Полная версия публикации №1295790954 →

PORTALUS.RU → ТУРИЗМ И ПУТЕШЕСТВИЯ → НЕКОТОРЫЕ ВОПРОСЫ ЭСТЕТИКИ ШИЛЛЕРА → Версия для печати

Постоянный адрес публикации (для научного и интернет-цитирования)

По общепринятым международным научным стандартам и по ГОСТу РФ 2003 г. (ГОСТ 7.1-2003, "Библиографическая запись")

В. АСМУС, НЕКОТОРЫЕ ВОПРОСЫ ЭСТЕТИКИ ШИЛЛЕРА [Электронный ресурс]: электрон. данные. - Москва: Научная цифровая библиотека PORTALUS.RU, 23 января 2011. - Режим доступа: https://portalus.ru/modules/travelling/rus_readme.php?subaction=showfull&id=1295790954&archive=1295896553&start_from=&ucat=& (свободный доступ). – Дата доступа: 20.11.2026.

По ГОСТу РФ 2008 г. (ГОСТ 7.0.5—2008, "Библиографическая ссылка")

В. АСМУС, НЕКОТОРЫЕ ВОПРОСЫ ЭСТЕТИКИ ШИЛЛЕРА // Москва: Научная цифровая библиотека PORTALUS.RU. Дата обновления: 23 января 2011. URL: https://portalus.ru/modules/travelling/rus_readme.php?subaction=showfull&id=1295790954&archive=1295896553&start_from=&ucat=& (дата обращения: 20.11.2026).

Найденный поисковой машиной PORTALUS.RU оригинал публикации (предполагаемый источник):

В. АСМУС, НЕКОТОРЫЕ ВОПРОСЫ ЭСТЕТИКИ ШИЛЛЕРА / Вопросы литературы, № 3, 1957, C. 52-70.



публикация №1295790954, версия для печати

НЕКОТОРЫЕ ВОПРОСЫ ЭСТЕТИКИ ШИЛЛЕРА


Дата публикации: 23 января 2011
Автор: В. АСМУС →
Публикатор: genderrr
Рубрика: ТУРИЗМ И ПУТЕШЕСТВИЯ →
Источник: (c) Вопросы литературы, № 3, 1957, C. 52-70 →
Номер публикации: №1295790954 / Жалобы? Ошибка? Выделите проблемный текст и нажмите CTRL+ENTER!


I

Знаменитое учение Шиллера о "видимости" и об "игре", изложенное в "Письмах об эстетическом воспитании", имеет не один-единственный смысл. В нем отразилось и отношение Шиллера к французской буржуазной революции, и взгляд Шиллера на значение эстетического воспитания для общественно-исторического прогресса, и своеобразное идеалистическое понимание действительности. Наибольший интерес для современной эстетической теории представляет то, что теория "видимости" и теория "игры" стала для Шиллера основой его понимания художественного образа и отношения образа к действительности. Именно в этом - и только в этом - плане я рассмотрю в настоящей статье оба коренные понятия эстетики Шиллера1, а также теоретический источник, из которого эти понятия выросли.

Философия культуры Шиллера переходит в его эстетику - в теорию прекрасного и в теорию искусства - в учении Шиллера об искусстве как об "игре". Переход этот намечен в семнадцатом из "Писем об эстетическом воспитании человека". Шиллер начинает с несколько отвлеченного рассуждения о возможных видах отклонения человека от идеи совершенной законченной человечности. Если совершенство человека, рассуждает Шиллер, заключается в согласной энергии его чувственных и духовных сил, то человек может утратить это совершенство только или в случае недостатка согласия всех его сил, или в случае ослабления их энергии. Там, где односторонняя деятельность отдельных сил нарушает гармонию человеческого существа, возникает состояние напряжения. там же, где единство человеческой


--------------------------------------------------------------------------------

1 Статья эта есть фрагмент более обширной работы - "Шиллер как философ и эстетик", в которой первые главы посвящены выяснению общественно-политического и философско-исторического смысла учения Шиллера о "видимости" и об "игре". Работа эта полностью публикуется в шестом томе собрания сочинений Шиллера, которое выпускается Гослитиздатом.



стр. 52


--------------------------------------------------------------------------------

природы сохраняется ценой равномерного ослабления чувственных и духовных сил, человек впадает в состояние ослабления. Таковы два противоположных предела, к которым движется человек в результате охватившего всю область общественной жизни разделения труда. Однако движению этому все же может быть положен конец. Шиллер полагает, что оба противоположных предела - распад цельности человека и ослабление энергии его физических и духовных сил - "уничтожаются красотою" (Фридрих Шиллер, Статьи, по эстетике, изд. Academia, 1935, стр. 249). Именно красота, и. только она одна, утверждает Шиллер, "восстановляет в напряженном, человеке гармонию, а в ослабленном энергию" (там же, стр. 249). Таким образом, красота приводит нынешнее - ограниченное - состояние человека к безусловному, и делает человека "законченным, в себе целым" (там же, стр. 249).

Свое восстановительное и объединяющее действие красота оказывает, по Шиллеру, и на чувственного человека и на человека духовного: чувственного она "ведет к форме и к мышлению" (там же, стр. 251), духовного - "направляет обратно к материи и возвращает к чувственному миру" (там же, стр. 251).

Это - двойное - действие красоты нельзя, по Шиллеру, понимать так, будто красота приводит человека к какому-то среднему состоянию между материей и формой, между пассивностью и активностью. Правда, красота соединяет противоположные состояния ощущения и мышления, но так как между ними, по Шиллеру, не существует ничего "среднего", то соединение их может быть только таким соединением, при котором оба противоположные состояния будут уничтожены. Оба противоположных состояния должны совершенно исчезнуть в третьем так, чтобы в целом не осталось никаких следов деления. Красота может стать средством для перехода от материи к форме, от ощущений к законам, от бытия ограниченного к бытию безусловному не тем, что она помогает мышлению (по Шиллеру это невозможно), а тем - и только тем, - что она дает силам, мышления свободу обнаружения, согласного с ее собственными законами (см. там же, стр. 255). Преодоление нынешней подавленности человека, разорванности его физических и разорванности его духовных сил возможно, по Шиллеру, только тогда, когда человек, действует как художник, как творец художественной формы. По Шиллеру, содержание, "как бы ни было оно возвышенно и всеобъемлюще, всегда действует на дух ограничивающим образом, и истинной эстетической свободы можно ожидать лишь от формы" (там же, стр. 265). Ибо "только форма действует на всего человека в целом, содержание же - лишь на отдельные силы" (там же, стр. 265).

Но действие на человека эстетической формы не есть действие только эстетическое. Порождение эстетической формы есть, по Шиллеру, одновременно и возвышение человека со ступени чувственности на ступень разумности. Хотя красота в качестве красоты ничего не дает ни рассудку, ни воле, не вмешивается в дело мышления и решения и только делает человека способным пользоваться рассудком и волей, все же красота - условие разумности. Ибо переход от стра-

стр. 53


--------------------------------------------------------------------------------

дательного состояния ощущения к деятельному состоянию мышления совершается, по Шиллеру, не иначе, как при посредстве состояния "эстетической свободы" (там же, стр. 267).

При этом красота, как утверждает Шиллер, есть не только необходимое условие возвышения человека до разумности. Будучи необходимым, условие это одновременно и единственное. "...Нет иного пути, - говорит Шиллер, - сделать чувственного человека разумным, как только сделав его сначала эстетическим" (там же, стр. 267). Чем же обусловлено такое значение эстетического в жизни человека?

Эстетическое расположение духа есть, по Шиллеру, расположение, которое "заключаете себе всю человеческую природу в целом" (там же, стр. 263) и необходимо должно - по крайней мере в возможности - "заключать и каждое отдельное ее выражение" (т а м ж е, стр 263). Расположение это "благоприятствует всем функциям человеческой природы без различия" (там же, стр. 263). В эстетическом расположении духа находится основание всех отдельных функций человеческой природы. Все остальные виды деятельности дают духу какое-нибудь специальное уменье лишь ценой известного ограничения. Только эстетическая деятельность ведет к безграничному и только в эстетическом состоянии человеческая природа "проявляется в такой чистоте и неприкосновенности, как будто бы она еще нисколько не поддалась влиянию внешних сил" (там же, стр. 263).

Такова, по" Шиллеру, роль эстетической деятельности, эстетического оформления и эстетического расположения духа. Им Шиллер передоверил и передал все функции, а также все решения задач культуры, отнятые им у революции.

Это было несомненное бегство мыслителя и поэта от действительности. Решение вопроса, предложенное Шиллером, было иллюзорно. Реальная действительность оставалась этим решением незатронутой, а порожденное ею противоречие культуры - неустраненным. Плоское убожество современной Шиллеру немецкой действительности оставалось убожеством. Оно лишь подменялось - не в реальности, а только в сознании писателя - убожеством "высокопарным". Так оценили общественно-политическую позицию Шиллера основатели марксизма, и эта их оценка до сих пор сохраняет для нас всю свою принципиальную - теоретическую и историческую - силу1.

Если бы эстетика была для Шиллера только средством решения характеризованной им антиномии культуры, то сказанным можно было бы удовлетвориться. Однако эстетика Шиллера есть не только такое средство. Будучи им, она вместе с тем имеет и собственное содержание. В ней ставятся вопросы и предлагаются решения, которые остаются вопросами и решениями эстетической теории - независимо от того, каким образом сам Шиллер пользовался ими для решения проблем культуры, выдвигавшихся развитием современной ему немецкой действительности.

Поэтому эстетика Шиллера для нас - не только явно ошибочное


--------------------------------------------------------------------------------

1 См. К. Маркс, Ф. Энгельс, Сочинения, изд. 1-е, т. V, стр. 143.



стр. 54


--------------------------------------------------------------------------------

построение, при помощи которого Шиллер пытался обосновать свой отказ от революционных путей решения культурно-исторических проблем. Разрабатывая это ошибочное обоснование, Шиллер одновременно прокладывал путь и в область эстетических вопросов, теоретическое значение которых не ограничивается историческими и политическими горизонтами мысли Шиллера. Как это не раз случалось с великими художниками и мыслителями, объективное содержание и объективный результат эстетики Шиллера далеко не полностью совпали с тем, в чем сам Шиллер - субъективно - видел смысл своей теории.

Только этим несовпадением можно объяснить влияние, какое эстетика Шиллера оказала на последующее развитие эстетической теории в Германии и за ее пределами. Влияние это было значительным. Ряд положений эстетики Шиллера был учтен, усвоен и переработан художниками и мыслителями различных, иногда даже противоположных, оттенков, направлений немецкого идеализма и художественного реализма: Гете и романтиками, Шеллингом и Гегелем.

В этом плане привлекают особое внимание разработанные в эстетике понятия "игры" и эстетической "видимости" (Schein).

Из этих понятий понятие "игры" иногда толковалось - эстетиками и историками эстетики - в смысле, отдаляющем от подлинной мысли Шиллера. В шиллеровском понятии "игры" видели исключительно исходную точку последующих теорий о происхождении искусства из игры - вроде теорий Карла Грооса и других буржуазных эстетиков XIX и XX веков.

Однако для сближения эстетики Шиллера с теориями, выводившими возникновение искусства из игры, нет основания. Понятие "игры" у Шиллера - не только понятие истории, не только понятие происхождения искусства и не только понятие биологии, или эстетики, биологизирующей искусство. Шиллеровское понятие "игры", кроме того и прежде всего - понятие эстетической теории и своей задачей имеет выяснить своеобразное место искусства в ряду других деятельностей человека.

По мысли Шиллера, понятие "игры" - так же, как тесно связанное с ним понятие о "видимости", порождаемой посредством эстетической "игры", - характеризует особое место, занимаемое искусством между непосредственной жизнью и сознанием, а внутри сознания - между научным познанием и художественным изображением. Другими словами, "игра" для Шиллера - явление, выражающее специфическую, как теперь говорят, особенность искусства1.


--------------------------------------------------------------------------------

1 В большой содержательной статье об эстетике Шиллера, помещенной в качестве предисловия к статьям Шиллера по эстетике, выпущенным в свет в 1935 г. издательством "Academia", автор статьи Георг Лукач рассматривает эстетику Шиллера, и в частности теорию "игры", главным образом в плане ее социального генезиса и совершенно недостаточно анализирует теоретическое содержание эстетических идей Шиллера по существу. Лукача интересует не столько отношение эстетических теорий к фактам и явлениям искусства, сколько обусловленность этих теорий общественно-исторической действительностью. Но эстетическая теория не только имеет общественно-историческую родословную. Она имеет,



стр. 55


--------------------------------------------------------------------------------

"Игра", как ее понимает Шиллер, - не утилитарное "прозаическое" действие человека, но и не отрешенная от всякой действительности фантастическая деятельность воображения. Эстетическая "игра" - свободная деятельность всех творческих сил и способностей человека, а порождаемый "игрой" продукт - не непосредственный предмет реальной жизни и не чистая греза воображения. Продукт игры - "видимость" - нечто идеальное (в сравнении с жизнью) и реальное (в сравнении с продукцией чистого воображения).

Так как, по Шиллеру, красота есть завершение существа человека, то она не может быть ни непосредственно самой жизнью, как это утверждал английский эстетик Бёрк, и не только образом жизни, как это думал Рафаэль Менгс1 (см. там же, стр. 243). По Шиллеру, писатели, отождествившие красоту непосредственно с жизнью, слишком точно следовали указаниям опыта, а писатели, видевшие в красоте только образ жизни и начисто отделившие ее от самой жизни, слишком удалились от указаний опыта.

Не будучи ни только жизнью, ни только образом жизни, красота, по Шиллеру, есть "общий объект обоих побуждений, то есть объект побуждения к игре" (там же, 243). К игре, так как "игра", согласно разъяснению Шиллера, - это "все то, что не есть ни объективно, ни субъективно случайно, но в то же время не заключает в себе ни внутреннего, ни внешнего побуждения" (там же, стр. 243).

Понятие "игры" сразу ведет Шиллера к понятию об образе искусства. Ибо представленный в общей схеме предмет побуждения к игре "может быть назван, - так утверждает Шиллер, - живым образом, понятием, служащим для обозначения всех эстетических свойств явлений, одним словом, всего того, что в обширнейшем смысле слова называется красотой" (там же, стр. 242).

Понятая в этом смысле - как общий объект побуждения к "игре", - красота есть, по Шиллеру, требование, или постулат разума. Постулат этот необходим. По самому своему существу разум настаивает на законченности и на устранении всяких ограничений. Напротив, всякая исключительная деятельность одного или другого побуждения оставляет человека незаконченным и полагает предел


--------------------------------------------------------------------------------

кроме того, и свое особое теоретическое содержание: утверждает нечто об отношении фактов искусства к действительности.

Недостаточный, слишком недостаточный анализ этого содержания, сведение разбора эстетической теории Шиллера к разбору ее социального генезиса не только оставляет нерешенным важный и неустранимый вопрос теории. Оно, кроме того, препятствует точному и полному освещению того самого вопроса - о социальном генезисе теории, - который составляет главный предмет усилий автора. Так, в работе Г. Лукача не только преувеличена зависимость Шиллера от Канта в эстетике, но, кроме того, односторонне освещена эстетика Канта. Противоречия этой эстетики и наличие в ней теоретических положений, выходящих за рамки ее - основного - формалистического содержания, остались далеко не выясненными.

1 Бёрк обосновал свой тезис в "Философских исследованиях относительно возникновения наших понятий о возвышенном и прекрасном", Менгс свое положение - в "Мыслях о вкусе в живописи". Называя этих авторов, Шиллер видит в них представителей двух направлений: "эмпирического" и "догматического".



стр. 56


--------------------------------------------------------------------------------

его природе. Понятие человеческой сущности завершается - такова мысль Шиллера - "только благодаря единству реальности и формы, случайности и необходимости, пассивности и свободы" (там же, стр. 242). Так разум приходит к требованию: "между материальным и формальным побуждениями должна быть общность, то есть должно существовать побуждение к игре" (там же, стр. 242). Но это и значит на языке Шиллера, что, как выражение подлинно человеческой природы, должна существовать красота. Тот же разум, постулирующий побуждение к игре, одновременно постулирует и существование красоты. "Как только разум провозгласил: должна быть человеческая природа, он этим самым постановил закон: должна существовать красота" (там же, стр. 242, 243).

Сам Шиллер ясно видел и даже подчеркнул, что все его соображения о соотношении между совершенством человека, побуждением к игре и красотой как объектом побуждения к игре имеют целью выяснить определяющие признаки эстетического предмета и такие же определяющие черты образов искусства. Специфический признак игры он видел в серединном положении игры между серьезностью той деятельности, которой человек занят в действительной жизни, и совершенно неоформленной и бесцельной деятельностью фантазии. В то время как в добре, в совершенстве человек проявляет только свою серьезность, с красотой он играет. Красота есть, по Шиллеру, своеобразная диалектика, или единство противоположностей формального и реального. Она предписывает человеку "двойной закон безусловной формальности и безусловной реальности" (там же, стр. 245).

Учение это одновременно есть и учение философии культуры Шиллера и учение его эстетической теории. Эстетический смысл этого учения в том, что образ искусства рассматривается в нем не как двойник жизни, не как непосредственное, натуралистическое изображение предметов реальной жизни, а как изображение, представляющее род игры и в этом смысле идеализирующее, возвышающее над натуральностью обыденного. Поэтому красота, а стало быть, и образ искусства, представляющий условие ее обнаружения, есть одновременно и создание свободного созерцания, с которым мы вступаем в мир идей, и порождение, не покидающее чувственного мира. Она одновременно "и предмет" и "состояние нашего субъекта": предмет, так как только отражение предмета может дать ощущение красоты, и состояние сознания, так как только чувство есть условие, благодаря которому мы можем иметь представление красоты (там же, стр. 278, 279). Красота - это и форма и жизнь: "форма, ибо мы ее созерцаем, но в то же время она есть жизнь, ибо мы ее чувствуем" (там же, стр. 279).

Искусство как деятельность, порождающая художественные образы жизни, есть область игры. То же искусство, рассматриваемое как совокупность создаваемых игрой образов, есть область "видимости".

Образ как "видимость" - основное понятие эстетической теории Шиллера. В понятии этом крылись задатки богатого диалектическо-

стр. 57


--------------------------------------------------------------------------------

го содержания. Именно от него ведут прямые нити к диалектической эстетике Гегеля, к диалектическим элементам эстетики некоторых немецких романтиков, к философии искусства Шеллинга.

Характеризуя образ искусства как "видимость", Шиллер связывал образ и со сферой чувственности и со сферой идей. При этом он не отождествлял образ ни непосредственно с чувственностью, ни непосредственно с мышлением. Как эстетическая видимость образ уже поднимается над непосредственным чувственным восприятием предмета. Возможность такого возвышения коренится в самой чувственности. Уже зрение и слух ведут к познанию действительности только путем видимости. В зрении, как и в слухе, материя, производящая впечатление, уже удалена на известное расстояние от чувственных органов, посредством которых она воспринимается. "То что мы видим глазом, - говорит Шиллер, - отлично от того, что мы ощущаем, ибо рассудок перескакивает через свет к самим предметам" (там же, стр. 282).

Переход от дикости к культуре сказывается в эстетической области тем, что "видимость", которая на докультурной ступени была подчинена низшим чувствам, получает самостоятельную ценность и становится предметом особого наслаждения. В этом смысле внимание к видимости Шиллер считает не только "истинным расширением человеческой природы" (там же, стр. 281), но также и "решительным шагом к культуре" (там же, стр. 281).

Однако, возвысившись над непосредственной чувственной реальностью, "видимость" не отождествляется с теоретическим мышлением, направленным на познание истины. Вступив в царство идей, "видимость" сохраняет свой специфический характер, определяющий ее особое место между чувственностью как таковой и логическим мышлением как таковым. Эстетическая видимость, по Шиллеру, отлична от действительности и от истины. Будучи эстетической видимостью, она не есть логическая (см. там же, стр. 281, 282).

По Шиллеру, истина способна доказать только то, что чувственная природа человека может следовать за разумной, и наоборот. Но истина не может доказать того, что они сосуществуют, что они находятся во взаимодействии, что они должны быть безусловно и необходимо соединены (см. там же, стр. 279). Напротив, при наслаждении красотой, то есть эстетическим единством, происходит, по Шиллеру, "действительное соединение и превращение материи в форму, пассивности в деятельность" (там же, стр. 279). Именно этим и доказывается, полагает Шиллер, соединимость этих двух природ - чувственной и разумной, проявление бесконечного в конечном, а следовательно, возможность самой возвышенной человеческой природы (там же, стр. 279, 280).

С особой силой Шиллер подчеркивает, что образ эстетической видимости, то есть художественный образ, не есть пассивное воспроизведение реальности. Эстетическая игра, порождающая эстетическую видимость, есть не созерцательное состояние, а активная деятельность. В качестве образа эстетической видимости художествен-

стр. 58


--------------------------------------------------------------------------------

ный образ может быть создан только деятельной и свободной силой воображения. Поэтому искусство есть путь к преодолению созерцательности и пассивности. Оно расковывает дремлющие в человеке " деятельные силы. На место пассивного отношения человека к действительности оно ставит отношение активное. В искусстве чело- '• век - не только восприемник реальности, но и творческий производитель. Мысль эту Шиллер отчеканивает в афоризме: "Реальность вещей - это их дело; видимость вещей - это дело человека, и дух, наслаждающийся видимостью, радуется уже не тому, что он воспринимает, а тому, что он производит" (там же, стр. 281).

Так определил Шиллер диалектическое место эстетического отношения человека к действительности, своеобразие эстетической игры и эстетической видимости, составляющей сущность образов искусства. Согласно его теории дух "переходит от ощущения к мышлению путем некоторого среднего настроения, в котором чувственность и разум одновременно деятельны... Это среднее настроение, в котором дух не испытывает ни физического, ни морального понуждения, но деятелен и тем и другим способом, заслуживает быть названным свободным настроением по преимуществу" (там же, стр. 259, 260). И если, поясняет Шиллер, состояние чувственной определенности назвать физическим, а состояние разумного определения - логическим и моральным, то характеризованное им как сущность искусства состояние реальной и активной определимости "следует назвать эстетическим" (там же, стр. 260).

Таково основное содержание эстетической теории "видимости" и художественного образа, разработанной Шиллером. Но этим не исчерпывается ее значение для Шиллера. Будучи - в своем теоретическом содержании - учением о своеобразии эстетического состояния и о своеобразии художественного образа, теория Шиллера должна была, по замыслу ее автора, служить одновременно и ключом для решения так волновавшего Шиллера противоречия всей культуры современного ему общества. Красота как объект стремления к эстетической игре и "видимость" жизни в художественном образе, порождаемая игрой, представляют, в глазах Шиллера, единственный путь к преодолению трагического разрыва человеческой природы и ее незавершенности. Только эстетическая игра завершает человечность в человеке, и только она одна способна вернуть ему - через эстетическую видимость - утраченные им единство, полноту и всесторонность физических и духовных сил. Мысль эту Шиллер выражает в намеренно парадоксальной, заостренной формулировке: "человек играет только тогда, когда он в полном значении слова человек, и он бывает вполне человеком лишь тогда, когда он играет" (там же, стр. 245. Курсив Шиллера).

Провозглашая этот тезис, Шиллер выходит за пределы эстетики. На своем тезисе Шиллер надеялся построить не только "все здание эстетического искусства" (там же, стр. 245), но также еще более трудное - по собственному его признанию - "искусство жить" (там же, стр. 245).

стр. 59


--------------------------------------------------------------------------------

II

Изложенное выше эстетическое воззрение Шиллера сложилось под несомненным - и притом сильным - влиянием философии и эстетики Канта. Сам Шиллер не только отдавал себе в этом ясный отчет, но и разъяснил своим читателям значение, какое для него имел Кант. Начиная свои "Письма об эстетическом воспитании человека", Шиллер писал: "Нижеследующие утверждения покоятся главным образом на Кантовых принципах" (Фридрих Шиллер, Статьи по эстетике, изд. Academia, 1935, стр. 20).

Первые драмы Шиллера - от "Разбойников" до "Дон Карлоса" - и первые стихотворения - вплоть до "Художников" включительно - были написаны Шиллером еще до того, как вышло в свет основное эстетическое произведение Канта - "Критика способности суждения" (1790). Однако сближение философских взглядов Шиллера со взглядами Канта обнаруживается не только в эстетических работах, написанных Шиллером после 1790 года, например, в "Письмах об эстетическом воспитании человека" (1793 - 1794). И это понятно. "Критика способности суждения" была новым (для 1790 года) трактатом Канта, так как в ней Кант впервые изложил полную систему своих эстетических взглядов1. Однако этот трактат был в то же время только завершающим звеном в ряду сочинений Канта, основанных на идеях, развитых Кантом еще в 1781 году в "Критике чистого разума", а затем, в 1787 году, в "Критике практического разума".

Нет удивительного поэтому, что уже в "Философских письмах" Шиллера, законченных в 1786 году, то есть до появления основного эстетического труда Канта, мы находим у Шиллера программное заявление, близкое к основным идеям Канта. Именно с этой точки зрения Шиллер будет в своих последующих сочинениях разрабатывать вопросы эстетики. Состоит эта точка зрения в мысли, что результаты творческой и теоретической деятельности определяются не только - и даже не столько - самим материалом творчества и исследования, сколько методом исследования, а также границами, положенными нашей способности исследования. "По принятому предубеждению, - читаем здесь, - значение человека определяют тем материалом, которым он занимается, а не тем способом, каким он его разрабатывает... высшее совершенство не может быть постигнуто нами в нашей теперешней ограниченности... Ты сначала должен вполне ознакомиться с размером твоих сил, тогда ты вполне сумеешь оценить значение свободнейшего их проявления" (Фридрих Шиллер, Статьи по эстетике, изд. Academia, 1935, стр. 49 и 50). Перенос центра тяжести с исследования эстетического предмета на исследование освоения этого предмета в сознании, а также мысль, будто формами этого сознания определяется и самый предмет, - ос-


--------------------------------------------------------------------------------

1 Большая статья Канта, посвященная наблюдениям над чувством прекрасного и возвышенного (1764), написана еще с позиций, предшествующих зрелой форме кантовской философии.



стр. 60


--------------------------------------------------------------------------------

новная, кантианская по духу и по происхождению мысль эстетики Шиллера. В этой своей мысли Шиллер - бесспорно идеалист, и притом бесспорно идеалист кантовского типа.

Вторая кантианская мысль эстетики Шиллера вытекает из предыдущей. Она состоит в утверждении, будто искусство, или художественная деятельность, есть по существу только деятельность оформления, только творчество формы. Цель искусства - "уничтожение" содержания формой. "В истинно прекрасном произведении искусства, -утверждал Шиллер, - все должно зависеть от формы, и ничего - от содержания... истинной эстетической свободы можно ожидать лишь от формы... Настоящая тайна искусства мастера заключается в том, чтобы формою уничтожить содержание, и тем больше торжество искусства, отодвигающего содержание и господствующего над ним, чем величественнее, притязательнее и соблазнительнее содержание само по себе, чем более оно со своим действием выдвигается на первый план, или же чем более зритель склонен поддаться содержанию" (там же, стр. 265 и 266. Курсив Шиллера).

Наконец, третья кантианская мысль эстетики Шиллера есть мысль о необходимости строго отличать и отделять искусство как деятельность художественного оформления от познания, эстетическую область от морально-практической и научно-теоретической. "Следует вполне согласиться с теми, - говорит Шиллер, - которые считают прекрасное и расположение духа, проистекающее из прекрасного, совершенно безразличными и бесплодными с точки зрения познания и убеждения. Они совершенно правы, ибо красота в отдельности не доставляет ровно ничего ни рассудку, ни воле; она не преследует никакой отдельной интеллектуальной или моральной цели; она не находит ни единой истины, не помогает выполнению какой-либо обязанности, одним словом - в одинаковой мере неспособна создать характер и просветить рассудок" (там же, стр. 261, 262).

Если бы отношение эстетических идей Шиллера к идеям Канта исчерпывалось только что сказанным, то как мыслитель и как эстетик Шиллер был бы только кантианцем и ничем более. Но это вовсе не так. Шиллер велик и оригинален не только как поэт, как драматург. Он велик и оригинален также и как философ, как теоретик искусства. Шиллер - не только кантианец в эстетике. Он - не только кантианец, во-первых, потому, что, усвоив некоторые основы эстетики Канта, он не остался в их пределах. Он пошел дальше Канта и в направлении, отдалявшем его от идей Канта, сближавшем его с Гете. Во-вторых, Шиллер - не только кантианец еще и потому, что даже в период наибольшей своей близости к Канту он не просто повторял Канта, не был лишь отголоском Канта. Кантианство Шиллера - оригинальная интерпретация Канта, развитая умом сильным и самобытным. На примере Шиллера еще раз подтвердилась недостаточность обычного - слишком механического понятия о том, чем может быть "влияние" в жизни идей.

Конечно, бывали в истории идей и в истории искусства случаи, когда мыслитель или художник, оказавший влияние на другого,

стр. 61


--------------------------------------------------------------------------------

подчинял его себе внезапно и с огромной, неотразимой силой напечатления. Но и тут не так легко было бы указать убедительный пример такого влияния и такого подчинения.

Однако с творческими умами происходит иначе. Творческий ум не столько "набредает" на того, кто впоследствии окажет на него влияние, сколько сам его "ищет". Он ищет в родственном ему уме лишь опору для мыслей, которые созревают в нем самом, которые еще не оформились, но которые станут в дальнейшем его собственными и неповторимыми мыслями. Для творческого ума влияние, которому он подчиняется, есть результат собственного выбора. Такой ум не столько подвергается "влиянию", сколько позволяет влиять на себя - и притом в направлении и в границах, определяемых тенденциями собственного развития. Влияние, в тени которого он вырастает, есть не пассивное состояние, но проявление и условие его собственной деятельности, его личного отношения, В таком влиянии есть нечто избирательное.

Таким было влияние Канта на Шиллера. Для Шиллера значение Канта состояло вовсе не в том, что Кант обосновал формалистическое понимание искусства, свел удовольствие, доставляемое искусством, к удовольствию от одной лишь формы и отделил эстетическое от логического и морального. Шиллер понимал, что эстетика Канта - противоречива, и брал из нее ту сторону противоречия, которая отвечала его собственным исканиям и стремлениям.

В эстетике Канта была сильная формалистическая тенденция. Именно на нее опирались впоследствии теоретики искусства и эстетики формалистического направления. К Канту восходит эстетический формализм Гербарта, ученика Гербарта-Роберта Циммермана и ученика Циммермана - немецкого музыковеда Эдуарда Ганслика. От Канта же в последнем счете ведут свое происхождение формалистические теории эстетиков неокантианцев.

Но Кант не был только формалистом в эстетике. Произведение искусства было для него не только результатом свободной игры эстетических сил, порождающих форму и лишь ее одну. В искусстве Кант видел деятельность, способную особыми для каждого искусства средствами и в особом материале поднимать образ от изображения наличного, действительного до выражения идеала.

Правда, по Канту, вкус есть только эстетическая способность для оценки формы при соединении разнообразного в воображении. "Вкус" ограничивает идеи ради формы, соразмеренной с законами творческого воображения. Вкус создается не посредством простого механического подражания, но спонтанно (Кант, Антропология, СПб, 1900, стр. 114).

Но произведение искусства, по Канту, есть обнаружение не только вкуса, но также и духа1. Под духом же Кант понимает "принцип души, который оживляется посредством идей" (Кант, Антропо-


--------------------------------------------------------------------------------

1 "Произведение, - говорит Кант, - обнаруживающее и дух и вкус, можно назвать поэзией вообще; это продукт изящных искусств..." (Кант, Антропология, стр. 114).



стр. 62


--------------------------------------------------------------------------------

логия, стр. 113). Иначе "дух" - это продуктивная способность разума, способность давать априорный образец для формы воображения (там же, стр. 113).

Взгляд на произведение искусства как на обнаружение не только вкуса, но также и духа открывает перед Кантом возможность новой классификации искусств. Формалистическая тенденция эстетики Канта внушала ему классификацию, в которой критерием признавалась только степень чистоты формы, доступная для данного искусства. С этой точки зрения, наивысшим видом искусства Кант должен был признать совершенно беспредметное искусство, представляющее, вроде искусства арабески, свободную игру чистых форм.

Напротив, взгляд на произведение искусства как на обнаружение духа заставил Канта построить другую классификацию искусства. В этой классификации высшим критерием является уже не степень чистоты формы, а способность искусства к выражению идей. С этой точки зрения, наивысшим искусством Кант признал искусство поэзии, а все остальные искусства расположил по степени их близости к поэзии. Поэтому и внутри самой поэзии Кант наиболее ценил не те ее произведения, в которых поэт дает натуралистическую копию реальности, а те, в которых он возвышается до изображения идей. "Живописец природы, - писал Кант, - с кистью или пером в руках, с последним как в прозе, так и в стихах, - это еще не настоящий художник, потому что он только подражает; истинный мастер в изящных искусствах - это живописец идей" (там же, стр. 115).

Еще точнее и полнее эту характеристику поэзии (то есть искусства художественной литературы) Кант выразил в "Критике способности суждения". "Среди всех других искусств, - читаем здесь, - первое место удерживает за собою поэзия... Она расширяет душу тем, что дает воображению свободу и в пределах данного понятия среди безграничного разнообразия возможных соответствующих ему форм указывает ту, которая соединяет его пластическое изображение с такою полнотою мыслей, которой не может быть вполне адекватным ни одно выражение в языке; следовательно, эстетически поднимается до идей" (Кант, Критика способности суждения, СПб, 1898, § 53, стр. 203. Курсив мой. - В. А.).

Даже музыка, которая, по Канту, "говорит только через ощущения без понятий и, значит, ничего не оставляет для размышления" (там же, стр. 205), не исключается Кантом из числа искусств, способных к выражению идей. Только - в случае музыки - выражение это опосредствовано музыкальным тоном и тем аффектом, который вызывает тон в слушателе: "Тон до известной степени выражает аффект того, кто говорит, и в свою очередь возбуждает такой же аффект в слушателе..." (там же, стр. 205). А это впоследствии "возбуждает в слушателе и ту идею, какая сказалась в этом тоне при разговоре..." (там же, стр. 205). Таким образом, и музыка вводит слушателей в область эстетических идей. Но делает она это посредством ассоциаций: "Так как модуляция есть как бы общий и каждому понятный язык ощущений, то музыка... пользуется им во всем

стр. 63


--------------------------------------------------------------------------------

объеме его влияния, как языком аффектов, и, таким образом, по закону ассоциации, естественным образом может сообщать всем соединенные с этим эстетические идеи" (там же, стр. 205).

И в полном соответствии с этими взглядами Кант ставит живопись выше других изобразительных искусств. Он отдает ей предпочтение не только потому, что живопись, "как искусство рисунка, лежит в основе всех других изобразительных искусств" (Кант, Критика способности суждения, § 53, стр. 207), но и потому, что она "гораздо дальше проникает в область идей и соответственно этому может больше расширить поле созерцания, чем это возможно для всех других искусств" (там же, стр. 207).

Отмеченные положения Канта делали возможным приближение Шиллера к Канту. Если бы Кант был только формалистом в эстетике, то было бы совершенно непонятно, каким образом Шиллер, поэт не только насквозь идейный, но в своих драмах зачастую выводивший героев, которые были лишь "рупорами духа времени"1, мог найти у Канта опору для собственного понимания эстетического, для понимания эстетической "видимости", искусства как "игры" и художественной деятельности как творчества "формы".

Шиллер читал Канта, как его читали все творчески мыслившие современники Канта в Германии, в контексте не только его эстетических идей, но и в контексте всех его главнейших сочинений: и "Критики способности суждения", и "Критики практического разума", и "Критики чистого разума". Больше того, Шиллер, как и Гете, соотносил философию Канта со всей господствовавшей тогда в Германии философией - с учением Вольфа и его последователей. В сопоставлении с этой философией - с метафизикой вольфианцев и их плоской, прислуживавшей богословию телеологией, учением о целесообразном плане сотворения богом всех вещей, - философия Канта была силой". освобождающей мысль. Она была такой силой и представлялась как такая сила. Так понимали Канта Шиллер, Гете, Вильгельм Гумбольдт, Фихте, молодой Шеллинг и многие другие.

Сама энергия, с какой Кант настаивал на независимости эстетического удовольствия от непосредственного практического интереса, отделял форму от содержания, искусство от морали, понималась лучшими современниками Канта отнюдь не как чистый формализм. Да и как было возможно сводить к чистому формализму только что очерченную нами классификацию искусств Канта, в которой за принципиальную основу классификации принимается способность каждой группы искусств и каждого отдельного вида искусства к выражению идей?

В указанных тенденциях эстетики Канта современники Канта видели теорию, освобождавшую искусство от рассудочных морально-дидактических задач, навязывавшихся искусству реакционными абсолютистскими правительствами, реакционными богословами и реакционными профессорами богословских и философских факультетов. Эстетика Канта провозглашала независимость искусства как дея-


--------------------------------------------------------------------------------

1 К. Маркс, Ф. Энгельс, Сочинения, изд. 1-е, т. XXV, стр. 252.



стр. 64


--------------------------------------------------------------------------------

тельности, порождающей прекрасные формы, от морализирующей дидактики. "Целесообразность без цели", в которой Кант видит существенную характеристику искусства, выделяла искусство как некую специфическую область. "Автономия" искусства ставила искусство рядом с природой как две области, неподвластные внешним по отношению к ним целям, - будут ли это цели "творца", создавшего мир, или цели людей, предписывающих искусству задачи, несовместимые со специфическими особенностями самого искусства.

В наброске 1817 года, опубликованном в 1820 году в работе по морфологии ("Zur Morphologie"), Гете хорошо разъяснил значение, какое для него и для людей его поколения имела эстетика Канта. "Но вот, - рассказывает Гете, - в мои руки попала "Критика способности суждения" Канта, и ей я обязан в высшей степени радостной эпохой жизни. Здесь я увидел, как самые раздельные мои занятия поставлены рядом; произведения искусства и природы трактуются одинаково; эстетические и телеологические способности суждения взаимно освещают друг друга... великие основные мысли произведения представляли полную аналогию с моим прежним творчеством, деятельностью и мышлением; внутренняя жизнь искусства, как и природы, их обоюдная деятельность изнутри наружу была ясно выражена в книге" (цитирую по книге В. О. Лихтенштадт, Гете, Птб. 1920, стр. 480). А в разговоре с Эккерманом Гете пояснил, что учение Канта о "бесцельной целесообразности" произведений искусства было понято и воспринято им и его современниками как уничтожающий удар, который Кант нанес плоской телеологии вольфианцев: "... воззрение, - говорил Гете, - что каждое творение существует для самого себя и что пробковое дерево растет совсем не для того, чтобы было чем закупоривать бутылки, - это у меня общее с Кантом, и я очень рад, что на этом мы сошлись" (И. П. Эккерман, Разговоры с Гете, изд. Academia, 1934, стр. 362). Наконец, в письме Гете к Цельстеру от 29 января 1830 года, оглядываясь на пройденный им путь идейного развития, Гете вновь писал: "Безграничная заслуга нашего старого Канта перед миром и, могу сказать, также передо мною, что в своей "Критике способности суждения" он властно ставит рядом искусство и природу и за обоими признает право поступать бесцельно, исходя из великих принципов. Так и Спиноза уже раньше утвердил меня в ненависти к нелепым "конечном причинам" (то есть внешним целям. - В. А.). Природа и искусство слишком велики для того, чтобы ставить себе цели, да и не нуждаются в этом, ибо отношения существуют везде, а отношения - это и есть жизнь" (цитирую по книге В. О. Лихтенштадт, Гете, Птб. 1920, стр. 481, примечание).

Аналогичным образом понимал учение Канта о форме и о "бесцельной целесообразности" искусства также и Шиллер. Он полагал, что резко сформулированный Кантом принцип формы как единственного предмета эстетического удовольствия не следует понимать в чисто буквальном смысле, во всяком случае не следует понимать как единственный смысл учения Канта. Шиллер сам полагал, что материя "имеет значение не только в подчинении форме, но и рядом

стр. 65


--------------------------------------------------------------------------------

с формою и независимо от нее" (Шиллер, Статьи по эстетике, изд. Academia, 1935, стр. 236, примечание). Правда, Шиллер понимал, что непосредственно найти у Канта подобную точку зрения невозможно. Он сам разъяснял, что для Канта главная задача философии есть "освобождение формы от содержания" (там же, стр. 236) и что такая философия легко может рассматривать все материальное лишь как препятствие, а чувственность - как стоящую "в непримиримом противоречии с разумом" (там же, стр. 236).

Однако, хотя Шиллер находил, что эта точка зрения, быть может, соответствует буквальному пониманию кантовской философии, она "не заключается в духе Кантовой системы" (там же, стр. 236. Курсив мой. - В. А.).

У Канта Шиллер мог найти опору для своего убеждения в том, что эстетическая "игра" есть деятельность, порождающая видимость. Сама видимость есть не только ослабление реальности до образа, но и возвышение ее до идеала. Однако искусство возвышает до идеала не путем абстракции, а изображая идеальное как возможное. В этом смысле Шиллер пояснял, что писатель-художник представляет предмет, о котором идет речь, "в возможном или желательном виде, не имея возможности сообщить нам убеждение в его действительности или даже необходимости" (Шиллер, О необходимых пределах применения художественных форм. Статьи по эстетике, изд. Academia, 1935, стр. 300. Курсив Шиллера). И только писатель-философ "возвышает эту веру до степени убеждения; ибо, исходя из несомненных оснований, он доказывает, что так оно неизбежно должно быть" (там же, стр. 301).

Самостоятельное отношение Шиллера к Канту сказалось не только в том, что Шиллер усвоил в эстетике Канта сильнейшую ее сторону, - взгляд на искусство как на деятельность, поднимающуюся посредством творчества формы до выражения идей. Самостоятельность Шиллера обнаружилась еще ярче там, где Шиллер уже не интерпретирует Канта, а отступает от него, возражает Канту, преодолевает Канта. Полемизируя с Кантом, Шиллер движется от Канта к Гете и даже к Гегелю, от идеализма субъективного к объективному, от метафизики к диалектике, от эстетической теории познания к эстетике как средству разрешения противоречий культуры и истории.

Шиллер никогда не мог полностью согласиться с учением Канта о безусловной противоположности между моральным долгом и влечением, или склонностью. Кант не допускал даже и мысли о том, что моральное поведение может диктоваться влечением к моральным поступкам, личной склонностью к доблести. Всякое поведение, основанное на такой склонности, Кант называл всего лишь "легальным" (по отношению к нравственному закону), но никак не "моральным". Чтобы поступок был "моральным", он должен совершаться, так утверждал Кант, вопреки всякой склонности, наперекор влечению, из одного лишь уважения к нравственному закону. Влечение, склонность относятся, по Канту, к чувственной природе человека, а то уважение, какое человек оказывает нравственному закону, - к при-

стр. 66


--------------------------------------------------------------------------------

роде разумной. Поэтому, развивая свое учение, Кант самым резким и неумолимым образом подчинил влечение, чувственность разуму. Необходимым условием морального поведения Кант провозгласил подавление чувственности. А так как подавление это трудно и противится естественной природе человека, то доблесть, по Канту, всегда может явиться только как результат огромного труда и жертвы.

Учение это было неприемлемо для Шиллера. При всем уважении к Канту Шиллер не соглашался признать, что человек может быть доблестным лишь вопреки склонности и что влечение к доблести, любовь к доблести, соединенная с доблестными поступками, лишает эти поступки их нравственного значения. Он находил, что в нравственной философии Канта "идея долга выражена с жесткостью, отпугивающей от него всех Граций и способной легко соблазнить слабый ум искать морального совершенства на путях мрачного и монашеского аскетизма" (Шиллер, Статьи по эстетике, изд. Academia, 1935, стр. 115).

Свои возражения Канту по этому вопросу Шиллер изложил в статье "О грации и достоинстве". Здесь он доказывает, что противопоставление действия по долгу действию по склонности, на котором Кант пытался обосновать свою характеристику морального поведения, - искусственно и насильно разрывает в человеке то, что в действительности должно быть соединено. По Шиллеру, человек "не только может, - но и должен связать удовольствие с долгом; он должен радостно повиноваться своему разуму" (там же, стр. 114). Уже тем, что природа создала человека человеком, то есть "разумно чувственным существом", она вменила ему в обязанность "не разделять того, что соединила она, и в чистейших проявлениях своей божественной стихии не отставать от чувственной и не основывать торжества одной на подавлении другой" (там же, стр. 115). И Шиллер полагает, что нравственное мировоззрение обеспечено только тогда, когда оно, "как объединенное создание обоих начал, вытекает из совокупной его человечности, когда оно стало его природой (там же, стр. 115): до тех пор пока нравственное начало прибегает еще к насилию, инстинкт не может не противопоставлять ему силу" (там же, стр. 115).

Кант был несомненно задет критикой Шиллера. Он ответил на нее - чрезвычайно учтиво - в одном из примечаний к первому разделу своего сочинения о религии ("Религия в границах только разума")1. Кант упрекает Шиллера в том, что в статье "О грации и достоинстве" Шиллер снизил великое понятие о долге, пошел на уступки чувственности и сделал попытку самое мораль превратить в красоту.

Еще больше и еще решительнее отклоняется Шиллер от Канта в вопросе, важном не только для эстетики, но и для всей философии в целом, - в вопросе о соотношении между эстетикой и наукой, эстетикой и моралью.


--------------------------------------------------------------------------------

1 Иммануил Кант, Религия в пределах только разума, СПб. 1908, стр. 21 - 22, примечание.



стр. 67


--------------------------------------------------------------------------------

В размышлениях по этому вопросу Шиллер преодолевает субъективизм Канта и односторонность кантовского обособления эстетической сферы от сферы науки и от сферы нравственности.

Кант начисто отделил эстетическое суждение от логического и морального. Логическое суждение он соотнес с рассудком, направленным на познание чувственного. Способность к образованию моральных понятий он соотнес с разумом, направленным на сверхчувственное. Областью применения рассудка он провозгласил природу, а областью применения разума - свободу. Природа, по Канту, противостоит свободе. И хотя красота, как ее понимал Кант, есть звено, объединяющее область природы с областью свободы, сферу чувственности со сферой моральной, - это объединение не реальное: оно осуществляется не в самой действительности, а только субъективно, только в рефлексии человека, в особой точке зрения, с которой человек усматривает единство логического и морального, природы и свободы.

Не то у Шиллера. История его эстетического развития и в этом вопросе оказывается историей все большего и большего отдаления Шиллера от Канта. Эстетическое воспитание, как его понимает Шиллер, ведет человека к действительному, объективному объединению чувственного и морального, а не к такому, которое возможно только в субъективной рефлексии. Единство природного и духовного для Шиллера - не призрачное единство. Это реальное единство, которого достигает реальный человек по мере того, как он становится человеком в полном смысле слова, то есть человеком эстетическим.

Эстетическое воспитание, согласно Шиллеру, распространяется не на одну какую-нибудь грань человеческого существа: оно захватывает всего человека, теоретического, познающего, и морального, действующего.

Только в случае, если бы наука могла быть неоформленной наукой, а нравственность - неоформленной нравственностью, они могли бы существовать и развиваться каждая независимо от эстетического воспитания. Но это, по Шиллеру, невозможно: и научное познание и моральное действование всегда даны в известной форме. Поэтому эстетическое воспитание должно быть распространено и на человека познающего и на человека морального.

Правда, Шиллер признает, что есть много людей, умственная жизнь которых "ограничивается лишь образами и впечатлениями" (Шиллер, О необходимых пределах применения художественных форм. Статьи по эстетике, изд. Academia, 1935, стр. 304). Нагружать их работой мышления значило бы обременить их непосильным трудом. И точно так же есть люди, "которые умеют только мыслить" (там же, стр. 304). Заставить их творить в образах было бы просто невозможно.

Однако, по Шиллеру, и те и другие - "весьма несовершенные представители истинной и всеобщей человеческой природы" (там же, стр. 304 - 305). Природа эта требует "непременно сочетания обоих родов деятельности" (там же, стр. 305). Кто передает свои знания в научной логической форме, тот, конечно, "убеждает меня,

стр. 68


--------------------------------------------------------------------------------

что он правильно усвоил их и умеет отстоять; но тот, кто в то же время может передать мне их в художественной форме, тот не только доказывает, что способен распространить их; он доказывает также, что он приобщил их к своей природе и способен воплотить их в своих поступках" (там же, стр. 305).

Необходимость эстетического оформления всякого содержания, - научного не меньше, чем художественного, - Шиллер выводит из творческого характера всякой подлинно теоретической деятельности. "Для результатов мышления, - говорит он, - нет иного пути к воле и в жизнь, кроме самостоятельного творчества. Лишь то может стать живым деянием вне нас, что сделалось таковым в нас; создания духа в этом отношении подобны органическим образованиям: только из цветка рождается плод" (там же, стр. 305 - 306).

Сам опыт ведет к такому выводу: наблюдения показывают, что многие истины давно уже оказывали живое действие в качестве предвидений, догадок еще до того, как их доказала философия. С другой стороны, самые доказанные истины часто бывают бессильны для воли и чувства.

Эстетическая форма кладет конец этому разобщению доводов и чувства, понятия и образа, науки и искусства. "Красота, - говорит Шиллер, - делает по отношению к познанию то же самое, что в области морали она делает по отношению к поступкам: она соединяет в выводах и в содержании людей, которые никогда не могли бы сойтись в форме и основаниях" (там же, стр. 306).

Но, указав на объединяющее действие красоты и эстетической формы, распространяющейся и на научное познание и на моральное действие, Шиллер отнюдь не подчиняет науку и мораль эстетике. Стремясь определить специфическую сущность прекрасного и искусства, он не теряет из виду специфические особенности также познания и нравственного поступка. Он понимает, что значение эстетической формы для науки не означает, будто особые задачи науки могут решаться силами искусства. И хотя лучшие знания в уме, не умеющем придать им форму, "погребены, как мертвые сокровища" (там же, стр. 308), но форма без содержания есть, по Шиллеру, "лишь тень достояния, и никакое искусство выражения ничем не поможет тому, кому нечего выразить" (там же, стр. 308 - 309). Шиллер считал прямо-таки опасным давать полную волю вкусу, пока рассудок не проявил себя как способность мышления и пока голова не обогатилась понятиями. Он находил, что так как вкус всегда обращает внимание на форму, а не на сущность предмета, то там, где он оказывается единственным судьей, "различие предметов по существу теряется совершенно. Развивается полное равнодушие к действительности, и в конце концов все значение переносится на форму я внешность" (там же, стр. 308).

Из этой недостаточности одного лишь вкуса и одной лишь эстетической формы Шиллер выводил не только различие науки от искусства и не только неспособность искусства решать одними своими средствами специфические задачи научного познания. Отсюда же

стр. 69


--------------------------------------------------------------------------------

он выводил опровержение дилетантизма - как в науке, так и в искусстве.

Если красота, рассуждает Шиллер, оказывает свое действие уже при простом созерцании, то истина требует изучения. "Поэтому тот, кто ограничивался упражнением чувства красоты, удовлетворяется поверхностным взглядом там, где безусловно необходимо изучение, и пытается играть умом там, где требуется напряжение и углубление" (там же, стр. 309). Однако простым созерцанием невозможно приобрести что-нибудь. "Кто стремятся представить нечто большое, должен глубоко проникать, тонко различать, многообразно соединять и упорствовать в работе. Даже поэт и художник, несмотря на то, что оба создают лишь в расчете на наслаждение при созерцании, могут лишь путем утомительного и менее всего привлекательного напряжения достигнуть того, чтобы их произведения развлекали нас, играя" (там же, стр. 309).

Таков путь развития понятий о "видимости" и "игре", - путь, который с правом может быть характеризован как путь Шиллера от Канта, Заканчивая "Письма об эстетическом воспитании человека" (1794) и работу "О необходимых пределах применения художественных форм" (1795), Шиллер в сущности уже вышел из сферы влияния Канта. В этот период на развитие его эстетических взглядов влияет возникшая в 1794 году дружба между ним и Гете. Дружба эта перешла в творческое сотрудничество в издававшихся под редакцией Шиллера "Орах" и в оживленный обмен письмами.

И в статье "О наивной и сентиментальной поэзии" и в письмах этого периода намечается новый поворот в идейном развитии Шиллера. От отвлеченных, чрезвычайно широко и абстрактно поставленных вопросов философии культуры, философии истории и философской эстетики Шиллер все больше и больше переходит к специальным вопросам теории искусства и поэтики, В нем просыпается критическое и скептическое отношение не только к эстетическим абстракциям, но и к лежащим в их основе учениям субъективного идеализма. Шиллер отходит от Канта и неприязненно относится к поэтической практике и к эстетическим теориям романтиков. Он внимательно изучает круг идей Гете, проникается некоторыми из них и в свою очередь сам оказывает влияние на Гете.

Развитые Шиллером в этот важный период новые эстетические понятия требуют особого рассмотрения.

стр. 70

Опубликовано 23 января 2011 года

Изображение к публикации:



Полная версия публикации №1295790954 →

© Portalus.ru

Главная → ТУРИЗМ И ПУТЕШЕСТВИЯ → НЕКОТОРЫЕ ВОПРОСЫ ЭСТЕТИКИ ШИЛЛЕРА

При перепечатке индексируемая активная ссылка на PORTALUS.RU обязательна!



Проект для детей старше 12 лет International Library Network Реклама на Portalus.RU