот стихи некоторых участников анкеты, помещенные в "Лондон мэгезин". Нельзя сказать, что они лишены примет современности. В одном из них поэт говорит о "медленном умирании жизни в фабричных городках", в другом - повествует о молодом американце, который никогда не читал книг, - "он служил в кабачке, где менял декорации после номеров "стриптиза", и в третьем стихотворении даже древний, но вечно юный Купидон уподоблен шерифу, "сковывающему влюбленных цепями". Но эти стихи о современности холодны и бесстрастны, - вы не чувствуете отношения автора, его позиции, для выражения которой, разумеется, менее всего пригодны риторические декларации. И на фоне этих поэтических опусов по-особому воспринимается небольшое стихотворение Вернона Уоткинса, проникнутое серьезными размышлениями о времени, - воспоминаниями о днях, "когда нас преобразила смерть других, о весне, когда мы узнали наших братьев и умирали во имя истины, ради которой стоит жить". Именно в этом, в выражении своей писательской позиции, - самое трудное. И - самое нужное. Закрывая номер журнала, посвященного спорам об английской поэзии, хочется вспомнить слова одного из участников анкеты Чарльза Кости, дающие, пожалуй, самый верный ответ на поставленные вопросы: "Что нужно поэту, кроме таланта? Как и всем художникам - мужество". стр. 162