Д.Н. МЕДРИШ, доктор филологических наук

В шестом номере "Русской речи" за 1998 год было опубликовано сообщение В.Г. Долгушева "И мальчики кровавые в глазах..." - об известной строке из пушкинского "Бориса Годунова". Полтора года спустя журнал представил статью В.А. Коршункова "Колдовские глаза и "мальчики в глазах"" (см.: Русская речь. 2000. N 3), автор которой предлагает "несколько дополнений" к этой публикации. Полагая, что закономерен уже сам факт появления в "Русской речи" указанных материалов, обратимся к вопросам, которые возникают при их чтении.

Знаменитая строка из пушкинской трагедии уже давно привлекает к себе внимание исследователей, однако поиски велись вокруг "Бориса Годунова" и, как это ни покажется странным, практически не влияли на прочтение самого произведения. Одни ученые, занимаясь крылатыми словами, выясняли, как функционировало изречение после Пушкина, когда оно стало "крылатым", другие, изучая народную фразеологию, интересовались тем, что представляло собой это образное выражение до Пушкина, до его "Бориса Годунова", третьи занимались самим процессом перехода фразеологических единиц в литературу и обратно. Оставался в стороне вопрос о роли этого образа в самой трагедии "Борис Годунов". Исследователям-пушкинистам, судя по их трудам, народные истоки пушкинского изречения до недавнего времени вообще оставались неизвестны: сказывается недооценка филологии как единой науки, в которой литературоведение и языкознание не разведены по разным ведомствам. Статья, подобная написанной В.Г. Долгушевым, раньше или позже должна была появиться, и она была опубликована в журнале, в котором языку художественной литературы отводится видное место. Обратимся к фактам.

О том, что слова из пушкинской трагедии стали крылатыми, сообщает, например, популярный справочник Ашукиных: "И мальчики кровавые в глазах. Выражение из монолога царя Бориса в трагедии

стр. 102

А.С. Пушкина "Борис Годунов" (1825)" (Ашукин Н.С., Ашукина М.Г. Крылатые слова: Крылатые слова, литературные цитаты, образные выражения. М., 1987. С. 441). Далее приводятся три стиха из монолога - без каких-либо дополнительных комментариев, которыми в этом издании сопровождаются многие другие литературные изречения, причем, как правило, указывается - если он известен - и первоисточник, на который, в свою очередь, ориентировался автор. Так, сообщив, что крылатое выражение "по строгим правилам искусства" является неточной цитатой из "Евгения Онегина", авторы добавляют, что пушкинское изречение восходит к латинскому "lege artis" (Там же. С. 267).

Под цитатой из "Бориса Годунова" подобная отсылка отсутствует. При таком подходе фразеологизм трактуется вне связи с народной речью, а потому и вне пушкинского контекста. Обратить внимание на этот, казалось бы, частный случай считаем уместным еще и потому, что схожие ситуации встречаются при толковании текста не только "Бориса Годунова", но и других художественных произведений, не только пушкинских. Дело в том, что нередко при интерпретации текста, включающего в себя слова, ставшие крылатыми, происходит своеобразная аберрация: мы невольно воспринимаем смысл изречения не в живом авторском контексте, а в том абстрактном значении, которое слова обрели уже впоследствии, став "крылатыми", то есть когда "они давно потеряли непосредственную связь с источниками" (так характеризует крылатые слова Т.В. Вентцель; см.: Литературный энциклопедический словарь. М., 1987. С. 171). Не потому ли некоторые исследователи пушкинской трагедии, анализируя высказывание царя Бориса, приводят его текст сразу с этой строки - "И мальчики кровавые в глазах..." (см.: Городецкий Б.П. Драматургия Пушкина. М.-Л., 1953. С. 161; Филиппова Н.Ф. "Борис Годунов" А.С. Пушкина: Книга для учителя. М., 1984. С. 34), хотя уже соединительный союз "м" в начале стиха подсказывает, что это только конец фразы, содержащий лишь часть общей для всего предложения мысли (не говоря уже о более широком контексте).

У пушкинского изречения о "мальчиках" имеется своя предыстория, восходящая к живой народной речи (фразеологизм "мальчики в глазах" упомянут, кстати, в Словаре В.И. Даля), однако прошло немало лет, прежде чем была замечена связь пушкинского изречения с этим фольклорным образом. "Многие обороты, - отметил В.М. Мокиенко, - кажущиеся застывшими литературными образами, на самом деле являются вариантами диалектных фразеологизмов. Так, выражение и мальчики кровавые в глазах обычно без колебаний признается "крылатым словом" из пушкинского "Бориса Годунова". Но А.С. Пушкин, по-видимому, лишь использовал один из вариантов пск(овского) мальчики в глазах - рябит, "зеленеет", обогатив общее значение, характеризующее эмоциональное возбуждение человека, двуплановой ассоци-

стр. 103

ацией с "кровавым мальчиком" - убиенным царевичем Димитрием" (Мокиенко В.М. Загадки славянской фразеологии. М., 1989. С. 21).

В.Г. Долгушев делает следующий шаг. Ссылаясь, как и его предшественник, на Словарь В.И. Даля, он приводит, сверх того, исторический анекдот конца XVIII века, где этот образный оборот обыгрывается. Тем самым подтверждается факт: народное изречение "мальчики в глазах" бытовало давно и проникло в литературу уже в предпушкинскую эпоху, - и В.Г. Долгушев убедительно поддерживает высказанное ранее другим исследователем (см.: Мокиенко В.М. Вариантность фразеологии и проблема индивидуально- авторских фразеологических единиц // Современная русская лексикография. 1977. Л., 1979. С. 23) указание на допущенную в "Словаре языка Пушкина" ошибку: "В строфе (видимо, опечатка, надо: "в строке") "И мальчики кровавые в глазах..."" следует выделить "не сочетание существительного с предлогом" ("в глазах"), "а фразеологическую конструкцию мальчики в глазах, широкоупотребительную в языке конца XVIII - начала XIX веков" (Русская речь. 1998. N 6. С. 111).

Что же касается дополнений В.А. Коршункова, то они, с одной стороны, проясняют историю вопроса (читатель узнает как о прежних исследованиях, так и о новейших фразеологических словарях, в которых рассматривается фразеологизм "И мальчики кровавые в глазах"), с другой (и этому посвящена большая часть статьи, что отражено уже в ее заглавии) - определяет место этого фразеологизма в системе народных представлений о колдовстве, как эти представления запечатлены в народной речи.

Таким образом, обе опубликованные в "Русской речи" статьи содержат факты и размышления, помогающие разобраться в вопросе: что представляет собою фразеологизм "мальчики в глазах" вне пушкинского "Годунова". Мы же, ограничившись небольшими дополнениями, касающимися уже рассмотренных в этих статьях вопросов, попытаемся показать, что народный фразеологизм не только факт предыстории пушкинского текста - он присутствует в пушкинском подтексте, и без учета этого обстоятельства восприятие слов царя Бориса (а его монолог играет ключевую роль в пушкинской трагедии) остается неполным, односторонним.

Начнем с того, на что уже обратил внимание В.Г. Долгушев: без внимания к предыстории образного выражения неясно, почему у Пушкина мальчики во множественном числе: ведь размышления Годунова вызваны убийством одного мальчика - царевича Димитрия. Особая роль этого не появляющегося на сцене персонажа (убийство совершено еще до начала действия в трагедии) была отмечена сразу же по опубликовании "Бориса Годунова": "Тень умерщвленного Димитрия царствует в трагедии от начала до конца, управляет ходом всех событий, служит связью всем лицам и сценам, расставляет в одну перспек-

стр. 104

тиву все отдельные группы и различным краскам дает один общий тон, один кровавый оттенок" (Киреевский И.В. Обозрение русской словесности за 1831 год // Европеец. Журнал наук и словесности. 1832. N 1. Ч. I. С. 111).

Трактовка Киреевского, видимо, соответствовала пушкинскому замыслу, о чем свидетельствует письмо поэта автору статьи: "Ваша статья о "Годунове" (...) порадовала все сердца; насилу-то дождались мы истинной критики" (Пушкин А.С. Собр. соч.: В 10 т. М., 1962. Т. Ю. С. 95).

Итак, в монологе как будто следовало ожидать единственное число - мальчик, но у Пушкина множественное - мальчики. Если не учитывать народную основу пушкинского афоризма, форма эта может показаться неуместной. И это не просто предположение: не по этой ли причине в словесном тексте оперы М.П. Мусоргского "Борис Годунов" множественное число заменено единственным? (На это обратил внимание Ю.С. Сорокин; см. его статью в сб. "Современная русская лексикография". 1981. Л., 1983. С. 130-131). "...Как язвой моровой душа сгорит, нальется сердце ядом, и тяжко станет, как молотком стучит в ушах укором и проклятьем. И душит что-то! И голова кружится... В глазах дитя окровавленное..." (Мусоргский М.П. Борис Годунов. Опера в четырех действиях с прологом. Сюжет заимствован из драматической хроники А.С. Пушкина с сохранением большинства его стихов. Составил и отредактировал по автографам композитора П.А. Ламм. Л., 1973. С. 169-170).

Здесь, в отличие от Пушкина, - единственное число, причем не мальчик, а - дитя. Эту последнюю "поправку" понять можно, если учесть обстоятельство, на которое, вслед за Ю.С. Сорокиным, обратил внимание В.А. Коршунков: слово мальчик, взятое вне фразеологизма, во времена Годунова имело "низовую" окраску и в данном контексте явно неуместно. Та же форма единственного числа, при некотором варьировании текста в целом, - и во второй редакции оперы (Там же. С. 240-241), а также в соответствующем ее месте в версии Н.А. Римского- Корсакова (см.: Мусоргский М.П. Борис Годунов, по Пушкину и Карамзину. Народная музыкальная драма в четырех действиях с прологом. Редакция 1896 г. и 1908 г. С добавлением сцены у Василия Блаженного. Редакция П.А. Ламма. Переложение для пения с фортепиано. М.,1955. С. 176-178).

Попытка проследить дальнейшую судьбу оперного текста обнаруживает нечто неожиданное и примечательное. Оказывается, хотя именно в этой - последней - редакции монолог Бориса записан в исполнении Ф.И. Шаляпина, шаляпинская исполнительская версия не во всем совпадает с композиторской. В ряде случаев, в том числе и в интересующем нас месте, текст клавира певец заменяет пушкинским: "И душит что-то, душит, и голова кружится, / И мальчики, да, мальчики крова-

стр. 105

вые в глазах" (Граммпластинка В 08294 ГРК 0970 Апрелевского завода). Мы не знаем, чем в этом случае руководствовался Шаляпин, но примечательно: форма множественного числа им не только восстановлена, но как бы подчеркнута: пушкинское мальчики в исполнительской редакции Шаляпина повторено дважды. По-видимому, народная первооснова пушкинского афоризма была ему известна, и он рассчитывал на понимание слушателя.

Каков основной смысл фразеологизма? По Далю, "мальчики в глазах - рябит, зеленеет" (Даль В.И. Толковый словарь. М., 1955. Т. П. С. 293). Такое ощущение - признак нездоровья, и именно в этом первоначальном смысле образ воспринимал и А.П. Чехов, когда, работая над своей медицинской диссертацией "Врачебное дело в России", заинтересовался народными обозначениями болезненных состояний и сделал сотни выписок из различных сборников пословиц, поговорок, фразеологизмов. В ряду многочисленных изречений из сборника И.М. Снегирева (Русские народные пословицы и притчи, изданные И. Снегиревым. С предисловием и дополнениями. М., 1848. С. 283-288, 351) внимание Чехова- медика привлекло и такое: "мальчики в глазах" (Чехов А.П. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. М., 1987. Т. 16. С. 285). Заметим попутно, что Ю.С. Сорокин ошибается, полагая, будто "даже в старых словарях выражение "мальчики в глазах" отмечено только у Даля" (Сорокин Ю.С. Указ. соч. С. 132): сборник Снегирева, в котором помещен интересующий нас фразеологизм, увидел свет за полтора десятилетия до появления Словаря Даля. Личное знакомство Пушкина с И.М. Снегиревым приходится как раз на время работы поэта над "Годуновым", а спустя десятилетие в дневнике ученого появляется запись: "Утром я был у Пушкина, который обещался написать разбор моих пословиц..." (речь, видимо, идет о другой, более ранней книге Снегирева, сохранившейся в библиотеке поэта, - "Русские в своих пословицах. Рассуждения и исследования об отечественных пословицах и поговорках". Кн. 1-4. М., 1831-1834. - См.: Черейский Л.А. Пушкин и его окружение. Л., 1989. С. 406).

Любопытно, что тот же болезненный признак, который обозначен у Пушкина опосредованно, упомянут, в другой связи, П.А. Вяземским в письме В.А. Жуковскому от 1(13) декабря 1832 года: "Вот сюжет для русской фантастической повести (...): чиновник, который сходит с ума при имени своем, которого имя преследует, рябит в глазах, звонит в ушах, кипит в слюне..." (Русский архив. 1900. Кн. I. С. 367). Следовательно, и во времена Пушкина выражение "мальчики в глазах" (как и связанные с ним фразеологизмы) активно бытовало в живой речи - недаром его зафиксировали и Снегирев, и Даль. Автор "Бориса Годунова" использует фразеологизм, явно рассчитывая на адекватное читательское восприятие.

Итак, множественное число - "мальчики" - у Пушкина оттого, что

стр. 106

так в народном изречении. А для чего ?

Обратимся к монологу Бориса Годунова, к его заключительной части (заметим: в этом рассуждении царя - 14 строк, как в сонете или онегинской строфе):

Ах! чувствую: ничто не может нас

Среди мирских печалей успокоить;

Ничто, ничто... едина разве совесть.

Так, здравая, она восторжествует

Над злобою, над темной клеветою. -

Но если в ней единое пятно,

Единое, случайно завелося,

Тогда - беда! как язвой моровой

Душа сгорит, нальется сердце ядом,

Как молотком стучит в ушах упрек,

И все тошнит, и голова кружится,

И мальчики кровавые в глазах...

И рад бежать, да некуда... ужасно!

Да, жалок тот, в ком совесть нечиста.

Обычно, как бы не замечая текста монолога, предшествующего стиху "И мальчики кровавые в глазах...", в этом образе слышат крик пробудившейся совести. Но только ли это - да и так ли однозначно сказано у Пушкина? Прислушаемся к речи Бориса - и обнаружим, что в его словах едва ли не больше жалости к себе, чем раскаяния. Ведь у Пушкина слово (а тем более изречение) помнит о своем происхождении. "Мальчики в глазах" в речи - и в этой тоже - один из признаков нездоровья: стучит в ушах, рябит в глазах; но тень окровавленного Димитрия преследует Годунова постоянно, и одно только упоминание "мальчиков" вызывает в сознании Бориса образ убиенного младенца, в привычное словосочетание врывается новый эпитет: кровавые. Так в монологе Бориса традиционный речевой оборот преображается и - помимо воли говорящего - обретает кровавый оттенок. Оценка, которая дана в трагедии поведению Бориса, и его самооценка - не совпадают. При этом Пушкин использует народное изречение в его принятом в народном сознании значении - том, какое в нем позднее усмотрел писатель и врач А.П. Чехов.

И потому интересные - с точки зрения этнографии - сведения о "колдовских глазах", изложенные в статье В.А. Коршункова, к прочтению пушкинской трагедии, на наш взгляд, прямого отношения не имеют. Такой цели, впрочем, не ставил перед собою автор статьи, завершая ее словами: "Но, конечно, едва ли из всего этого следует, что Пушкин непременно знал народные поверья про колдовские очи и словами о кровавых мальчиках в глазах Бориса Годунова намекал на его колдовские, дьявольские козни".

У Пушкина, действительно, о другом. В этой связи нам представля-

стр. 107

ются весьма существенными те коррективы, которые B.C. Непомнящий, ссылаясь на "Словарь языка Пушкина", вносит в современное восприятие - в контексте монолога Бориса - слова жалок: "Основное значение слова "жалкий" в пушкинское время - "возбуждающий жалость, достойный жалости"", и, следовательно, монолог Бориса - "самооправдание, попытка переложить свою вину на других" (Непомнящий B.C. Поэзия и судьба. М., 1987. С. 292). На "жалость" надеется Годунов и тогда, когда говорит о своем нездоровье.

Добавим, что такое представление о личности Бориса Годунова согласуется с характеристикой, которую, спустя полвека после Пушкина, дал ему историк Н. И. Костомаров в работе "О следственном деле по поводу убиения царевича Димитрия" (1873): "Борис не был человек злой, делать другим зло для него не составляло удовольствия, ни казни, ни крови не любил он. Борис даже склонен делать добро, но это был человек из тех недурных людей, которым всегда своя сорочка к телу ближе и которые добры до тех только пор, пока можно делать добро без ущерба для себя; при малейшей опасности они думают уже только о себе и не останавливаются ни перед каким злом" (Костомаров Н.И. Исторические монографии и исследования: В 2 кн. М., 1989. Кн. 1. С. 64). Не исключено, впрочем, что именно пушкинская характеристика Годунова повлияла на историка.

В то же время у Пушкина в этом невольном - вслед народной речи - множественном числе (мальчики) в словах Годунова звучит обобщение и непреднамеренное предвидение. Читателям, зрителям известно то, о чем Борис и не подозревает: убийство Димитрия приведет к новым кровавым жертвам. О смерти Димитрия говорит Шуйский в начале трагедии, о смерти мальчика Феодора Годунова - Мосальский, в конце ее. А перед этим, заключая сцену "Площадь перед собором в Москве", юродивый, отвечая Борису, произносит: "Нет, нет! нельзя молиться за царя Ирода - богородица не велит", имея в виду устроенное Иродом избиение младенцев. Множественное число - мальчики - в монологе необходимо.

Вот каким глубинным смыслом наполнил Пушкин разговорное словосочетание, превратив его в крылатые слова:

И мальчики кровавые в глазах.

Волгоград