PORTALUS.RU → ТУРИЗМ И ПУТЕШЕСТВИЯ → НЕКОТОРЫЕ ВОПРОСЫ ИЗУЧЕНИЯ Л. ТОЛСТОГО → Версия для печати
Постоянный адрес публикации (для научного и интернет-цитирования)
По общепринятым международным научным стандартам и по ГОСТу РФ 2003 г. (ГОСТ 7.1-2003, "Библиографическая запись")
По ГОСТу РФ 2008 г. (ГОСТ 7.0.5—2008, "Библиографическая ссылка")
Л. ОПУЛЬСКАЯ, НЕКОТОРЫЕ ВОПРОСЫ ИЗУЧЕНИЯ Л. ТОЛСТОГО // Москва: Научная цифровая библиотека PORTALUS.RU. Дата обновления: 24 января 2011. URL: https://portalus.ru/modules/travelling/rus_readme.php?subaction=showfull&id=1295877476&archive=1295896527&start_from=&ucat=& (дата обращения: 03.10.2026).
Найденный поисковой машиной PORTALUS.RU оригинал публикации (предполагаемый источник):
Л. ОПУЛЬСКАЯ, НЕКОТОРЫЕ ВОПРОСЫ ИЗУЧЕНИЯ Л. ТОЛСТОГО / Вопросы литературы, № 9, 1958, C. 56-63.
По общепринятым международным научным стандартам и по ГОСТу РФ 2003 г. (ГОСТ 7.1-2003, "Библиографическая запись")Л. ОПУЛЬСКАЯ, НЕКОТОРЫЕ ВОПРОСЫ ИЗУЧЕНИЯ Л. ТОЛСТОГО [Электронный ресурс]: электрон. данные. - Москва: Научная цифровая библиотека PORTALUS.RU, 24 января 2011. - Режим доступа: https://portalus.ru/modules/travelling/rus_readme.php?subaction=showfull&id=1295877476&archive=1295896527&start_from=&ucat=& (свободный доступ). – Дата доступа: 03.10.2026.
По ГОСТу РФ 2008 г. (ГОСТ 7.0.5—2008, "Библиографическая ссылка")Л. ОПУЛЬСКАЯ, НЕКОТОРЫЕ ВОПРОСЫ ИЗУЧЕНИЯ Л. ТОЛСТОГО // Москва: Научная цифровая библиотека PORTALUS.RU. Дата обновления: 24 января 2011. URL: https://portalus.ru/modules/travelling/rus_readme.php?subaction=showfull&id=1295877476&archive=1295896527&start_from=&ucat=& (дата обращения: 03.10.2026).
Найденный поисковой машиной PORTALUS.RU оригинал публикации (предполагаемый источник):
Л. ОПУЛЬСКАЯ, НЕКОТОРЫЕ ВОПРОСЫ ИЗУЧЕНИЯ Л. ТОЛСТОГО / Вопросы литературы, № 9, 1958, C. 56-63.
публикация №1295877476, версия для печати
НЕКОТОРЫЕ ВОПРОСЫ ИЗУЧЕНИЯ Л. ТОЛСТОГО
Дата публикации: 24 января 2011 |
|
Перед нами "Ученые записки" за последние три года (1955 - 1957), содержащие исследования и статьи о Толстом. Это целая библиотека в несколько десятков книг. По ним можно изучать географию Советского Союза - они выпущены институтами и университетами Москвы, Ленинграда, Горького, Арзамаса, Таганрога, Калуги, Полтавы, Краснодара, Тулы, Ростова-на-Дону, Минска, Орджоникидзе, Саратова, Баку, Алма-Аты, Сталинира, Еревана, Кишинева, Воронежа, Львова, Казани, Новосибирска, Выборга, Грозного, Гори, Шуи, Улан-Удэ. Эти скромные на вид книжки, в простых бумажных и картонных обложках, распространяемые по большей части бесплатно, может быть, нагляднее, чем иные солидные издания, говорят о культурном и научном росте нашей страны. Наряду с бесчисленными изданиями Толстого и обширной литературой о нем, они - яркое подтверждение того, что творчество великого русского писателя стало у нас подлинным достоянием масс. Вместе с тем в них отразился необычайный исследовательский интерес к творчеству Толстого. 130-летие со дня рождения Л. Толстого, исполнившееся в сентябре этого года, совпало с знаменательным событием-завершением 90-томного издания Полного собрания его сочинений. Нет сомнения, что выход в свет этого издания создал реальную возможность для исследовательской работы над Толстым в любом уголке мира, вдали от московской "стальной комнаты", где хранятся рукописи великого писателя. В настоящее время вполне возможно исследование, содержащее новые выводы и открытия и построенное на материале лишь Полного собрания сочинений. Подтверждением этому может служить, например, работа М. Громова "Первый роман Льва Толстого (К истории замысла)", помещенная в "Ученых записках" Таганрогского педагогического института (вып. I, 1956). В этой статье нет иных ссылок, кроме как на материалы черновых редакций ранних произведений Толстого, на его дневники и письма, напечатанные в Юбилейном издании. Однако вдумчивый анализ позволил автору прийти к интересному и важному выводу - о тесной и преемственной идейной связи двух ранних замыслов Толстого: романа "Четыре эпохи развития" (три завершенные части которого составили "Детство", "Отрочество" и "Юность") и "Романа русского помещика" (из которого было опубликовано лишь несколько глав под названием "Утро помещика"). Юбилейное издание не только предоставляет огромный материал для исследования, но и становится толчком к дальнейшей научной разработке наследия Толстого. Осваивая и проверяя выводы комментаторов этого издания, новые исследователи имеют возможность продолжать и развивать литературоведческую мысль, связанную с изучением Толстого. Немалый интерес в этом смысле представляет работа Б. Базилевского "К творческой истории незавершенного романа Л. Н. Толстого из времен Петра I", опубликованная в "Ученых записках" Калужского педагогического института (вып. IV, стр. 56 -------------------------------------------------------------------------------- 1957). Анализируй работу П. Попова, комментатора этого романа, и дополняя свое исследование новыми документами, Б. Базилевский с полным основанием отвергает датировку работы над романом, предложенную П. Поповым: 1870 - 1873 и 1877- 1880 годы. Б. Базилевский устанавливает, что творческая работа Толстого над романом о Петре длилась в общей сложности немногим более года: с ноября 1872 по март 1873 года и с января по октябрь 1879 года. В последние годы в литературе о Толстом наметилась чрезвычайно плодотворная тенденция: рассматривать ленинские статьи о Толстом не только как бесспорные положения, которые можно, более или менее успешно, проиллюстрировать материалом творчества Толстого, но как программу исследования Толстого. Эту мысль удачно сформулировал В. Асмус. "В нескольких небольших статьях Ленина о Толстом, - пишет он в своей работе "Мировоззрение Льва Толстого в анализах Ленина", - заключено богатство мыслей и выводов, которых хватило бы на десяток огромных трудов. Но именно эта краткость делает суждения Ленина о Толстом не только сжатыми до формул выводами изучения, но и программой для дальнейших изучений. Точку зрения Ленина, развитую им в отношении Толстого, необходимо провести через весь материал творчества и философско-публицистического наследия великого писателя. Необходимо в подробностях исследовать, каким образом вскрытое анализом Ленина основное противоречие искусства и мировоззрения Толстого обнаруживается каждый раз в каждой новой области, которой он только касался в качестве художника и мыслителя"1. В своей статье В. Асмус всесторонне проследил противоречия мировоззрения Толстого, сказавшиеся в его критике разделения труда, церковного христианства, капитализма, политических форм деятельности и государства. Но этими проблемами, разумеется, не исчерпывается вся сложность мировоззрения Толстого. Ленинские статьи, предостерегающие от всяких попыток идеализации толстовщины, выдвигают задачу широкого изучения Толстого не только как гениального художника, но и как выдающегося мыслителя своего времени. Уместно напомнить, что философские, экономические, исторические и эстетические взгляды Толстого исследованы еще весьма слабо. Наше литературоведение в долгу перед Толстым-мыслителем не только потому, что мало писалось о его философских, этических и социологических воззрениях, но и потому, что вместо серьезного анализа дело ограничивалось в этой области повторением затверженных штампов. На вопрос, что, например, представляет собою толстовская философия истории, как правило, следует ответ: фатализм. В этой связи нельзя не приветствовать попытку Н. Арденса (Апостолова) основательнее разобраться в этом серьезном вопросе2. Анализируя всю сумму и высказываний Толстого в "Войне и мире", автор показывает, что толстовская философия истории не сводится только к фатализму. Исходная ее точка - утверждение народа, всей массы людей, а не отдельных исторических деятелей в качестве первоосновы исторического развития. Толстой отказывается признать силой, руководящей историческим развитием человечества, какую бы то ни было "идею", а также желания или власть отдельных, -------------------------------------------------------------------------------- 1 В. Ф. Асмус, Мировоззрение Льва Толстого в анализах Ленина, Белорусский государственный университет имени В. И. Ленина, "Ученые записки", вып. 18, серия филологическая, Минск, 1954, стр. 23^24. 2 См. Ник. Арденс, К вопросам философии истории в "Войне и мире" Л. Толстого, Арзамасский государственный педагогический институт, "Ученые записки", вып. 1, Арзамас, 1957. стр. 57 -------------------------------------------------------------------------------- пусть даже и "великих" исторических деятелей. "Есть законы, управляющие событиями, отчасти неизвестные, отчасти нащупываемые нами, - пишет Толстой, - Открытие этих законов возможно только тогда, когда мы вполне отрешимся от отыскиванья причин в воле одного человека, точно так же, как открытие законов движения планет стало возможно только тогда, когда люди отрешились от представления утвержденности земли". Перед историей как наукой Толстой ставит задачу "вместо отыскания причин... отыскание законов". Толстой остановился в недоумении перед осознанием законов, которые определяют "стихийно-роевую" жизнь народа. Однако внутренний, объективный смысл изображенного им в "Войне и мире" вплотную подводил к осознанию этих закономерностей. Кроме того, в объяснении конкретных исторических явлений сам Толстой очень близко подходил к определению действительных сил, руководивших событиями. Так, исход войны 1812 года был определен, с его точки зрения, не таинственным и недоступным человеческому пониманию "фатумом", а "дубиной народной войны", действовавшей с "простотой" и "целесообразностью". Н. Арденс, думается нам, преувеличивает зависимость, хотя бы и полемическую, исторической концепции Толстого (в частности, его суждений о причинах и смысле войн) от взглядов Прудона. На самом деле мысли, высказанные Толстым в "Войне и мире", непосредственно примыкают к идеям кавказских и севастопольских рассказов, написанных задолго до того, как Толстой получил возможность узнать сочинение Прудона "La guerre et ia paix" и его взгляды в этой области. Гораздо больше оснований поставить на первое место не этот "литературный", а "народный" источник исторических воззрений Толстого. Весьма спорным представляется и толкование образа Платона Каратаева, которое предлагает Н. Арденс. Этот второстепенный для "Войны и мира" и совершенно ясный образ крайне затемнен всякого рода противоречивыми суждениями и спорами о нем. Сказанное относится в равной мере и к статье Н. Арденса, возвеличивающего этот образ, и, с другой стороны, к специальной статье В. Абрамова1, где полностью развенчивается Платон Каратаев как якобы совершенно нереальный образ, выдуманный Толстым. Обе точки зрения, на наш взгляд, далеки от истины. Платон Каратаев, конечно не выдуман Толстым, а представляет собою верное отражение известных сторон психологии русского патриархального крестьянства. Здесь Н. Арденс, безусловно, прав. Недаром именно по поводу "Войны и мира" Ленин в беседе с Горьким сказал, что "до этого графа подлинного мужика в литературе не было". Облик "подлинного мужика", то есть крестьянской массы, складывается в "Войне и мире" и из образа Тихона Щербатого и других партизан, олицетворяющих "дубину народной войны"; и из богучарских крестьян, взбунтовавшихся было против своей госпожи, но очень скоро усмиренных ударом гусарского кулака; и, разумеется, из образа Платона Каратаева с его постоянным терпением и покорностью божьей воле. Однако Н. Арденс ошибается, когда видит в Платоне Каратаеве "итог наблюдений творца "Войны и мира" над "таинственными струями народной русской жизни", как определил Толстой смутное и еще робкое крестьянское движение в крепостниче- -------------------------------------------------------------------------------- 1 В. А. Абрамов, Образ Платона Каратаева в героической эпопее Л. Н. Толстого "Война и мир", Бурят-Монгольский государственный педагогический институт имени Доржи Банзарова, "Ученые записки", вып. IX, историко-филологическая серия, Улан-Удэ, 1906. стр. 58 -------------------------------------------------------------------------------- ской России..." Проявление "таинственных струй народной жизни",бродящих в народе и ведущих к народным волнениям, Толстой увидел (как об этом прямо и говорится в романе) в богучарском бунте, а не в Платоне Каратаеве. "Революционность", которую пытается приписать исследователь Платону Каратаеву, не была ни в малейшей степени ему свойственна. Она приобреталась патриархальным русским крестьянством в ходе исторического развития - и только в той мере, в какой это крестьянство освобождалось от каратаевских начал, живших в нем. Никаких черт пробуждающейся "сознательности народной массы" в Каратаеве нет. Именно как воплощение стихийного и смиренного приятия жизни он представлен в романе, становясь определенным и необходимым этапом, который должен был пройти Пьер Безухов в своем понимании собственного жизненного назначения. Вместе с тем в образе Платона Каратаева, несомненно, присутствует та идеализация "патриархальной" покорности и смирения, которая впоследствии вылилась в учение Толстого о "непротивлении злу насилием". * * * Пожалуй, самым неразработанным является вопрос о месте и значении Толстого в истории русской литературы, о связях его творчества с русскими литературными традициями и, главное, с историко-литературным процессом второй половины XIX и начала XX века. За исключением мимоходных и обычно декларативных заявлений да двух-трех статей по частным проблемам1, мы здесь ничем не располагаем Крайняя, неразработанность этого сложного вопроса, вероятно, исключает его всеобъемлющую постановку теперь же. Но тем более важно указать на необходимость конкретного исследования тех моментов в творческой деятельности Толстого, которые наиболее ощутимо раскрывают и его связь с литературным развитием эпохи, и его великое новаторство. С этой точки зрения существенное значение имеет попытка "включить в эпоху" толстовскую трилогию "Детство", "Отрочество" и "Юность", предпринятая И. Чуприной в статье, напечатанной в "Ученых записках" Саратовского государственного университета имени Н. Г. Чернышевского (т. LVI, вып. филологический, 1957). Одну из увлекательнейших историко-литературных проблем представляет спор Толстого-драматурга с драматургией Чехова. Спору этому посвящена специальная статья М. Семановой "Пьеса Л. Н. Толстого "Живой труп" (К вопросу о драматургии Л. Н. Толстого и А. П. Чехова)" в "Ученых записках" Ленинградского педагогического института имени А. И. Герцена (т. 120, Л. 1955). К сожалению, эта работа мало проясняет спор. Исходная позиция определена автором, безусловно, верно: Толстой написал драму "Живой труп" в полемике с чеховским "Дядей Ваней", стало быть, основываясь прежде всего на этом факте и следует вести анализ. Однако вместо того, чтобы вскрыть своеобразие обеих пьес и таким образом наглядно увидеть точки расхождения Толстого и Чехова, М. Семенова обращается к повторению общих мест толстоведческой литературы, нимало не проясняющих дело, а затем старательно пытается сблизить "Дядю Ваню" и "Живой труп", то есть сделать вид, что спора-то особенного между Толстым и Чеховым не было. Спор, однако, был, и серьезный. Его не удается объяснить и спасительной ссылкой на "противоречия" Толстого, которую делает М. Семанова. Пьеса -------------------------------------------------------------------------------- 1 Наиболее интересна в этом отношении работа Н. К. Гудзия "От "Романа русского помещика" к "Утру помещика" - о традициях "натуральной школы" в творчестве молодого Толстого (сб. "Лев Николаевич Толстой", Изд. АН СССР, М. 1951). стр. 59 -------------------------------------------------------------------------------- "Живой труп" (отчасти, может быть, потому, что она не закончена) менее всего характеризует основное противоречие Толстого - между его беспощадной критикой и религиозно-нравственным учением. Именно для "Живого трупа" менее всего характерна так называемая "толстовская" направленность. Если "Живой труп" и отражает противоречие, так это противоречие толстовского учения с жизнью. Гениальный создатель "Живого трупа" с поразительной чуткостью и тягостной для себя болью на склоне жизни начинал сознавать это противоречие. Что касается элементов сходства между "Живым трупом" и "Дядей Ваней", то их, конечно, можно найти, поскольку обе пьесы принадлежат к реалистическому направлению; но для решения поставленной автором проблемы важно прежде всего не сходство, а именно различие. Острая конфликтность, доведенная до ощущения катастрофы; резкий критицизм, доходящий до беспощадного обличения; открытая тенденциозность - таковы общие черты Толстого-драматурга, заставившие его писать "Живой труп" в полемике с чеховской пьесой. Этих черт нет в чеховской пьесе, отчего она, конечно, не перестает быть замечательным произведением, хотя и совершенно иного склада. Необыкновенная художественная сила творений Толстого привлекает к нему читателей, является школой мастерства для писателей, волнующей загадкой встает перед исследователями. Публикация в Полном собрании сочинений почти полностью всех черновых редакций и вариантов художественных произведений Толстого дает возможность, не обращаясь к рукописям, ощутимо наблюдать поиски великим мастером нужных слов, характеристик, образов, сюжетных ситуаций. Не удивительно, что авторы большинства работ о художественном мастерстве Толстого, помещенных в "Ученых записках", обращаются к материалам творческой лаборатории писателя. К числу работ этого плана принадлежит статья Г. Краснова о стиле "Севастопольских рассказов"; она помещена в XXIX выпуске "Ученых записок" Горьковского государственного университета, целиком посвященном Толстому (серия историко-филологическая, Харьков, 1956). Автор анализирует особенности психологических и портретных характеристик, пейзажных зарисовок, разговорной речи в "Севастопольских рассказах", подчеркивая, что Толстой впервые в русской литературе вводит в свои произведения народные, солдатские разговоры, причем именно в солдатских разговорах видит "правду", то есть наиболее истинные суждения о событиях и лицах. Новаторство Толстого-баталиста Г. Краснов наблюдает не только в том, что художник изображает войну в ее действительности - "в крови, в страданиях, в смерти", но и в том, что Толстой не ограничивается изображением сцен сражений. В "Севастопольских рассказах" военные события неразрывно связаны с историческими событиями, с изображением солдатского и офицерского быта, всей жизни Севастополя, превращенного войной в боевой лагерь. Что касается психологического анализа, то нам думается, что автор преуменьшает значение предшествующих произведений Толстого, заявляя, что только в "Севастопольских рассказах" он стал мастером "диалектики души", "великим сердцеведом". Толстовский психологизм - явление необычайно сложное и непрестанно развивавшееся. В "Севастопольских рассказах" диалектика души обогатилась по сравнению с автобиографическими повестями существенно новыми чертами, но синтетическое воплощение психологизм "раннего" Толстого нашел, конечно, только в "Войне и мире", где слились и воплотились тенденции психологического анализа, открытые и трилогией и военными рассказами. стр. 60 -------------------------------------------------------------------------------- Есть, кроме того, в статье один момент, который оставляет досадное впечатление. В самом начале статьи говорится об идейном содержании рассказов и об "ограниченности" и "противоречивости" мировоззрения писателя. "В севастопольских произведениях Толстого, - пишет Г. Краснов, - проявляется и ограниченность, противоречивость его мировоззрения, фатализм, непонимание смысла войны, враждебное отношение к революционно-демократической идеологии". Далее оказывается, что "любовь писателя к родине" побеждает "толстовский пацифизм". Неизвестно, какие конкретные стороны "Севастопольских рассказов" здесь имеются в виду, но крайне любопытно, что заявление об ограниченности повисает в воздухе. Сказано - и с плеч долой! Анализируя в дальнейшем весь комплекс художественных особенностей "Севастопольских рассказов", автор не упоминает ни единой черты, которая бы подтвердила декларацию о "противоречивости" и "ограниченности". В том же выпуске "Ученых записок" Горьковского университета помещены интересные по собранному в них материалу работы Б. Бялохозовича "Лев Толстой и Польша" и В. Баранова "Лев Толстой в оценке А. Н. Толстого". Неясно только, откуда известно Б. Бялохозовичу, будто Толстой "чувствовал, что славянским народам, сплоченным вокруг великой России, принадлежит светлое будущее и что они сумеют открыть новую эру в истории человечества". Столь же странно выглядит сообщение о том, что пьеса "Живой труп" была переведена на польский язык при жизни Толстого; дело в том, что даже по-русски она была напечатана лишь после смерти писателя. Крайне досадно, что в сборнике, специально посвященном Толстому, встречаются непростительные фактические ошибки и шаблонные, неверные оценки. Из статьи Д. Белкина "Образ художника в творчестве Л. Н. Толстого 80 - 90-х годов" мы, например, узнаем, что завершение трактата "Что такое искусство?" совпало с началом работы писателя над романом "Воскресение". Между тем датировка романа и трактата давно точно установлена и не нуждается в пересмотре: "Воскресение" - 1889 - 1899 годы; "Что такое искусство?" - 1897 - 1898 (или, если учитывать предварительные разработки этой темы, - 1882 - 1898 годы). Здесь же автор повторяет избитую мысль о том, что в области эстетической для нас ценны критические суждения Толстого и совершенно неприемлема его положительная программа. В этом метафизическом противопоставлении "десницы" и "шуйцы" Толстого нет ни грана от ленинского толкования противоречий его творчества. В статьях Ленина нет прямых суждений об эстетике Толстого. Но, применяя ленинскую методологию к анализу литературно-эстетических взглядов Толстого, мы обнаруживаем, что противоречия мировоззрения великого писателя отразились и в его критике искусства, и в его положительной программе. И там и здесь - и сила и слабость, и "разум" и "предрассудок" Толстого. В искусстве нового времени Толстой критиковал не только "сумасшествие" декадентства (и в этом прогрессивное значение толстовской критики), но и многие создания классического искусства, не удовлетворяющие религиозно-нравственным "христианским" требованиям, как якобы ненужные народу (и в этом его величайшее заблуждение). В положительной же эстетической программе Толстого, кроме утопического и реакционного утверждения "религиозного" искусства, содержатся глубочайшие мысли о великом назначении искусства как средства общения и единения людей; о значительности содержания, искренности художника и красоте художественной формы, составляющих основу заразительности искусства; о демократизации искусства и т. п. Увлекательную тему - "Художественные сравнения в языке Л. Н. Толстого" - стр. 61 -------------------------------------------------------------------------------- избрала для исследования З. Скворцова. Но эта работа не принадлежит к числу удач сборника, изданного Горьковским университетом. С ненужным педантизмом подсчитывает автор, сколько сравнений употребил Толстой в романе "Воскресение" и рассказах для народных изданий и сколько из них построено с союзом "как". Первые два раздела статьи, посвященные "грамматическому выражению сравнений" и "синтаксической роли сравнительных оборотов в предложении", приводят автора лишь к выводу, что в языке художественных произведений Толстого употребляются почти все сравнительные конструкции, свойственные грамматике русского языка, причем в том же пропорциональном соотношении, которое вообще присуще русскому языку. С надеждой обращается читатель к разделу, озаглавленному: "Сравнения в романе Л. Толстого "Воскресение" и рассказах для народных изданий с точки зрения их содержания". Но не тут-то было. Оказывается, различие в содержании художественных сравнений автор видит лишь постольку, поскольку есть сравнения, поясняющие предмет или действие, качество предмета или признак действия (то есть существительное или глагол, прилагательное или наречие)! Так художественный текст превращается в объект грамматических экзерсисов. Не меняет дела и последний раздел работы - о стилистической роли сравнений. Обобщающий вывод о том, что в рассказах для народного чтения сравнения простые, а в романе "Воскресение" - более сложные, слишком скуден, чтобы раскрыть художественную функцию сравнений у Толстого. С этой стороны действительной органичностью анализа, умением увидеть неразрывную связь между содержанием произведения и его художественной формой обладает работа Е. Маймина о художественном мастерстве Толстого в романе "Воскресение"1. Автор рассматривает лишь некоторые особенности мастерства Толстого, берет как будто случайные примеры, эпизоды и сцены. Художественная система последнего романа Толстого раскрывается, таким образом, далеко не полностью, может быть, даже и не в самых существенных чертах. Но зато всякий раз читатель видит, что любая деталь обусловлена в "Воскресении", как во всяком подлинном произведении искусства, идейным замыслом художника. Подчеркивая связь стилистического своеобразия "Воскресения" с его идейным содержанием, расценивая художественные особенности романа как несомненное завоевание не только Толстого, но и всей русской и мировой литературы, Е. Маймин, на наш взгляд, должен был, однако, отметить, что новые реалистические завоевания Толстого в "Воскресении" означали одновременно отказ от некоторых "старых" достижений (живописности слова, детального психологического анализа), а главное - соседствовали с некоторыми антиреалистическими морализаторскими тенденциями. Вполне естественно, что, публикуя свои наблюдения над стилем повести "Хаджи-Мурат", В. Ковалев2 обратил особенное внимание на искусство художественной детали. Автор приводит образцы того, как под пером Толстого материал жизненного факта или исторического источника превращался в изумительные художественные детали. -------------------------------------------------------------------------------- 1 См. Е. А. Маймин, Некоторые вопросы художественного мастерства на материале романа Л. Н. Толстого "Воскресение", Выборгский государственный педагогический институт, "Ученые записки", т. I, вып. 1, 1957. 2 См. В. А. Ковалев, Наблюдения над стилем повести Л. Н. Толстого "Хаджи-Мурат" (Искусство художественной детали); Факультет журналистики Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова; Кафедра стилистики русского языка, 1957. стр. 62 -------------------------------------------------------------------------------- При этом превращении жизненная правда не только не нарушалась, но раскрывалась в самой своей сущности. В. Ковалев на конкретном анализе показывает, "как подлинный художник-реалист Лев Толстой стремится сделать большие художественные обобщения посредством точных и выразительных деталей, взятых из реальной жизни". Однако в статье есть и спорные положения. Таково прежде всего теоретическое решение проблемы о соотношении в художественном образе частного и общего, детализации и обобщения, индивидуализации и генерализации. В. Ковалев пишет: "Созданные писателем характеры, типы, картины жизни, художественные обобщения складываются из конкретных художественных деталей, составляющих образную ткань повествованиям (курсив мой. - Л. О.). Но верно ли это? Ведь образная ткань произведения состоит из художественных обобщений и художественных деталей, соотношение которых уравновешивается свойственным каждому большому художнику чувством меры. "Типические характеры в типических обстоятельствах" создаются прежде всего благодаря художественным обобщениям и во вторую очередь - художественными деталями. Это не значит, конечно, что в процессе художественного отражения жизни детали неважны. Именно правдивость художественных деталей создает иллюзию самой жизни, будто бы перешедшей на страницы произведения. Однако нельзя преувеличивать значение художественных деталей и, главное, видеть их там, где на самом деле присутствует обобщение, генерализация. Этот последний грех свойствен работе В. Ковалева. Думается, что устойчивые портретные черты толстовских персонажей (такие, например, как "детская улыбка" Хаджи-Мурата или "неподвижный, безжизненный взгляд" Николая I) принадлежат не к числу деталей, а именно к обобщающим, генерализующим признакам. И уж во всяком случае никак нельзя свести к "художественной детали" символический образ непокорного татарника-репья, напомнившего Толстому героическую смерть Хаджи-Мурата. Из других работ о художественном мастерстве Толстого, помещенных в "Ученых записках", представляют интерес, на наш взгляд, статьи Б. Эдельштейна "К вопросу о теории характеров у Л. Н. Толстого"1; Е. Артеменко "Речевая характеристика Никиты" (Из опыта анализа языка действующих лиц драмы Л. Н. Толстого "Власть тьмы" на материале рукописных вариантов)2; В. Гурбанова "О языке пьесы Л. Н. Толстого "Живой труп"3. Мы не могли в кратком обзоре коснуться всех многочисленных работ о Толстом, помещенных в "Ученых записках" последних лет. Среди них - работы более и менее интересные, более и менее самостоятельные. Но все они, даже самым своим небывалым количеством, говорят о том, что изучение Толстого становится одной из центральных проблем в нашем литературоведении. -------------------------------------------------------------------------------- 1 Горийский государственный педагогический институт имени Н. Бараташвили, "Труды", III, 1956. 2 Воронежский государственный университет, "Труды", т. LX, вып. 2, 1957. 3 Краснодарский государственный педагогический институт имени 15-летия ВЛКСМ, "Ученые записки", вып. XXII, 1957. стр. 63 Опубликовано 24 января 2011 года Изображение к публикации:Полная версия публикации №1295877476 → © Portalus.ru Главная → ТУРИЗМ И ПУТЕШЕСТВИЯ → НЕКОТОРЫЕ ВОПРОСЫ ИЗУЧЕНИЯ Л. ТОЛСТОГО При перепечатке индексируемая активная ссылка на PORTALUS.RU обязательна!
|
|