В философии языка В. Гумбольдта в ее применении А. Потебней к изучению литературного стиля многое трезво, точно и предметно. Некоторые мысли прямо соприкасаются с суждениями Маркса и Энгельса о языке как реальном сознании. Критически исследованные, очищенные от примесей кантианского субъективного идеализма, эти мысли могут быть очень ценными для развития нашей науки, особенно для верного и философски глубокого понимания стиля. К сожалению, наследие Гумбольдта - Потебни было некоторое время заслонено взглядами К. Фосслера, который немало воспринял из суждений великого немецкого филолога, но смешал в одно нерасчленимое целое эстетику, литературоведение, лингвистику. Фосслер ошибочно распространил на лингвистику те эстетические принципы, которые свойственны искусству, и скомпрометировал ряд существенных и важных понятий. Двойное освобождение Гумбольдта и Потебни от их собственных заблуждений и от фосслеровских и других импрессионистически-идеалистических наслоений в лингвистике и в то же время смелое развитие и расширение некоторых выдвинутых ими учений и понятий может стать делом весьма плодотворным. Утверждения, что язык должен рассматриваться в его живом действии, чтобы возможным стало исследование его истинной природы, что в нем нет ничего статического, все динамично1, что язык - это творческий орган, рождающий мысль (Die Sprache -------------------------------------------------------------------------------- 1 См. Wilhelm von Humboldts Werke. Herausgegeben von A. Leitzmann, B. VI, Erste Halfte, Berlin, 1907, S. 146. стр. 79 -------------------------------------------------------------------------------- ist das bildende Organ des Gedanken)1, что он обнаруживается только в обществе и человек сам себя понимает только тогда, когда убеждается в том, что другие могут его понять2, -всё это философские мотивы весьма плодотворные, требующие, однако, конкретизации, уточнения и дальнейшего развития. Гумбольдту очень свойственно искание связей, взаимоотношений, порой, может быть, и неожиданных и даже неоправданных. Так, в статье "О взаимоотношении начертания букв и языка" он отстаивает мысль, что все здесь взаимообусловлено: "Изменение в начертании знаков ведет к изменениям в языке; и подобно тому, что пишут так же, как говорят, оказывается, что так говорят, потому что так пишут"3. Оставляя в стороне вопрос о связях такого рода, нельзя не воспринять сочувственно самый принцип искания взаимной обусловленности явлений. Потебня, исходя из принципов, провозглашенных Гумбольдтом, исследует филологически, в ряде случаев литературоведчески конкретные явления речи, приходит к установлению положений, всегда основанных на фактах народного творчества и поэзии, на текстах русских, украинских и немецких. Лингвист и литературовед, Потебня ясно обозначает границу языковедческого и литературоведческого подходов к языку. Это видно по самим названиям его трудов: он противопоставляет такие книги, как "Из записок по русской грамматике" и "Из записок по теории словесности". И по методологии и по предмету это совсем разные книги. Отстаивая сближение истории литературы с историей языка, "без которой она так же ненаучна, как физиология без химии"4, он не допускает мысли, чтобы это сближение привело к слиянию: слишком очевидна разница и методов и задач. Теория словесности изучает вопросы стиля на основе философии и истории языка, без которых она не может обойтись в решении самостоятельных задач. Первая книга Потебни "Мысль и язык" - общее философское обоснование филологии в целом, отнюдь не упраздняющее постановку вопроса о стиле в теории словесности и в истории литературы. Что же составляет основу потебнианской философии языка? Язык для Потебни, как и для Гумбольдта, - постоянная работа духа. "Я думаю", "я говорю", "я пишу" - разные проявления той же самой сущности. Поэт повинуется непреодолимой потребности додумать - дочувствовать до конца. Это и есть поэзия. Настоящий поэт - только тот, кто создает стихи, даже не надеясь быть услышанным. Работа духа в создании произведения искусства - сама -------------------------------------------------------------------------------- 1 См. Wilhelm von Humboldts Werke. Herausgegeben von A. Leitzmann, B. VI, Erste Halfte, Berlin, 1907, стр. 151. 1 См. там же, стр. 155. 3 Там же, т. 5, стр. 35. 4 А. А. Потебня, Мысль и язык, Одесса, 1922, стр. 182. стр. 80 -------------------------------------------------------------------------------- по себе уже большая ценность. И в этой работе слово и проясняет, и оттачивает, и завершает мысль. Поэтическая форма, не только тропы, образы, но и ритм и рифма, участвует в завершении, прояснении чувства: В размеры стройные стекались Мои послушные слова И звонкой рифмой замыкались. В этих стихах Пушкина и в том, что говорит о них Потебня, шее сосредоточено на том, что слово - это работа духа, мысль и чувство, вышедшие наружу. Все обращено к ничем не замутненному источнику поэзии. Но эта теоретическая формула потебнианской поэтики обратима. Не только слово - это работа духа, но и, наоборот, работа духа - это слово. А слово предполагает направленность к одному собеседнику, ко многим людям или ко всему миру. Слово - это высказанная мысль. Даже молчаливое слово размышления обращено к людям. 2 В обычном представлении тот или другой национальный язык - это совокупность слов, законов, разгаданных грамматикой, традиций и правил. В понимании Потебни язык - это своего рода философская и научная (в прошлом - дофилософская и донаучная) система. Слово - не условный знак, не этикетка, а совокупность мышления в действии и уже добытых им знаний. В известные исторические периоды язык предваряет и заменяет собою науку, "...язык во времена скудного развития, один, свойственными себе средствами, ведет мысль по тому же пути обобщения и отвлечения, по которому потом идет наука"1. В иные периоды он живет с наукою заодно. Народное мышление особенно сказывается в составных словах: самозванец, самодур, самовар, самолет. В одном слове - расчленение исторического явления или социального типа или понимание нового для своего времени обиходного механизма. Так развивается метафорическое осмысление новых понятий: первоначально древесный лист, потом - лист бумаги, лист железа, листовое железо, листовой табак, лиственница; украинское - лист (письмо), листопад (название месяца); полиграфический термин - печатный лист. Как любопытен переход от трусить сено, солому - через трус земли, трясение, тряска, я трясусь - к значению трусить - трус. Причины возникновения слова постоянно занимали С. Т. Аксакова. Его домыслы: окунь - окунать, голец - голый, глухарь - он не глух, а в глухих местах водится, догадка о том, происходит ли слово линь от льнуть или линять, самые недоумения его: "При всем -------------------------------------------------------------------------------- 1 А. А. Потебня, О связи некоторых представлений в языке, Воронеж, 1864, стр. 4. стр. 81 -------------------------------------------------------------------------------- моем усердии не могу доискаться, откуда происходит имя щуки..." Народ думает словом и клеймит определенные жизненные явления, когда создает слова: растрепа, разгильдяй, неумывака, грязнуха, прощелыга, пройдоха, пропойца, стиляга и многие другие. В такого рода слове - не безразличное обозначение предмета, а такой же суровый приговор, как в любой обличительной комедии. Вот почему Потебня совершенно прав, видя в языке и даже в отдельном слове зародыш произведения искусства. "Слово имеет все свойства художественного произведения"1, - говорит он. Существует довольно обширная группа слов, скульптурно выразительных. Слово лепешка даже не потому похоже на обозначаемую им вещь, что в нем живет и ощущается его корень - лепить, но в силу сочетания с выразительным суффиксом (ср.: картошка, барабошка, вульгарное - пойдем-ка в киношку). Если бы все слова были только условными знаками, обозначающими предметы, что бы стоило называть арфу - балалайкой, дуб - ивой, камень - пухом, забавное - суровым, копошиться могло бы значить - стрелять, и пр. и пр. Во всех этих случаях каждый чувствует связь звука со смыслом. Но, может быть, мы просто привыкли к тому или другому обозначению вещи? Даже в тех случаях, когда это только дело привычки, нужно признать, что устанавливается связь между значением и звуковой формою слова. Но почему же на разных языках те же предметы названы по-разному? Как объяснить синонимы? Странная логика! А почему вы называете одного и того же вашего друга то "Дорогой мой", то "эх ты, разиня", то "умница", то еще так и этак, на разные лады? И ваш друг и любой предмет внешнего и внутреннего мира так многообразны, что к каждому могло бы подойти множество разного рода слов. По-английски завтрак - breakfast, это обязательно первый завтрак, и слово означает - "прорыв поста", предполагается, что целую ночь вы ничего не ели, а теперь бросаетесь к пище. Почти с той же стороны, но более сдержанно подходят к этому делу французы: dejeuner - распощение. У немцев Frtih-stuck-ранний кусок. А русское слово? Хозяйка вечером собирает все, что у нее осталось: это на завтра - к (в древнерусском языке: за оутра - заутръкъ). Слово образуется совсем по-иному; обозначает оно то же самое, но подходит к явлению с другой стороны. Это слова с отчетливой логической структурой. Конечно, несколько иного рода осмысленность звука в таких словах, как дуб, ива,, тесто, ветер, угроза, гроза, трепыхается, чавкает, гладит, старается, бьет. Связь звука и смысла образует единое впечатление от слова. И это впечатление-предмет нашей науки. Если впечатление от колорита, впечатление от жеста, впечатление от образа вынести -------------------------------------------------------------------------------- 1 А. А. Потебня, Мысль и язык, стр. 167. стр. 82 -------------------------------------------------------------------------------- за пределы науки, то все отрасли искусствоведения пришлось бы упразднить одним чохом. В искусствоведении своя точность, своя предметность в рассмотрении вещей. Народная поговорка любит играть словом, обнажая все его звуковые звенья, не заботясь об этимологическом сродстве, обнажая глубины слова. В 1812 году зазвучала, например, поговорка: "Русь, не трусь, это не гусь, а вор воробей, вора бей, не робей"1. Созвучие, рифма помогают мыслить, живыми толчками перескакивая от слова к слову, рождая одно от другого новые слова, разлагая слова на части и смыкая их заново... "Вор, во-ро-бей, во-ра бей, не ро-бей". Звуковые взрывы порождают смысловые открытия: Наполеон - это вор воробьиного роста, и логике звуков совершенно соответствует логика мысли. Звук в поговорке постоянно подсказывает то или другое решение задачи: "Вилять не велят. Виляй вилял, да на вилы попал", "Чужое добро ребро выпрет". И рифма в пословице, в прибаутке становится зачинщиком образа: "Ваше благородье! Свинья в огороде". Поэтому подлинно народным является понятие внутренней формы слова, выдвинутое Потебней и нуждающееся не только в применении, полном раскрытии, но и в расширении, развитии. "В слове мы различаем, - говорит Потебня, - внешнюю форму, т. е. членораздельный звук, содержание, объективизируемое посредством звука, и внутреннюю форму, или ближайшее этимологическое значение слова, тот способ, каким выражается содержание"2. Так, в слове окно его внутренняя форма - око, в слове стол - стлать, в слове облако - обволакивать3. Так, во владимирском говоре в слове коека живет его происхождение от кое-как, а в синонимах разиня, ротозей живо сознаются "разевать рот", "зевать". Потебня различает слова с горящим и с угасшим внутренним ядром: "Всякое удачное исследование этимологически неясного слова приводит к открытию в нем такого представления, связующего это слово со значением предшествующего слова И так далее в недосягаемую глубину веков"4. Таким образом, исследователь оживляет внутреннюю форму слова, если ему удается доказать, что слово искренний происходит от из корня, или от слова искра, или от кренить, накренять. Даже предположения такого рода оживляют слово. Однако художественная практика народа совсем не считается с этимологией. Воробей и вора бей этимологически не имеют между -------------------------------------------------------------------------------- 1 Вл. Даль, Толковый словарь, т. IV, М; 1955, стр. 438 и 97. 2 А. А. Потебня, Мысль и язык, стр. 145. 3 См. там же, стр. 83. 4 А. А. Потебня, Из записки по теории словесности, стр. 18. Такое же понимание внутренней формы слова у В. В. Виноградова, "Русский язык", 1947, стр. 17 - 20, у Р. А. Будагова в "Очерках по языкознанию", Изд. АН СССР, 1953, стр. 41 - 55, в его книге "Слово и его значение", Изд. ЛГУ, 1947, стр. 46- 56 у Н. Рядченко, "А. А. Потебня о внутренней форме слова", сб. "А. А. Потебня", Одесса, 1960. Совершенно иного рода крайне осложненное понимание, - в книге Г. Г. Шпета "Внутренняя форма слова", Изд. ГАХН, М. 1927. стр. 83 -------------------------------------------------------------------------------- собою ничего общего. Эстетическое воздействие звукового и смыслового эффекта это нисколько не подрывает, И даже напротив: чем неожиданнее сопоставление, тем яростнее оживает звуковая сила слова, тем более обнажается его внутренняя форма. Но это уже другое, расширенное, не этимологическое, а эстетическое понимание внутренней формы слова. В словах "сизый голубь сидит на окне" ни в одном из слов внутренняя форма не потревожена. Созвучия сизый... садит, разделенные мягким словом голубь, почти не задевают друг друга, как кремень и огниво, лежащие на расстоянии. Совершенно иное происходит в стихотворной строке: Теин сизые смесились, Цвет поблекнул, звук уснул - Жизнь, движенье разрешились В сумрак зыбкий, в дальний гул... Первое неударное и (тени) подготовляет два следующие за ним, ударные, повтор острых звукосочетаний "сизые смесились" как бы выворачивает каждое из этих слов, обнаруживая его нутро; оно становится не только очень явственным, но и осмысленным: повтор этого звукосочетания усиливает значение слова смесились. Ритм стиха делает ощутимым переход от неударного "поблекнул" к ударным "звук уснул", обнажая каждое из созвучий во всю их силу, и это у гудит до конца четверостишия, пробуждая внутреннюю форму слов сумрак и гул. Рифма, оказывается, не что иное, как ожидаемое и потому особо отчетливое обнаружение внутренней формы слова. При этом и на значительном расстоянии друг от друга слова взаимодействуют и взаимно взрывают друг друга. В каком смысле речь идет именно о внутренней форме слова? Только в том смысле, что она таится, скрывается, остается неприметной (как око в слове окно) и обнаруживается в поэтическом контексте, приобретает значение и силу. Этимологического характера это понятие уже не имеет, однако можно различать корневую (наиболее существенную), суффиксальную и концевую, но все же внутреннюю форму слова. Итак, звуковой повтор и ритмическое напряжение обнаруживают скрытую силу слова: Нева всю ночь Рвалася... Последнее из этих слов раскрывается благодаря тому, что было предупреждение о звуках, которые приобретают благодаря этому выразительность и волевое движенье. ...к морю против бури, Не одолев их буйной дури... Раскрытие внутренней формы слова сопряжено и с переосмыслением слова. Слова буян, буйный, тем более слово дурь обычно имеют совсем другое значение: "Нашла на него дурь!", "Нужно бы стр. 84 -------------------------------------------------------------------------------- дурь-то из него выбить!" Но музыка бури, которая заключена и в рифме, и во внутренних созвучиях строки, раскрывает иное значение этих слов, величественное и вольное. Внутренняя форма слова не меньше раскрывается и в прозе: "Гром громыхнул за краем земли и неуклюже покатился над лесом. Гром ворчал так долго, что казалось, он обегает кругом всю огромную землю. Он затихал, когда запутывался в чаще, но, выбравшись на просеки и поляны, гремел еще угрюмее, чем раньше"1. И звуковые завязи (гром громыхнул... неуклюже... запутывался... угрюмее и пр.), и насыщенность свежих слов - все ведет к тому, что каждое из них, в содружестве с другими, распахивается во всю ширь. Это особенно ясно в восприятии слов "запутывался в чаще"; оно подготовлено образом неуклюжего и ворчливого, видимо забегавшегося, усталого и угрюмого грома. Итак, в эстетическом плане слово обладает сложным внутренним строем, его звуковой, образный и смысловой состав приобретает разного рода значительность, которая пробуждается связями с другими словами. Этот звуковой, образный и смысловой строй слова, та или другая клеточка которого то угасает, то пробуждается к жизни, и является внутреннею формою слова. Преимущественно смысловой характер внутренней формы слова я имел в виду в статье "Поэтический строй языка в романах Достоевского":2 "...когда я пошел делать эту... пробу..." - думает Раскольников. И слово пробу в романе дается курсивом, в нем особое значение, перерастающее обычный его смысл. Это значение не приколото к нему снаружи, условным образом, оно взято изнутри этого слова, оно было скрыто, а теперь выведено вовне. Особо ударные слова в прозе Достоевского - это слова с односторонне и резко раскрытой внутренней формой: "...для житья моего мне нужен был угол, угол буквально...", "...спрятать мои деньги, чтобы их у меня в угле... не украли...", "Я прямо требовал угла, чтобы только повернуться...", "...от того, что вырос в углу...", "...закупориться еще больше в угол...", "Я сделал себе угол и жил в углу...", "Моя идея - угол..." и пр. Внутренняя форма обнаруживается то со звуковой, то с образной, то со смысловой стороны, но задевается весь строй слова. Так и в данном случае преобладает значение, но взято слово крайне выразительное ив звуковом и образном отношении - угол. И звуковой строй оттенен контекстом: "нужен... угол", "угол буквально", "в угле... - не украли", - и слова "повернуться", "закупориться" связаны со звуковым строем внутренней формы ударного слова. "Работа духа" писателя сильно сказывается в раскрытии и применении внутренних форм слова. Сила поэзии - в степени, характере, неожиданности и смелости их обнаружения. Часто говорят, особенно за границей, о той конкуренции, ко- -------------------------------------------------------------------------------- 1 К. Паустовский, Старый челн. Собр. соч., т. 4, М. 1958, стр. 599. 2 В сборнике "Творчество Достоевского", Изд. АН СССР, 1959... стр. 85 -------------------------------------------------------------------------------- торой угрожают литературе радио, кино, телевизор. И совершенно верно, что охотнику до занимательного чтения нетрудно заменить роман и повесть легко и бездеятельно воспринимаемыми видами искусства; которые и самое серьезное содержание вкладывают в сознание людей в совершенно готовом виде. Но в том-то и дело, что чтение, творческое и нелегкое воссоздание образов и смыслов, имеет ни с чем не сравнимое значение в духовном развитии, в умственной деятельности человека и в жизни чувства. Крайне своевременно поэтому говорить о большей или меньшей силе чтения. Первый этап чтения - восприятие слова в поэтическом словосочетании, во взаимной обусловленности слов. Крайне существенной является возможность читать быстрее и медленнее, задерживаясь, перечитывая, вникая, вглядываясь в глубины слов. В стихах это - явная задача: и ритм, и созвучие, и рифма служат тому, чтобы слово распахивало все свои двери и окна, втягивало читателя в свое поэтическое нутро. Однако и настоящая проза тем именно отличается от одного только живого пересказа событий, что у нее свой тихий ритм - иное, чем в стихах, но не менее сильное раскрытие слова (Тургенев этим отличается от Потапенко). "Я не видал человека более изысканно спокойного, самоуверенного и самовластного". Уравновешенно-неуравновешенный тургеневский ритм; в нем нет ни срывов прозы Достоевского, ни такого равновесия, которое придало бы прозе стоячий характер, "...более изысканно спокойного..." - подготовленная ударность в слове "спокойного" и обнаруживает его полное значение и особенно сближает его с предыдущим словом: "изысканно спокойного" - тургеневский двойной эпитет, схватывающий оттенки, полутона. Просто спокойный - мудрец, мыслитель, человек, деятельно уверенный в своей силе и пр. Но "изысканно спокойный" - это светски равнодушный, отполированный человек. Двойной эпитет входит в тройственное согласие эпитетов, столь для прозы Тургенева характерное. Они сопоставлены музыкально, по принципу крещендо, Во втором и третьем эпитетах - "самоуверенного и самовластного"- светится двойное значение "само"; оно значит не только уверенный в самом себе, но и самый уверенный; обнаружение скрытой превосходной степени придает особенную силу заключительному аккорду, слову "самовластный". Полное раскрытие силы этих трех эпитетов предвосхищает в повести "Первая любовь" ее запрятанную в глубины сюжета вторую линию развития действия, которая оказывается и решающей и более важной. Главное в тургеневском эпитете то, что в него (или в согласие внутренне перекликающихся эпитетов) включается все содержание повести или романа, как в зерно включается целое дерево с его, будущими плодами. Дальновидный читатель, "войдя" в эти три эпитета, мог бы разгадать дальнейший ход событий с их неожиданной развязкой. стр. 86 -------------------------------------------------------------------------------- Очень интересная статья В. Асмуса о чтении1 вызывает и некоторые возражения. Верно ли, что подлинным чтением является только второе чтение? Да, во время второго чтения всякое слово приобретает свою завершенность, каждая стрела тут же попадает в видимую цель. Однако и автор рассчитывает всегда на первое чтение, и роман строится как движение к еще невидимой цели. Автор ее еще ищет. Читатель участвует в его исканиях, он предвидит, угадывает, "сердце в будущем живет", но, как и самый меткий стрелок, он может попасть, может и промахнуться. Главное в искусстве сюжета, чтобы развязка была и неожиданной и обоснованной, чтобы она вдруг вырывалась из боковой, приглушенной мелодии, давала бы ощущение всей сложности, спутанности и - закономерности бытия. Чем полновеснее и полноценнее стиль, тем больше в отдельном слове заключено внутренних сил, созидающих не только образы, но и сюжет произведения в целом. 3 В ряде своих теоретических суждений очень близко подходит к Потебне А. Н. Толстой. Он пишет статью под характерным названием "Художественное мышление"; он употребляет выражение В. Гумбольдта: "Язык - это орудие мышления";2 тут же он говорит: "Обращаться с языком кое-как - значит и мыслить кое-как: неточно, приблизительно, неверно"; он проявляет большой интерес ко внутренней форме слова, разъясняя, например, что значит "бить баклуши" (баклуши - это чурки, из которых делаются ложки), что значит "не видно ни зги". Толстой обнаруживает в слове своего рода жест, идущий из глубины психики, из глубины жизни. Он отстаивает поэтому первенствующую роль глагола в художественной прозе, не совсем убедительно опровергает взгляд на особую роль эпитета. И вполне понятно, что А. Н. Толстой и дальше раздвигает учение Потебни, создавая свою теорию "внутреннего стиля". "Внутренний стиль" - это "внутреннее состояние художника", горящие в нем идеи, его волевое напряжение, его энергия. Вб "внутреннем стиле" - сложный сплав того, что накопилось во всем человечестве, в современной жизни и культуре, особенна в языке, с индивидуальностью писателя. Брожение, созревание, кристаллизация внутреннего стиля определяет значительность произведения искусства. И слово "стиль" в этом случае обозначает, что в предварительной, "внутренней" стадии творчества непременно должны быть не только идеи, чувства, фрагменты реального мирз, но какое-то "устройство" этих идей, чувств и фрагментов. Их организует внутренняя речь, предварительная речь. Проходят много- -------------------------------------------------------------------------------- 1 В. Асмус, Чтение как труд и творчество, "Вопросы литературы", 1961, N 2. 2 А. Н. Толстой, Полн. собр. соч., т. 13, Гослитиздат, М. 1949, стр. 357. стр. 87 -------------------------------------------------------------------------------- кратные, все более тщательные репетиции. В произведении искусства внутренний стиль выходит наружу. В ходе создания литературного произведения завершается давняя и долгая внутренняя работа1. Так устанавливается тесное и деятельное взаимоотношение предварительной работы художника и его творения. И вспоминаются слова молодого Льва Толстого: "Во мне работа идет страшная". Теория внутренней формы слова ведет к эстетическому пониманию не грамматической, а иной, внутренней, формы всего строя художественной речи. Н. Поспелов в своей очень интересной книге "Синтаксический строй стихотворных произведений Пушкина" показывает, что в стихах Пушкина несравненно более сложный синтаксический строй, чем в его прозе. Если бы переложить на прозу "Медный всадник" или строфы "Евгения Онегина", то получилась бы совсем не пушкинская проза. Что это значит? Стихотворный ритм вовлекает в более сложные сцепления речи. Но это непременно осложняет и мышление и образность: Пушкин-стихотворец мыслит сложнее, ассоциативнее, больше захватывая в каждую мысль, чем Пушкин-прозаик, который мыслит по принципу: ясно и отчетливо. Отчетливо - значит "отделительно", и синтаксический лаконизм образует внутреннюю форму логически ясных выделенных образов и суждений, тогда как сложность синтаксиса обозначает внутреннюю форму, объединяющую, "сопрягающую" многое, разнородное, в некотором образном единстве. Такое сочетание не исключает ясности; но есть ясность простого арифметического действия, а есть ясность огромной алгебраической формулы, до понимания которой еще нужно добраться. В синтаксических формах художественной прозы содержится внутренняя форма, которая разъясняет эстетический - смысл этих синтаксических форм. Попробуем провести такой опыт: разорвем синтаксические связи сложно-подчиненного предложения. Соловьев было тай много и ночью они, казалось, подлетали так близко к дому, что, при закрытых ставнями окнах, свисты, раскаты и щелканье их с двух сторон врывались с силою в нашу закупоренную спальню, потому что она углом выходила на загибавшуюся реку прямо в кусты, полные соловьев2. Соловьев было много. Ночью они, казалось, подлетали совсем близко к дому. При закрытых ставнями окнах свисты, раскаты и щелканье их с двух сторон врывались с силою в нашу закупоренную спальню. Эта спальня углом выходила на загибавшуюся реку, прямо в кусты. Оки полны были соловьев. -------------------------------------------------------------------------------- 1 Мопассан тоже очень воинственно отстаивал наличие "внутренней, скрытой сущности слова" (Ги де Мопассан, Полн. собр. соч., т. ХШ, Гослитиздат, М. 1950, стр. 198 - 1991. 2 С. Т. Аксаков, Детские годы Багрова внука, Собр. соч., т. 1, Гослитиздат, М. 1955, стр. 504. стр. 88 -------------------------------------------------------------------------------- Перестройка грамматической формы приводит к разрушению внутренней формы поэтического текста. Эту внутреннюю форму скрепляют слова так, что, потому что, полные, употребленные в значении "которые были полны"... Когда вместо этих слов, устанавливающих взаимопроникновение друг в друга разных (между собою уравновешенных) частей предложения, оказываются обрубающие точки, то нарушаются взаимоотношения и связи. Возникает уже в некоторой степени другая форма, с иным, более бойким ритмом, обособляющим то, что было слито в поэтическом аксаковском тексте. Содержание, казалось бы, то же, а стиль другой. Значит, и содержание в оттенках или даже в сущности своей - другое. Аксаков все связывает, все объединяет, а в искаженном тексте каждая часть появляется отдельно, все более отчетливо, но обособленно одно от другого. В. Виноградов возражал против необоснованного, как он считает, перехода от синтаксиса к явлениям стиля1. Конечно, синтаксический план и стилистический - совсем разные планы, конечно, лингвисту ни к чему те эстетические оценки, те "впечатления", которые нужны литературоведу, как хлеб. Но совершенно непонятно, почему, говоря об эстетическом назначении синтаксических форм, не следует называть их синтаксическими формами. Не "смешение совершенно разных категорий языка и стиля" происходит в таком случае, а литературоведческое, в этом смысле искусствоведческое, изучение речевых данных. Нельзя же запретить историку или теоретику живописи переходить от колорита, анализа формы к вопросу о чувстве, выражаемом картиной, к ее образам, к ее идее. И музыковед от сугубо" технических вопросов переносится в иную плоскость, говоря о том, чем внутренне живет симфония или сюита. Без переходов такого рода из одной "категории" в другую праздной была бы задача изучения единства содержания и формы. Так и в данной операции, совершенной над аксаковским текстом, интересы синтаксиста и литературоведа совсем разные. Литературоведа вовсе не занимает синтаксическая характеристика двух текстов, подлинного и искаженного. Для него имеет значение только то обстоятельство, что изменение синтаксической формы ломает поэтическую внутреннюю форму этого текста. Литературоведа интересует то, что остается совершенно вне сферы интересов лингвиста. От понимания внутренней формы слова закономерен переход ко внутренней форме синтаксического строя. А отсюда - ко внутренней форме поэтического произведения в целом. И в этом случае В. Виноградов как раз приходит на помощь. В феврале 1960 года в Институте мировой литературы был им про- -------------------------------------------------------------------------------- 1 В. В. Виноградов, О языке художественной литературы, Гослитиздат, М. 1959, стр. 75 - 77 и 250 - 252. стр. 89 -------------------------------------------------------------------------------- читан крайне интересный доклад о взаимоотношениях Достоевского и Лескова. Речь шла, в частности, о неизвестной статье Достоевского, посвященной "Соборянам"1. Достоевский в этой статье говорил о том, что "Соборяне" как поэма - прекрасны, как роман они не удались. Какое странное сопоставление! Что оно значит? Как это реалистический и совершенно прозаический роман Лескова - поэма? Поэма, по мысли Достоевского, - это вдохновенный замысел всякого настоящего произведения искусства. Его внутреннее ядро. А роман - это полное осуществление замысла: сюжет во всех его разветвлениях, полнота раскрытия характеров основных персонажей, вспомогательное значение второстепенных, действенная роль описаний, верность стиля во всякой подробности. Поэма прекрасна - значит, есть вдохновенный замысел, есть поражающие читателя типы, но все это не доведено до конца, а роман требует реалистической додуманности во всем. Отсюда и вывод: роман без "поэмы" немногого стоит, но дурно и другое, когда "поэма" есть, а романа не вышло. Вот два этапа поэтического труда: внутренняя форма романа и его завершенная форма; "поэма" и собственно роман. Самая полная связь того и другого - в языке литературного произведения. В планах, набросках, черновиках уже проявляется и тот ритм, и тот характер поэтической ценности, который обнаружится в завершенном произведении. Язык в его окончательном, как будто застывшем виде сохраняет в полной мере жизнь и целеустремленное движение мысли. Поэтому верное понимание стиля заключается в том, чтобы вскрыть характерные свойства словоупотребления, в частности эпитеты, метафоры, показать связь этих микроорганизмов с особенностями синтаксического строя, в том и другом увидеть способ мышления, который создает образы, отсюда - естественный переход к композиции и к раскрытию "поэмы", внутренней формы произведения в целом. Тогда в стиле обнаруживается живая мускулатура, добывающая и проясняющая идеи. В совершенном литературном произведении нет того разлада между "поэмой" и "романом", который усмотрел Достоевский в "Соборянах". Но проблема эта - особая, и здесь, для завершения темы "внутренняя форма слова", это итоговое понятие нужно разъяснить хотя бы только намеком. Внутренняя форма повести Тургенева "Первая любовь" - в двойственности явного и скрытого сюжета, в том, что второй, затушеванный план оказывается решающим и главным. Во внутренней форме наиболее глубоко и окончательно разъясняются образы этой повести, которые на первом плане, если бы этот первый план со вторым планом не сочетался, не приобрели бы своего истинного значения. -------------------------------------------------------------------------------- 1 Положения этого доклада В. Виноградова нашли выражение в его книге "Проблема авторства и теория стилей". стр. 90 -------------------------------------------------------------------------------- Внутренняя форма "Подростка" - в том смятении, которым в этом романе дышит каждое слово ("...я схватил извозчика и полетел..."). В "Войне и мире" - в стремлении "захватить всё". Итак, внутренняя форма сказывается и в особо характерном для произведения слове, и в строе речи, и в образах, и в идеях, и в главном, все образующем строе произведения в целом. Это смысловая категория, которая разъясняет композицию, предотвращает формалистическое ее понимание. Все сказанное имеет не столько теоретический, сколько практический смысл. Восприятие литературного произведения, чтение - более сложное дело, чем это иногда думают; учение о внутренней форме ведет читателя внутрь и отдельного слова, и речевого потока, и произведения в целом; оно ставит перед писателем задачи, ведущие к созданию подлинных произведений искусства. г. Львов стр. 91