PORTALUS.RU → ТУРИЗМ И ПУТЕШЕСТВИЯ → О ДОБЛЕСТЯХ, О ПОДВИГАХ, О СЛАВЕ → Версия для печати
Постоянный адрес публикации (для научного и интернет-цитирования)
По общепринятым международным научным стандартам и по ГОСТу РФ 2003 г. (ГОСТ 7.1-2003, "Библиографическая запись")
По ГОСТу РФ 2008 г. (ГОСТ 7.0.5—2008, "Библиографическая ссылка")
В. ПИСКУНОВ, М. КУЗНЕЦОВ, О ДОБЛЕСТЯХ, О ПОДВИГАХ, О СЛАВЕ // Москва: Научная цифровая библиотека PORTALUS.RU. Дата обновления: 24 января 2011. URL: https://portalus.ru/modules/travelling/rus_readme.php?subaction=showfull&id=1295873151&archive=1295896527&start_from=&ucat=& (дата обращения: 03.10.2026).
Найденный поисковой машиной PORTALUS.RU оригинал публикации (предполагаемый источник):
В. ПИСКУНОВ, М. КУЗНЕЦОВ, О ДОБЛЕСТЯХ, О ПОДВИГАХ, О СЛАВЕ / Вопросы литературы, № 3, 1958, C. 127-148.
По общепринятым международным научным стандартам и по ГОСТу РФ 2003 г. (ГОСТ 7.1-2003, "Библиографическая запись")В. ПИСКУНОВ, М. КУЗНЕЦОВ, О ДОБЛЕСТЯХ, О ПОДВИГАХ, О СЛАВЕ [Электронный ресурс]: электрон. данные. - Москва: Научная цифровая библиотека PORTALUS.RU, 24 января 2011. - Режим доступа: https://portalus.ru/modules/travelling/rus_readme.php?subaction=showfull&id=1295873151&archive=1295896527&start_from=&ucat=& (свободный доступ). – Дата доступа: 03.10.2026.
По ГОСТу РФ 2008 г. (ГОСТ 7.0.5—2008, "Библиографическая ссылка")В. ПИСКУНОВ, М. КУЗНЕЦОВ, О ДОБЛЕСТЯХ, О ПОДВИГАХ, О СЛАВЕ // Москва: Научная цифровая библиотека PORTALUS.RU. Дата обновления: 24 января 2011. URL: https://portalus.ru/modules/travelling/rus_readme.php?subaction=showfull&id=1295873151&archive=1295896527&start_from=&ucat=& (дата обращения: 03.10.2026).
Найденный поисковой машиной PORTALUS.RU оригинал публикации (предполагаемый источник):
В. ПИСКУНОВ, М. КУЗНЕЦОВ, О ДОБЛЕСТЯХ, О ПОДВИГАХ, О СЛАВЕ / Вопросы литературы, № 3, 1958, C. 127-148.
публикация №1295873151, версия для печати
О ДОБЛЕСТЯХ, О ПОДВИГАХ, О СЛАВЕ
Дата публикации: 24 января 2011 |
|
1 Есть темы, которые, быть может, и неправомерно назвать "вечными", зато к ним полностью применимо определение: "тема надолго". Такова тема Великой Отечественной войны. Война была жесточайшим испытанием в жизни нашего государства. Она была величественным, бессмертным подвигом советского народа, влекущим к себе художников всех видов искусства. И хотя время уносит нас все дальше от грозных и героических событий, минувшая война продолжает и поныне оставаться одной из волнующих тем современности, ибо в суровые военные годы выявились и закалились замечательные качества характера советского человека. Поэтому, когда сейчас появляются новые произведения о войне, читатель ищет в них и глубокую правду о минувших событиях, и ответы на многие вопросы современности. Советская литература о войне родилась непосредственно в огне битв, - родилась в полном смысле как сражающаяся литература. "Глагол идет в атаку", - образно говорил А. Толстой. Произошло невиданное еще в истории, кровью скрепленное небывалое единение литературы и народа, руководимого Коммунистической партией. "Все для фронта, все для победы" - это стало жизненным девизом многонациональной семьи советских писателей. В эти годы сошла на нет так называемая "дистанция времени" - между событиями и фактами действительности и их воплощением в искусстве. "Оперативными" стали не только публицистика и очерк, но и лирика, поэма, драма, роман. И эта оперативность не только не препятствовала развитию высокого искусства, - в горниле войны родились произведения, прочно вошедшие в золотой фонд литературы социалистического реализма. Можно найти отличия между произведениями начала войны и произведениями, появившимися в последний ее период, так же как между книгами военных и послевоенных лет. Подобная проблема представляет известный интерес для историков литературы. Но несомненно, стр. 127 -------------------------------------------------------------------------------- что в советской литературе начиная с военных лет до наших дней действует твердо определившаяся традиция в изображении советского народа, сражавшегося с фашизмом, традиция, единая для литературного процесса последних полутора десятка лет. Она, эта традиция, не в стилевых тенденциях, не в индивидуальных художественных решениях, а прежде всего в общей для подавляющего большинства советских писателей художественной позиции по отношению к величественным и важнейшим событиям истории. И эта традиция есть принципиальнейшее завоевание литературы социалистического реализма. В чем же видим мы существо этой традиции? Советская литература о Великой Отечественной войне героична по самой своей природе. Жестокая действительность войны не заслонила советским писателям главного - величия подвига советского народа, торжества человека над звериными силами фашизма. Человек выступает в книгах советских писателей не рабом обстоятельств (как бы ужасны они порой ни были), а героической личностью, борющейся с силами зла, творцом, а не жертвою истории. Верность жизненной правде начертана на знамени литературы социалистического реализма. Правда - главный герой книг о войне. Советские писатели честно и мужественно писали о страданиях народа под игом оккупантов, о зверствах фашистов, о тяжести невосполнимых потерь и утрат, о горьких днях отступления, бесстрашно изображали трагические коллизии. Эти черты присущи как книгам военных лет (достаточно назвать "Василия Теркина", "Молодую гвардию", "Фронт", "Непокоренных", "Народ бессмертен"), так и произведениям послевоенной поры. Но это не была "правда" растерявшихся перед стихийным бедствием, наоборот, в трагической действительности войны советские художники сумели увидеть "большую правду века", могучую поступательную тенденцию истории, воплощенную в героическом подвиге советских людей. Бросается в глаза разительный контраст между нашей литературой и произведениями писателей капиталистических стран о войне, в которых явственно проступают черты того, что условно можно назвать "ремаркизмом". Ремарк, Хемингуэй, дю Гар и другие художники сказали правду о кошмаре войны, подчеркнем - войны несправедливой, империалистической бойни. В этом их заслуга. Но, отрицая войну с узких, пацифистских позиций, писатели-ремаркисты ставят в центр ужас и отчаяние человека в окопах. Герой их книг - "рядовой" человек, бесповоротно сломленный ужасом войны, размолотый жерновом милитаризма. Вот здесь и проходит коренное размежевание: в книгах наших писателей советский человек, отстаивающий самое справедливое дело, остается и на войне верен высшим идеалам человечества. Он верен им даже тогда, когда гибнет в схватке с врагом, даже трагическая гибель исполнена исторического оптимизма. В схватке с зверским началом войны победителем выходит человек. стр. 128 -------------------------------------------------------------------------------- Эти черты героичности обусловлены глубокой народностью советской литературы. Человек и общество при социалистическом строе едины в главных, жизненно-существенных вопросах бытия. Весьма различны между собой - и по индивидуальному складу характера и по месту "в общем строю" - Василий Теркин и комиссар Богарев, Олег Кошевой и генерал Панфилов, Хома Хаецкий и лейтенант Керженцев, Сергей Влахов и Мересьев, но каждый прочно, на всю жизнь ощущает себя частицей общего организма, имя которому - советский народ. И в этом - ни капли самоотречения, жертвенности, ибо война для советского человека - не покорение и порабощение "иноязыких" народов, а защита самого дорогого - социалистической Родины, в конечном счете - защита всего человечества. Героичность потому так глубоко жизненна, так характерна для героев нашей литературы, что Отечественная война была воистину всенародным делом, всенародным подвигом. А народность нашей литературы неотрывна от партийности. Единение Коммунистической партии и народа - основа нашего строя. Очень верно сказал Н. С. Хрущев: "Невозможно желать идти вместе с народом, не разделяя взглядов партии, ее политической линии. Кто хочет быть с народом, тот всегда будет с партией. Кто прочно стоит на позициях партии, тот всегда будет с народом". Вдохновенное Изображение партии - ведущей силы народа, его авангарда - красной нитью проходит через всю литературу о Великой Отечественной войне. Образы коммунистов, как правило, определяют идейное звучание всех произведений. Партию олицетворяют и Богарев, и Панфилов, и Воробьев, и Лютиков с Валько... Партия стоит и за беспартийными героями, ибо ей, воплотившей в себе "ум, честь и совесть" нашей эпохи, отданы их сердца. Но не только и даже не столько в этом проявлялась и проявляется партийность советских писателей. Она - в их убеждениях, в их идейной позиции. С высот марксистско-ленинских идей стремились они в сложных событиях войны увидеть главное и ведущее, понять перспективы истории. Здесь - источник мужественного оптимизма, которым проникнуты лучшие книги о войне. Война и творческая созидательная деятельность не антиподы в нашей литературе. Родину защищал строитель и творец социалистического общества. Естественно, что в воинах писатели выделяют черты тружеников, рабочих людей; война - и ратный подвиг и тяжкий труд, требующий максимального напряжения воли, сметки и мастерства. Столь же естественно, что героем большинства первых послевоенных книг о мирной жизни стал демобилизованный воин. Фронтовой опыт для него не проклятье, как для представителей "потерянного поколения", но источник новых сил и новых знаний. Война кровава и жестока. Но для спасения высших идеалов человечества необходимо было пройти через войну, чтобы сломить черную силу фашизма. Потому-то советская литература об Отечественной войне глубоко гуманистична в своей основе. Гуманизм нашего искусства - это новый, социалистический гуманизм, боевой, действенный, стр. 129 -------------------------------------------------------------------------------- активный. Не "ради славы" идет бой, "святой и правый", а "ради жизни на земле". Этот знаменитый рефрен "Василия Теркина" громко звучит в большинстве наших книг. Советские писатели в соответствии с правдой жизни изображали наших воинов не завоевателями, а освободителями всего страждущего человечества, спасителями мировой культуры от варварства и зверств фашизма. И еще очень важная черта - писатели показывали, как советский человек, пройдя сквозь муки, страдания, горе, наконец, ужас войны, не только не потерял своего достоинства, но приобрел новые, еще более высокие человеческие качества. Победа человека - вот высокая гуманистическая истина, принесенная миру советской "военной" литературой. "Не "история", а именно человек, действительный живой человек - вот кто делает всё это, всем обладает и за всё борется, - писали К. Маркс и Ф. Энгельс в "Святом семействе". - "История" не есть какая-то особая личность, которая пользуется человеком как средством для достижения своих целей. История - не что иное, как деятельность преследующего свои цели человека"1. Именно это "человеческое" содержание исторических событий и раскрывает советская литература. Жизнь - почва подлинного искусства. Из жизни народа берут советские писатели темы и образы своих произведений, в гуще событий зреют, вынашиваются и рождаются их книги. Но стоит писателю отойти от правды, утратить ясность идейных позиций, как искусство жестоко мстит за себя. Никакая актуальность, погоня за внешней эффектностью не может в таком случае спасти даже крупного художника от поражений и провалов. Так, например, в повести "Двое в степи" Э. Казакевич окружил своего героя - труса и дезертира - атмосферой всеобщего сочувствия и жалости. В результате произведение прозвучало фальшиво. В ином духе, опять-таки отступая от главной традиции советской литературы, изображена война в романе Ф. Панферова "В стране поверженных". Вместо действительного богатства и сложности жизни здесь преобладают упрощенчество, легковесность. Вместо подлинного героизма - надуманные "похождения" неких "сверхгероев". Вместо героического полотна - грубый лубок. Сопоставляя две части "Белой березы", с огорчением видишь, как во второй части обезличиваются герои, линяют краски, когда писатель от впечатляюще ярких, подсказанных самой жизнью картин переходит к конструированию фактов по заданным рецептам. Ведущая традиция в литературе о Великой Отечественной войне прокладывала себе путь в борьбе со схематизмом и лакировкой, объективизмом и лжегуманизмом. Она победила в этой борьбе. Рожденная еще в годы войны, эта новаторская традиция доказала всю истинность и жизненность на протяжении всего послевоенного периода. Напомним лишь некоторые, наиболее известные произведения о войне, появившиеся за последние несколько лет. -------------------------------------------------------------------------------- 1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, изд. 2-е, т. 2, стр. 102. стр. 130 -------------------------------------------------------------------------------- В "Русском лесе" война с гитлеровскими захватчиками - это схватка сил жизни с тлетворными силами смерти, это героическая, полная беззаветных подвигов битва лучших сил народа с врагом. "Балтийское небо" Н. Чуковского с удивительной теплотой раскрывает идею социалистического гуманизма, раскрывает ее и в душевном богатстве характеров, и в сюжетных линиях, и в точных и верных картинах. Рисуя героических защитников Ленинграда, не поступаясь ни в чем глубокой правдой, писатель подчеркивает высокую человечность, благородство души, чистоту морального подвига своих героев. Здесь чувство социалистического гуманизма выступает как черта общенародного характера. О мужестве и об истоках мужества советского юноши офицера флота Александра Решетникова рассказывает весьма своеобразно построенная и отличающаяся свежим художественным решением повесть Л. Соболева "Зеленый луч". Это произведение и о далеких днях войны и о современности, ибо Л. Соболев делает смелую попытку дать "социальную педагогику" воспитания характера нашего современника. На самом рубеже 1956 и 1957 годов появился рассказ М. Шолохова "Судьба человека". О нем (как, впрочем, и о только что названных произведениях) писалось немало. Нам важно в данном случае подчеркнуть, что и это произведение всецело находится в русле главной традиции нашей литературы. Безмерны страдания и потери Андрея Соколова. Жестокой можно назвать правду, заключенную в рассказе. Но о герое рассказа, обожженном страшным огнем войны, "хлебнувшем горюшка по ноздри", совсем недостаточно сказать, что Андрей Соколов вышел из всех испытаний не сломленным. "Судьба человека" - это исполненный настоящего мужества рассказ о победе человека, победе несмотря ни на что. Над пожарищем войны, над горем и страданием, над могилами близких поднялся на огромную высоту стойкий, очень человечный, подлинно народный характер. И "Русский лес", и "Зеленый луч", и "Балтийское небо", и "Судьба человека" - каждое из этих произведений глубоко по-своему открывало читателю новые истины о незабываемом времени. Но, конечно, тема не исчерпана. Появятся иные книги, в которых писатели социалистического реализма сделают новые художественные открытия. Однако весь опыт развития нашей литературы говорит о том, что эти новые открытия будут в русле той же партийной, плодотворнейшей, героической, предельно правдивой традиции, которая так блистательно проявила себя в нашем искусстве. 2 В 1957 году появился ряд произведений о Великой Отечественной войне - и в поэзии, и в прозе, и в драматургии. В какой же мере они двигают вперед нашу литературу, как развивают и обогащают накопленную традицию? Какие новые стороны жизни они раскрывают? Как рассказывают о доблестях, о подвигах, о славе советских воинов? стр. 131 -------------------------------------------------------------------------------- Эти новые произведения можно рассматривать под разными углами зрения - и по уровню мастерства, и с точки зрения творческой эволюции авторов и т. д. Однако нельзя пройти мимо того существеннейшего обстоятельства, вызывающего серьезную тревогу, что некоторые произведения в той или иной мере явно отступают от главной традиции изображения советской литературой Великой Отечественной войны. Начнем с примера, быть может, и не столь значительного, но показательного. О нем уже говорилось в нашей критике. Речь идет о лирической миниатюре Юрия Яковлева "Белые кони". Начинается она банальными рассуждениями о том, что в мирные годы война представлялась юношам красивой, с развевающимися знаменами, вся в блеске клинков, барабанном бое и обязательно на белых конях. Оказалась война Некрасивой и грязной, Вшивой, мокрой, холодной, Сожженной до пней. И на этой войне Я не видел ни разу Ни в конце, ни в начале Тех белых коней. Керженцев, герой повести В. Некрасова "В окопах Сталинграда", также мечтал о белых конях и тоже не увидел их на настоящей войне. Подобно лирическому герою Ю. Яковлева он полной мерой испытал все невзгоды солдатской доли, мок и мерз в окопах, утопал в грязи. Но только ли это? За некрасивой внешностью он разглядел, однако, внутреннюю значительность, великий смысл освободительной войны. Отбрасывая ложную красивость, рисуя реальную действительность окопной жизни, В. Некрасов борется с литературными штампами во имя героизма внешне скромного, но истинного. В простоте героизма, в способности солдата-труженика подчинить всего себя сознательному выполнению воинского долга нашел писатель настоящую красоту. Ю. Яковлев, наоборот, не увидел здесь ничего, кроме грязи, вшей, холода. Красивая сказка о белых конях по-прежнему остается прекраснее действительности. И потому в заключительной строфе поэт вновь возвращается к красоте вымысла: Но я знал, что невзгода Пройдет стороною. Пред детьми мы предстанем В скрипящих ремнях. И войну наши дети Представят иною, И приснимся мы детям На белых конях. Надуманность и фальшивость стихотворения Ю. Яковлева очевидна. Мы не будем сталкивать эти стихи с теми, что стали уже "классическими образцами". Обратимся к более свежему примеру - напечатанному в пятом номере "Молодой гвардии" (1957) сонету стр. 132 -------------------------------------------------------------------------------- украинского поэта Дмитро Павлычко, тем более что темы обоих стихотворений сходны. Д. Павлычко пишет: Потомки нас отыщут и в могиле И спросят нас, кого любили мы, Сердца в нас были иль одни умы, Которые сердца согреть не в силе. И, быть может, время сгладит некоторые черты современности, может, покроются они хрестоматийным глянцем: Им не увидеть, из какой мы тьмы, И плесени, и мерзости, и гнили Свет вырывали и в каком горниле Мы стали настоящими людьми. Скорбеть о ложной красивости? Нет! Гордиться трудным и героическим уделом, воплотить в искусстве всю правду, пусть трудную и нелегкую, но воистину прекрасную: Пусть помнят наши правнуки в пути: Те звезды, что сверкают на просторе, Нам прежде выжигали на груди. Может быть, не стоило уделять внимания "инфантильному философствованию" Ю. Яковлева, если бы это неудачное стихотворение не отражало некоторых неплодотворных мотивов в литературе 1957 года. Особенно явственно это заметно в некоторых прозаических произведениях. С повестью "Рота уходит с песней" в "Новом мире" (1957, N7, 8) выступил писатель Александр Былинов. События его повести развертываются в одной из запасных бригад, далеко от фронта. Тревожное ожидание царит в полку. Едет новый комбриг. Старого - некоего безыменного генерала - сняли. Он "любил церемонии! По совести говоря, в дело не очень вникал, зато при виде паутинки под потолком или подсолнечной лузги приходил в ярость". Бывший начальник, так ни разу и не появившийся на страницах повести, надо думать, был чем-то вроде тылового Горлова, с равнодушием относившегося к судьбам солдат. А тут в момент смены начальства очередная маршевая рота, с песней уходящая на фронт, совершенно не обучена. В глубине души майор Мельник - командир полка - надеется, что и на этот раз, в тревожный день встречи с новым комбригом, отправка роты сойдет благополучно. Так уже бывало не раз. И если возникали сомнения, то "начштаба фронтовик Борский снисходительно улыбался и заверял, что, право же, все в порядке. Навыки одиночного бойца? На фронте это быстро... И Мельник, не знавший по-настоящему фронта, был склонен соглашаться с боевым капитаном". Соглашались с ним и комбат Папуша, и агитатор полка Рыжко, и прокурор бригады Котельников, а сверху всему этому попустительствовал старый комбриг. стр. 133 -------------------------------------------------------------------------------- Новый комбриг прибыл в полк не через главные ворота и не с тылов, как ожидал Мельник. На вокзале он встретился с маршевой ротой, побеседовал с бойцами и отправил их обратно "доучиваться". Так завязался первый конфликт. Новый комбриг полковник Беляев круто берется за дело: сняв с погрузки роту, он отрешает от должности своего старого учителя - Мельника, отдает под суд Папушу, проводит учебные тревоги и боевые марши. Рассказывает об этом автор иногда в приподнятом тоне: "Это была энергия молодости, независимой, вольной и смелой, зовущей под свои знамена, без оглядки вперед и вперед!" Наконец заново обученная рота уходит из книги (на тридцать второй странице из ста двадцати пяти), - трудности оказываются в основном изжитыми. Беляев "видел, что в бригаде поняли его". Но если бы идея о формировании воинского коллектива определяла сущность книги, то рядом с Беляевым должны были стать и Дейнека, Чернявский, Собольков - все, кто не мог согласиться с прежними порядками в бригаде, кто сопротивлялся им. Роль этих героев должна бы возрасти. Однако автор, быстро свернув основной конфликт, переходит к новой коллизии: прокурор Котельников готовит судебный процесс над виновниками безобразий, стремясь осудить не только виноватых, но и безвинных. В результате для тех, кто ошибок не допускал, поле деятельности оказывается суженным, им негде развернуться. Весьма странным образом разрешается судьба комиссара Соболькова. Он действительно положительный персонаж, и в этом характере немало привлекательного. Но как раз в тот момент, когда этот герой более всего необходим для развития действия, он по воле автора неожиданно умирает от разрыва сердца во время учений. Конечно, все смертны, и положительные герои тоже, но невольно ловишь себя на предположении, что автору оказался "не нужен" такой характер, как Собольков. Обращает внимание, что коллектив коммунистов полка вообще отсутствует в повести, хотя события, в ней изображенные, самым непосредственным образом затрагивают интересы армейских большевиков. Даже Беляев теряет свою наступательность. Писатель все время подчеркивает, что комбриг продолжает энергично работать. Но у читателя создается впечатление, что Беляев гораздо больше занят мыслями о жене и зарождающейся любовью к Наташе. Интересно задуманный характер мельчится, как только он исключается из сферы действия. И как ни старается автор усложнить образ - это не удается. Так начинает возникать неудовлетворенность повестью. Затем наталкиваешься на одну деталь, которая поражает. О маршевых ротах, отправлявшихся на фронт, местные остряки, обыгрывая фамилию Папуши, говорили: "Папушечное мясо". Может быть, это - обмолвка, или неумный, циничный каламбур, осуждаемый автором? Да, конечно. Но чем больше вчитываешься в повесть, тем сильнее убеждаешь- стр. 134 -------------------------------------------------------------------------------- ся - фраза вырвалась не случайно! Один из героев пытается поставить вопрос шире: "Не такие ли, как Папуша, губят на фронте целые роты, батальоны, полки?" А что же представляет собой сам Папуша? Фигура эта резко отрицательная, и автор ведет с ним борьбу. Философия его дана прямолинейно: "Любой ценой выжить". Попав, наконец, в тыл, он ведет себя предельно нагло, пьянствует, избивает бойца, солдаты для него - пушечное мясо. Все это сходит безнаказанно до приезда нового комбрига. Когда же дело запахло судом, Папуша шантажирует сослуживцев: "Все зашатаются, застонут, как осинник в непогодь". Но на суде неожиданно Папуша берет всю вину на себя, отводя все обвинения от других. Внутренней логики в этом поступке - почти никакой. Да и не только в Папуше тут дело. Папуша не одинок в повести. Где-то "над ним" был долгое время безыменный генерал. Рядом с Папушей начальник штаба полка - пустой хлыщ, прозванный "принцем", "роковой" соблазнитель женщин, карьерист - капитан Борский. Есть тут сухарь, формалист "без всяких проблесков" - агитатор полка Рыжко. Он уходит из повести почему-то на повышение в политуправление округа. Во второй части повести видное место занимает прокурор Котельников, он ведет "дело" Папуши. Пожалуй, знаменитое "а судьи кто?" покажется здесь фельетонным приемом, но ведь уж слишком прозрачен намек автора. Прокурор ничем не лучше Папуши. Человек с испорченной (из-за развода) "карьерой". Помыслы его мелки и низко эгоистичны. Поскорей бы выслужиться, создать громкое "дело", засудить как можно больше людей и тогда, заслужив одобрение начальства, вернуться обратно в областной город. Он поучает своего помощника: "Мы твердо убеждены в виновности определенных лиц" (заранее!), "Вы обязаны нам помогать, поймите, а не выискивать смягчающие вину обстоятельства". Злобный человечек, цинично равнодушный к людям, да, в сущности, ко всему великому всенародному подвигу. Могут сказать: ведь были же и такие люди, к тому же в книге они и терпят поражение. Ведь есть же в повести положительные герои - Беляев и другие. Но удивительная вещь: большинство из них никак не может отойти от прежних ошибок. Где-то в стороне усилиями этих самых людей складывается новый боевой коллектив, о котором в конце повести звучат гордые слова: "Вот бы книгу написать о делах и людях резерва, ковавших кадры победы, широко и правдиво показать истоки нашей армии, силы нашей". А на первом плане движутся персонажи, мучительно рефлектирующие, казнящие себя. В результате повесть дробится на множество сюжетных линий, связанных с переживаниями отдельных персонажей, которые больше повернуты к прошлому, чем устремлены в будущее. И вот, закрывая книгу, не можешь освободиться от впечатления, что великое нередко неоправданно растворяется в ней в малом, героическое заслоняется ничтожным, проникновение в сущность событий - натурализмом. стр. 135 -------------------------------------------------------------------------------- Нет, "Рота уходит с песней" - не просто слабое произведение. Автор терпит неудачу прежде всего потому, что отвел в повести слишком важную роль людям низким и подлым, а положительных героев лишил действенной активности, превратил в надломленных неврастеников. В результате великое время предстало в замутненном и щербатом зеркале. 3 Но вот перед нами писатель опытный, известный, совсем не новичок в военной теме. Речь идет о "Константине Симонове и его рассказе "Пантелеев" и повести "Еще один день" (журн. "Москва", 1957, N4, 6). В его новых произведениях есть и подлинные герои, настоящие советские люди, вызывающие законную симпатию у читателей. Взят самый тяжелый для нас период войны - бои сорок первого года. Рассказ и повесть - это два фронтовых дня, увиденных военным корреспондентом Лопатиным. Первый - в Крыму и "еще один день" - в Одессе, накануне сдачи города. Они наполнены большими событиями, суровыми испытаниями. Сосредотачиваясь на обстоятельном описании всего двух дней, подчеркивая их необычность и особую значительность, автор стремится, чтобы факты, события, реплики персонажей приобрели обобщающий смысл. Желая показать величие простоты, героизм обыкновенности, К. Симонов настойчиво разоблачает выспренность, рисовку, ненужную экзальтированность. Одна из основных проблем, занимающих писателя, - проблема формы и содержания, видимости и сущности. Накануне своей смерти Пантелеев произносит знаменательные слова о том, что по форме нельзя судить о человеке: "Живет, бывает, начальник, воротнички каждый день подшивает, сапоги при помощи ординарца до блеска чистит, а чистой коммунистической души не имеет". Вывод суммирует раздумья и наблюдения дивизионного комиссара в последний день его жизни. Одновременно он проясняет творческую позицию автора, который за неприметной внешностью стремится найти душевную красоту и, наоборот, срывает маски с иных чистеньких и аккуратненьких персонажей. Главное для К. Симонова - не видимость, а внутренние мотивы поведения, Литератор зрелый, умеющий писать эмоционально грамотно и выразительно, он создает ряд впечатляющих сцен. Даже пейзаж, даже портрет, в котором подчеркнуты наиболее характерные душевные приметы, строятся с расчетом ярче передать диалектику чувств. Этому способствуют и толстовские интонации: "Дальше бы, наверное, не произошло ничего особенного, и они благополучно бы расстались - Бастрюков в убеждении, что нашел общий язык с комиссаром девяносто пятого, а Левашов мало переменив свои мысли о Бастрюкове, но все вышло по-другому..." и т. д. стр. 136 -------------------------------------------------------------------------------- Но не об этом сейчас речь. Оба произведения внутренне между собой связаны. Мы имеем в виду не формальную связь - и там и там действует один и тот же герой, журналист Лопатин, - а внутреннюю идею, объединяющую и повесть и рассказ. Член Военного Совета Пантелеев целый день провел в дивизии генерала Кудинова. Перебраны все звенья, последовательно рассмотрены все ячейки большого военного организма. Нерадостна картина, открывающаяся глазам члена Военного Совета. Комдив - шлепающий губами, приседающий, чтобы казаться пониже рядом с начальством, нехрабрый человек. Он "готов был сказать что угодно, лишь бы оттянуть разнос". Командир полка Бабуров - копилка многих пороков. Начальник штаба батальона говорит о своем подразделении "с видом человека, которого оставили посторожить квартиру, пока не вернутся хозяева". Командир роты молоденький лейтенант старательно выполняет нелепые приказы, не давая себе даже труда задуматься над ними. Командир другой роты попадает в нехитрую ловушку, расставленную врагом. Взвод гибнет бесславно: "Из всего взвода только несколько человек дрались, как надо... А тех, что побежали от огня, немцы, конечно, перестреляли. Высадились, перестреляли и в плен забрали". Подводя итоги впечатлениям дня, Пантелеев говорит: "Дело не просто в бестолковом начальнике штаба батальона и его пропавшем командире, дело в том, что на сегодняшний день в дивизии генерала Кудинова сверху донизу не было порядка ... Начальник штаба, надеясь, что все как-нибудь обойдется, не доложил всей правды Бабурову. Бабуров, может быть, и подозревал, что докладывают не все, однако не стал докапываться, благо это давало ему возможность на первых порах сообщить в дивизию нечто неопределенное и тем временем исправить положение, не успев получить нагоняя. Кудинов, в свою очередь, посчитал, что с него хватит вчерашнего разноса за Сальково и донес в армию о событиях на Арабатской Стрелке, как о чем-то уже вовсе неопределенном и незначительном; Он надеялся, что все обойдется, а на случай катастрофы у него оставалась ссылка, что он хотя и неполностью, но все-таки кому-то что-то заранее докладывал. Так одна ложь наворачивалась на другую и росла, как снежный ком..." Но почему же, почему это происходит? И сам автор вместе с героем задает этот вопрос: "Откуда, черт возьми, взялось это поветрие, которое он заметил еще на финской войне? Откуда в Красной Армии, в Рабоче-Крестьянской, в той, которой он отдал всю свою жизнь и которую любит больше жизни, откуда в ней взялись эти чуждые ее гордому имени люди, которых он нет-нет да и встречает то здесь, то там. Люди, которые боятся донести о неудаче больше, чем самой неудачи, боятся ответственности за потери больше самих потерь!" Причина тяжелой болезни, охватившей дивизию и сковывающей ее инициативу, раскрыта в сцене самоубийства полковника Бабурова. Оказывается, все дело в том, что Бабурова, в прошлом героя гражданской войны, в 30-е годы военного комиссара в Керчи, вдруг пришли стр. 137 -------------------------------------------------------------------------------- и арестовали. После двух лет пребывания в тюрьме его выпустили и полностью оправдали. Но он раз и на всю жизнь испугался, испугался всякой ответственности. "Он стал человеком, больным самой страшной из всех человеческих болезней - он боялся своих собственных поступков". Это очень важное для понимания всего замысла рассказа место. Оно относится не только к судьбе Бабурова, хотя к нему - в первую очередь. Вот, оказывается, откуда пошло "это поветрие". Но не очевидно ли, что К. Симонов сначала предвзято подобрал факты, а затем дал им ложное объяснение, придав непомерное значение побочным явлениям нашей жизни. Писатель как бы забыл, "что, кроме несправедливостей, была и справедливость, что, кроме нарушений революционней законности, бывало и соблюдение ее" (К. Симонов, Лель, журн. "Огонек", 1957, N 47)1. В результате вся картина в целом оставляет впечатление нарочитости, искусственности. Постепенно приходишь к мысли, что писатель поторопился незрелую мысль положить в основу произведения, прямолинейно-упрощенно, "смаху" решил проблему, не успев осмыслить ее политически и художественно. Фраза, вводящая нас в самую гущу конфликта, гласит: "В дивизии генерала Кудинова сверху донизу не было порядка". Порядок начинает появляться лишь после прибытия Пантелеева и крутых мер, принятых им. Характерно, что член Военного Совета в лучшем случае встречается с добросовестными исполнителями, но не находит активных помощников. Он вынужден действовать в одиночку, взваливать на свои плечи тяжесть борьбы. Он - один в поле воин. А почему у окружающих нет активности, гражданского мужества? Не потому ли, что большинство людей стало "бояться собственных поступков", что инициатива, личная ответственность стали чем-то подозрительным? Рассказ К. Симонова наталкивает на такой ничем не оправданный вывод. Неизбежно идея, положенная в основу рассказа, отражается и на центральном образе рассказа - Пантелееве. В общем это ярко нарисованный образ преданного Родине и партии армейского политработника. Пантелеев действует решительно, наводит порядок, пользуясь "всей полнотой власти". Поступки дивизионного комиссара мотивированы, целесообразны. Совершаемые во имя будущей победы, они свидетельствуют об организаторских талантах Пантелеева. Этих усилий действительно могло бы хватить на то, чтобы встряхнуть бойцов и офицеров, повести их в атаку. Но задача неизмеримо более сложна - -------------------------------------------------------------------------------- 1 Кстати сказать, и "Лель" (где опять идет речь о корреспонденте Лопатине и его фронтовых встречах 1941 года) вызывает у нас известные сомнения. Переход от рассказа об окололитературном подонке Зайцеве к рассуждениям о "непонятых талантах", о "мещанах с талантом" кажется нам натянутым и дающим повод к неверным обобщениям. стр. 138 -------------------------------------------------------------------------------- надо вселить в души гражданское мужество. Действия члена Военного Совета скорее сковывают, чем развязывают инициативу и уж во всяком случае не говорят в пользу Пантелеева как комиссара-воспитателя. То, что проявилось в "Пантелееве", сказалось в известной мере и в повести "Еще один день". Если судить об этой повести с позиций любителей арифметических подсчетов, то произведение может показаться идеальным: мерзавец один, остальные герои - хорошие. Видя, как воины дивизии генерала Ефимова обороняют Одессу, невольно вспоминаешь мужественных и бесстрашных защитников Сталинграда из "Дней и ночей". Но внимательнее присматриваясь, начинаешь улавливать между ними и существенную разницу. Такие же непреклонные в бою, как герои "Дней и ночей", персонажи "Еще одного дня" уступают им в обычном гражданском мужестве. В повести есть замечательные люди: Ефимов, Левашов, Ковтун, но главный интерес ее сосредоточен на комиссаре дивизии Бастрюкове. Хотя Бастрюков одинок и его подлость ясна всем, никто не пытается с ним по-настоящему бороться. Пока на Бастрюкова не нашелся свой Пантелеев, он пьянствует, избегает выездов на передовую, изводит подчиненных бессмысленными придирками, живых людей "каждый день... в политдонесения, как бумажку, подшивает". Комиссар дивизии даже не скрывает свою житейскую философию перерожденца: "Если бы у нас поменьше этого интернационализма раньше - мы позлей воевали бы теперь". Он всполошился лишь после назначения Ефимова командиром, то есть когда генерал стал его начальником. Пока они равны - опасаться было нечего. Трудно допустить, чтобы Сабуров, Ремизов, Проценко или Ванин из соображений собственного спокойствия мирно уживались с политическим перерожденцем. К. Симонов, правда, сообщает, что у Ефимова и Мурадова бывали стычки с Бастрюковым. Левашов бросает ему в лицо оскорбление. Но все остается по-старому. Как метко заметил один критик, если отрицательному персонажу переданы все глаголы, то на долю положительных героев выпали одни междометия. Соприкоснувшись с цинической откровенностью Бастрюкова, уяснив глубину его падения, комиссар полка Левашов морально осуждает своего начальника. Однако Левашов решил, "что от него самого ни одна душа не узнает о происшедшем. Он не доставит удовольствия Бастрюкову, не даст ему зацепки, чтобы затаскать себя по комиссиям". Откуда эта бездейственность передового коммуниста? Завесу приоткрывают рассуждения самого Левашова: оказывается, если бы он "в разное время своей жизни нескольких своих мыслей разным людям на стол откровенно не выложил, может быть уже три шпалы бы носил. А мысли были и не глупые и не вредные, я от них и теперь не отказываюсь. И вот бывает, лежу и думаю: как же так? Мысли хорошие, а жить мне мешают. Не всегда - иногда. Но все равно, разве это годится?" стр. 139 -------------------------------------------------------------------------------- Это - уже знакомая идея. И хотя многое тут не называется "в лоб", как в "Пантелееве", все достаточно прозрачно подразумевается. Уже не слабый Бабуров, а сильный Левашов - и тот лишен гражданского мужества. А Бастрюков? Бастрюков, очевидно, - тоже "продукт эпохи", пока что процветающий и преуспевающий. Два дня героических боев сорок первого года, представшие из новых произведений К. Симонова, оказались двумя огорчительными разочарованиями. Были на войне и Бастрюковы, и Бабуровы, и проявления трусости, и горькие поражения. Но не было такого явления, как массовое отсутствие гражданского мужества. Это глубоко несправедливо. Автор "Дней и ночей", столь взволнованно рассказавший о семидесяти сутках героической битвы одного батальона, в новых произведениях 1957 года сделал большой шаг назад от завоеванного им раньше. Повесть и рассказ - очевидно, фрагменты будущего романа. Быть может, в этом новом романе многое изменится и произведение будет звучать иначе. Тогда и мы вместе со всеми читателями порадуемся победе писателя. Но сейчас наш долг сказать: К. Симонов ищет на ложном пути. 4 К. Симонов начал рассказ "Пантелеев" с событий, которые последовали за уничтожением роты. Писатель не останавливается на судьбах людей, оставшихся лицом к лицу со смертью. Он предпочел рассказать о гибели Пантелеева и Бабурова, чтобы с помощью этих эпизодов обосновать свои позиции, мотивировать выводы. Юрий Бондарев в повести "Батальоны просят огня" ("Молодая гвардия", 1957, N 5, 6), наоборот, сосредоточил основное внимание на жизни и смерти рядовых бойцов и офицеров" Некрасивость и грязь, так испугавшие Юрия Яковлева, кажутся детскими представлениями по сравнению с тем, что пришлось пережить героям повести: два батальона форсировали Днепр и захватили узкий плацдарм на другом берегу реки. По первоначальному тактическому плану успех передовых частей должен быть поддержан и развит силами всей дивизии. Однако в последнюю минуту дивизия переброшена на штурм города Днепрова. Действия батальонов приобретают теперь отвлекающий характер. Отрезанные от своих, они обречены на гибель. Об изменении оперативных планов ничего не знают люди, закрепившиеся на плацдарме. Связь прервана. Напрасно комбат Бульбанюк, начальник штаба батальона Орлов, капитан-артиллерист Ермаков, старший лейтенант Кондратьев взывают о помощи. Условные красные ракеты то и дело прочерчивают небо, батальоны просят огня. Но артиллерия молчит, ибо ушла на другой участок, а стальное кольцо окружения сжимается все туже и туже. Сверлит мозг роковой вопрос: почему нас бросили, где обещанная помощь? Положение подлинно тра- стр. 140 -------------------------------------------------------------------------------- гическое. Нет огня, нет помощи, а вокруг гибнут наши родные советские люди... Трагическая ситуация? Да! Они бывают в жизни, в особенности на войне. Не в традициях искусства социалистического реализма обходить их. Начиная с фадеевского "Разгрома" советская литература не раз обращалась к подобным коллизиям. Но весь вопрос в том, насколько правдива и естественна трагическая коллизия? Автор упорно стремится к созданию объемных, насыщенных большим внутренним содержанием, живых, согретых настоящей человеческой теплотой характеров. Его герои менее всего напоминают прямолинейные схемы. Скорее наоборот, они полемически заострены против этих схем. Подчас во вред художественной целостности. Так, менее всего удалась Ю. Бондареву Шура с ее "двойной" любовью - к Ермакову и Кондратьеву, ибо здесь не столько реальная сложность жизни, сколько искусственная усложненность. И даже в лучших образах ощущаешь нарочитость некоей "грубоватой сложности", которой автор иной раз не прочь щегольнуть. Но так или иначе успеваешь полюбить, по-настоящему сродниться и с резким, импульсивным Борисом Ермаковым, бесшабашным и неистовым начальником штаба Орловым, с мучительно застенчивым и каким-то неловким Кондратьевым, спокойно уравновешенным, с особой военной хитринкой Бульбанюком, полным внутреннего достоинства сержантом Кравчуком, "золотой головой" - наводчиком орудия Елютиным... Ю. Бондарев сурово-правдиво изображает мужественную душу простого советского человека. Офицеры и солдаты из повести Ю. Бондарева предстают в самые трудные минуты своего бытия, их характеры выверяются у решающей черты жизни и смерти. Большинство их гибнет, и все - мужественно. Последнюю пулю оставляет для себя тяжело раненный Бульбанюк. До последнего вздоха сражаясь, гибнет Орлов. Как и жили, в обнимку, друг подле друга, умирают братья Березкины. В самой "простоте" их смерти - подлинная человеческая красота настоящего подвига, беззаветного служения Родине, И сразу - роковой вопрос - не напрасны ли эти жертвы? Да, сильная сторона повести Ю. Бондарева - талантливый рассказ о героизме советских людей, беззаветно гибнущих во славу Родины. Но тут же начинаются и многие глубокие противоречия произведения Ю. Бондарева. Из всего батальона остались Борис Ермаков и четверо солдат. Потрясенный пережитым, Ермаков узнает, что дивизия не поддержала гибнущие батальоны по приказу полковника Иверзева. Борис считает себя вправе от имени погибших на его глазах людей бросить в лицо комдиву обвинение. Обычно холодный, непреклонный Иверзев взбешен. В острейшем конфликте сталкиваются две правды, правда Иверзева и правда Бориса. Наедине с собой Иверзев мучительно переживает трагическое столкновение двух правд: "Пытаясь объ- стр. 141 -------------------------------------------------------------------------------- ективно, железной логикой рассуждений успокоить себя, он думал о том, что этому офицеру, видевшему гибель батальона, еще по-человечески трудно было понять, какое значение в общей операции армии под Днепровом приобретали бои в Ново-Михайловке и Белохатке. За этим офицером стояла своя правда, правда ответственности за гибель батальона; за ним же, Иверзевым, стояла еще большая правда ответственности за всю дивизию. И стойкость батальона Бульбанюка и Максимова была для него, командира дивизии, стремительным шагом к Днепрову, жертвенным маневром, который должен был в значительной степени обеспечить успех операций". Правда Иверзева большего масштаба и большей исторической справедливости, нежели правда Ермакова. Однако это силлогизм пусть правильный, но все же сухой. Умом можно понять, что, как ни трагична гибель батальонов, она позволила избежать еще больших потерь при взятии города Днепрова при старом варианте наступления. Умом, но не сердцем. И даже "уму" автор дает пищу для законных сомнений. В повести есть, казалось бы, частный просчет. Иверзев, получив от командующего армией новый приказ, требующий немедленной переброски всей дивизии на другой плацдарм, все время думает: сообщить или не сообщать, что батальоны окружены, что поддержать их нечем. Наконец, решив, что все равно сути операции ничем не изменишь, промолчал. Но с этого момента заколебалось все здание трагедии. Сразу возникло сомнение, была ли гибель батальонов неизбежной, не замешана ли тут жестокость и... трусость перед начальством Иверзева. Разве остались бы командующий и весь Военный Совет армии равнодушными к судьбе окруженных врагами наших людей? А главное - ведь люди умирают с горьким сознанием, что их бросили на произвол судьбы, что они не видят ни малейшего намека на обещанную помощь. Но тогда выходит, что жертвы не неизбежны, тогда возможно и предположение - значит герои погибли напрасно. И так как колебания Иверзева и вся ситуация с командующим написаны эмоционально бледно, а трагедия на плацдарме - наоборот, очень выразительно, то повесть начинает приобретать совсем иное звучание. Как ни огорчительно, но это талантливое произведение неожиданно начинает "крениться" в сторону тех же ложных мотивов, которые сказались в разобранных выше произведениях. Ибо именно в этом пункте у молодого писателя нет четкости и ясности в его идейном замысле. Так "частный" просчет начинает перерастать в более серьезный, угрожающий всему произведению. Вспомним "Разгром", "Молодую гвардию", - гибелью главных героев завершаются произведения, но нет того ощущения тягостного сомнения, что порой вызывает повесть "Батальоны просят огня". И это гнетущее впечатление (ибо трагедия как явление высокого искусства не угнетает, а потрясает) возникает из-за нечеткого, неясного авторского взгляда на главное событие в повести. Автор, видимо, ощутил эту двойственность повести, наличие в ней стр. 142 -------------------------------------------------------------------------------- различных противоборствующих тенденций. Он стремится в конце повести, в заключительных главах поправить дело. Но целиком этого он не добился. Весьма существенно дальнейшее развитие образа Иверзева. Командир дивизии "не признавал ничего личного в общении с людьми. Он был человеком приказа и говорил с подчиненными языком приказа, как говорил сейчас с полковником Гуляевым и капитаном Ермаковым. Иверзев считал, что не обязан внушать людям любовь к себе. Он был обязан заставлять подчиненных выполнять свою волю. Так требовала война. И поэтому он не мог простить капитана Ермакова". В своем отношении к Ермакову Иверзев прав формально и даже как будто по существу. Но в каком-то высшем человеческом аспекте он глубоко неправ. И писатель заставляет и Иверзева пройти решающее испытание у черты жизни и смерти. Гибель батальонов не прошла для него даром. И хотя он понимает, что водить батальон в атаку "командиру дивизии глупо и не нужно", он не может поступить иначе и бежит впереди бойцов навстречу "тонкому железному голосу смерти". Это не отчаяние, а голос совести, заставившей его самого встать в ряд с людьми - "исполнителями приказа". В нем происходит перелом, он начинает лично, глубоко для самого себя, понимать, что, "кроме уставных положений, есть в армии еще и вещи психологические, которые нужно учитывать и командиру дивизии". Нельзя сказать, чтобы образ Иверзева удался автору, - типичное в этом характере лишь прямолинейно названо, а не раскрыто, подчас как-то двусмысленно названо. Но последняя сцена многое проясняет в общем замысле автора - он не оправдывает полностью Иверзева, не сводит дело к эффектному "искуплению кровью", а утверждает глубокую и справедливую мысль: в трагических событиях войны советский человек, как бы ни были значительны его личные недостатки, становился выше, лучше, участие в общенародной борьбе подымало, а не принижало личность. Иверзев переменился не только из-за ранения, не только потому, что "простил" Ермакова (хотя и это существенно) - он стал человечнее в высоком коммунистическом смысле этого слова. И Борис Ермаков выходит из страшных испытаний иным. Лихой офицер-удачник, любящий щегольнуть "армейским шиком", не очень задумывавшийся над судьбами людей, его окружавших, над глубоким смыслом происходящего, он в последних главах мужает как личность. Он понял не только, что "даже вовремя открытый огонь не спас бы батальона", который принял страшный удар главных сил немцев. Он понял большее - ответственность за людей, за народ, за время, в которое живет. Он говорит Шуре слова, которые невозможны были для него еще несколько дней назад. "Да, кровь не пролита даром. Знаешь, ветер имеет запах, многое напоминает. Вот подумал: когда нас не будет, этот ветер напомнит о нас. Напомнит, что у матерей были погоны, а отцы на войне поняли смысл ответственности за жизнь других. Будут ли это знать после нас?" стр. 143 -------------------------------------------------------------------------------- "Батальоны просят огня" - произведение спорное, неровное и еще, наверное, вызовет различные критические отклики. Мы отмечали серьезные недостатки повести. Но нельзя пройти мимо ярких картин, рисующих мужество советских воинов, нельзя не поддержать намерение автора показать духовный рост участников справедливой Отечественной войны. Великая Отечественная война закалила героев повести, сделала их человечнее. Из огненной купели они вышли лучше, чище, чем были раньше. Приобщение к источнику народного героизма изменило даже Иверзева, вдохнуло в Гуляева молодость, научило Ермакова и Шуру строгости чувств, Кондратьева - боевой целеустремленности. Из войны в мирную жизнь оставшиеся в живых герои шагнут духовно обогащенными людьми. 5 И вот произведение уже о послевоенной жизни нашей армии, события войны входят в него уже как бы косвенным образом. Это роман А. Розена "Время и люди" ("Звезда", 1957, N 8, 9). В нем несколько сюжетных линий, проходит ряд своеобразных судеб героев. Иные из них удались автору. Так, с большим сочувствием следишь за историей мужественной молодой женщины Кати Вязниковой, потерявшей в войну мужа и сына. О ней рассказано свежо, не шаблонно, получился характер с "лица необщим выражением". По-настоящему волнуют эпизоды, рисующие детский дом, где воспитываются дети, чьи родители погибли в войну и куда Катя приходит воспитателем. Симпатии вызывает и образ главного героя - майора Федорова, человека самостоятельной творческой мысли и незаурядного гражданского мужества. Но роман весьма неровен, и многое в нем вызывает возражения. Во всяком случае вряд ли можно согласиться с односторонне положительной оценкой его, которая была дана А. Дымшицем в его статье в "Литературной газете". Наибольшие сомнения вызывает именно та линия романа, которая изображает нашу армию и в прошлом и в настоящем. Основной конфликт развертывается вокруг переоценки Новинской операции. Она вписана в летопись славных побед, в ее честь дано название корпусу, которым командует Шавров. В частях этого корпуса, занимающихся военной учебой, и развертывается действие. И вот командир батальона Федоров, анализируя заново прошлые бои, убеждается, что в ходе легендарной операции были допущены серьезные тактические просчеты, сражение можно было выиграть с меньшими потерями. Поддержанный комиссаром полка Балычевым, он пишет статью об уроках битвы. Вокруг этого развертывается основная борьба в романе. Против Федорова и его статьи выступают и командир дивизии генерал Вельский, и заместитель начальника политотдела Кирпичников, и штабист Рясинцев. Командир полка Камышин хотя и сознает правоту Федорова, но не находит мужества открыто поддержать его. стр. 144 -------------------------------------------------------------------------------- Сначала - о сущности изображенного конфликта. Творческому развитию военной науки настоятельно необходим трезвый анализ побед и поражений без какой бы то ни было фетишизации тех или других. Следовательно, в самых общих чертах конфликт из романа "Время и люди" имеет под собой жизненную основу. Но едва дело доходит до необходимейшей в искусстве конкретности, как начинаются симптоматичные "осечки". Так, все "открытие" майора Федорова состоит в том, что во время Новинской операции исходные позиции для атаки у наших войск были в восьмистах метрах от противника, в то время как Федоров считает, что их можно расположить в двухстах пятидесяти-трехстах метрах. По этому поводу в газете "На страже Родины" (N 287, от 10 декабря 1957 года) подполковник Ю. Кринов пишет: "О каком "новаторстве" Федорова может идти речь, когда наши военные уставы рекомендовали приближать исходные позиции к противнику еще в 1938 году? Да и на войне даже самый малограмотный в тактическом отношении командир не оборудовал бы исходные позиции на расстоянии восьмисот метров от противника, если бы обстановка позволяла сделать это ближе. И вообще не может быть такого глупого спора: восемьсот или триста метров? В конце концов все зависит от условий местности, от обстановки. Есть, наконец, противник, с которым, как это известно, приходится считаться". Доводы убедительные и довольно неблагоприятные для романа А. Розена. Это тем более существенно, что в книге спор о трехстах или восьмистах метрах не только "теоретический", - одна из главных сцен изображает резкие нападки генерала Вельского на майора Федорова, который на учениях приказал подготовить исходные позиции именно в трехстах метрах. Писатель уже "зафетишизировал" эти цифры. Однако просчет этот кажется не совсем случайным, если задумываешься над общей идеей автора. Почему, в сущности, довольно безобидная попытка Федорова вызывает столь яростное сопротивление многочисленных противников при молчаливой трусости почти всего офицерского коллектива? Потому что - по мнению автора - война хотя и порождала героические подвиги, но одним из ее результатов было возвышение и процветание всякого рода карьеристов, проходимцев, самодовольных тупиц и бездарностей. Начальник политотдела дивизии Ветлугин высказывает мысль, к которой присоединяется и автор: "Самодурство на войне не уважают. Но одно дело, что не уважают, а другое то, что чаще всего самодурство рождается именно на войне: власть-то огромная. И уже говоря прямо - есть отчего голове закружиться. Ведь одного твоего слова довольно, чтобы... Да что говорить, вы сами знаете, права были даны большие, а главное, война сама дает тебе право. Да ведь вот... дает". Вывод этот созрел и оформился в сознании Ветлугина после возвращения из госпиталя, когда он увидел мирные дела и дни родной дивизии. А в годы войны "ведь как рассуждали? - продолжает он. - стр. 145 -------------------------------------------------------------------------------- Груб - ну, таков человек. Общей культуры маловато - так ведь из бедноты вышел, не успел в жизни. Стряпуху с собой таскает - кто без слабостей, считаться надо, все-таки человек воюет. Маловато знаний, нахрапом берет, - после войны займемся, обломаем. К власти тянется... неужели же на каждом шагу перечить?" Есть доля истины в рассуждениях Ветлугина, но только доля. Война все же была прежде всего жестокой и строгой проверкой всех качеств человека, а не амнистией его слабостей. Из романа "Времена и люди" следует, что война больше списывала с человека, чем требовала от него. Оказывается, война сделала ничтожество, тупицу и подхалима генерала Вельского командиром дивизии. Когда-то, в гражданскую войну, за неотесанность его прозвали "Дубинушка". За тридцать лет он еще больше "одубинился". Вельский настолько бездарен, что не может составить даже план рекогносцировки, который под силу курсанту офицерского училища. Командир дивизии окружает себя подлецами и мерзавцами, подавляет инициативу, расправляется с неугодными. В той же Новинской операции его полная бесталанность стала ясна Шаврову, Ветлугину и другим. Однако они почему-то по-прежнему стараются укрепить авторитет Вельского, способствуют его продвижению по служебной лестнице. Война привела Вельского к власти, чинам, благоденствию. Прозябать бы в мирное время Кирпичникову и Рясинцеву на скромных должностях, говорит автор, грыз бы их по-прежнему червь неудовлетворенного честолюбия, если бы не война. Теперь они набрали силу, стали вершить судьбами дивизии. А хорошие люди, вероятно, рассуждая подобно Ветлугину ("все-таки человек воюет"), никак не противодействовали их подлостям. Каждый, кто хорошо помнит войну, может привести немало примеров крушений больших и малых авторитетов, не выдержавших сурового и бескомпромиссного испытания. Советская литература в соответствии с правдой жизни изобразила этот процесс. Консерватизм Горлова, трусость Лозневого и Стаховича, предательское нутро Стеценко, которые в других условиях могли бы остаться незамеченными, стали зримы, очевидны благодаря войне с ее острыми и категоричными коллизиями. У А. Розена получилось наоборот: война оказалась питательной почвой для Вельского, Кирпичникова, Рясинцева. Было бы ханжеством заявлять, что на фронте и в армейских тылах не было плохих людей или что война не сопровождалась известными издержками. Однако В. И. Ленин отмечал: революционные справедливые войны просвещают и закаляют их участников. Это - главное в жизни, в этом и основной пафос советского искусства, повествующего о боевом подвиге народа. А в поле зрения А. Розена оказалась лишь одна сторона сложного процесса, авторское внимание сосредоточилось на якобы имевшем место понижении политической и моральной требовательности к человеку на войне. "Романист, - справедливо замечает французский критик и писатель коммунист Пьер Дэкс, - несет ответственность не только зато, что стр. 146 -------------------------------------------------------------------------------- он говорит, но также и за свой выбор того или иного аспекта изображения, за точку зрения, на которую он наталкивает читателя или от которой он уводит его, а значит, и за то, о чем он умалчивает, что оставляет в тени"1. Оставив в тени главное, умолчав о нем, А. Розен не смог передать большую правду народного героизма. Но тогда и послевоенная жизнь нашей армии предстает в несколько одностороннем аспекте. Долго бьется в одиночку бедняга Федоров, вокруг него море равнодушия и трусости, против него - союз "возвышенных" войной противников... Лишь вмешательство "высших" сил дает Федорову победу, - внезапно умирает Шавров, приходит новый командир корпуса, возвращается из госпиталя Ветлугин и... быстрый и счастливый финал. То, что всегда составляло характерную черту лучших книг советской литературы и порождено не каким-то законом, а самой жизнью нашего общества - изображение творческого социалистического коллектива, в данном случае армейского коллектива, - в романе отсутствует. Поэтому при всем том, что в романе А. Розена есть удачные образы, даны отдельные удачные линии, во многом он заслуживает принципиальной критики. * * * "Рота уходит с песней" начинается с размышлений майора Мельника о старом, снятом комбриге - тот любил показное, но не вникал в существо дела, не видел истинной правды. И Пантелеев, герой рассказа К. Симонова, рассуждает об иных начальниках с чистенькой, "уставной" внешностью, за которой подчас нет коммунистической души. Наконец, в романе А. Розена расхваленная Новинская операция оказывается на поверку не столь уж безупречной, в победных реляциях была утаена часть истины. Каждый писатель в меру своих сил, каждый по-своему, демонстрирует свое стремление к правде, к истине. Они, как бы вслед за Львом Толстым, хотят провозгласить правду главным героем повествования. Что ж, учитель выбран хороший: советские писатели широко развивают художественные открытия Л. Толстого, чтобы полнее, многостороннее, убедительнее рассказать о нашей жизни. Особенно актуален разговор о толстовских традициях сегодня, когда все большее число писателей обращается к ним. Автор "Войны и мира" срывал все и всяческие маски во имя народной правды. Его эпопея стала энциклопедией русской жизни. Она до краев насыщена радостным удивлением перед силой, размахом и мощью народной. Беря краски с толстовской палитры, советские писатели должны творчески пользоваться ими, учитывать, что в наше время меняется -------------------------------------------------------------------------------- 1 "Иностранная литература", 1957, N 8, стр. 220. стр. 147 -------------------------------------------------------------------------------- само понятие народности искусства, прямо противоположным стало отношение художника к существующему общественному строю. С большим огорчением приходится признать, что, несмотря на все декларации, К. Симонов, А. Былинов, А. Розен как раз и не дают большой, глубокой правды века, вместо нее - мелкая правда частностей, отдельных фактиков, искусственно сконструированных подчас для подкрепления незрелых, ошибочных идей. Конечно, в литературе, особенно в прозе 1957 года, такие отступления от главной линии вовсе не являлись доминирующими. При всех недостатках уже иначе выглядит повесть Ю. Бондарева "Батальоны просят огня". В минувшем году вышла отдельным изданием замечательная книга, целиком основанная на фактическом материале, - "Герои Брестской крепости" С. Смирнова. О мужестве и стойкости людей дивизионного тыла повествует "Второй эшелон" В. Давурина. Раскрыть творческий военный гений советских полководцев поставил своей целью А. Воинов в повести "Пять дней". Жизни послевоенной армии посвящены "Наследники" М. Алексеева. Появились и другие произведения разного художественного уровня, в которых авторы по мере своих сил стремятся развивать славную традицию советской литературы. Мы выделили "крупным планом" несколько произведений, ибо отдельные их стороны внушают тревогу, требуют принципиальной критики. Быть может, нас упрекнут за резкость постановки вопроса. Но пусть нас правильно поймут, - мы вовсе не собирались подвергать каких-либо авторов "остракизму", мы считали своим долгом прямо сказать об ошибках тех или иных способных и талантливых литераторов. В этом долг критики, кровно заинтересованной в том, чтобы все наши писатели, работающие в области военной тематики, успешно двигались к созданию произведений высокого искусства, исполненных больших мыслей и чувств. стр. 148 Опубликовано 24 января 2011 года Изображение к публикации:Полная версия публикации №1295873151 → © Portalus.ru Главная → ТУРИЗМ И ПУТЕШЕСТВИЯ → О ДОБЛЕСТЯХ, О ПОДВИГАХ, О СЛАВЕ При перепечатке индексируемая активная ссылка на PORTALUS.RU обязательна!
|
|