Многогранно творчество Садриддина Айни. Многие стороны этого творчества уже подвергались исследованию и освещены в различных работах о С. Айни как о поэте, прозаике, историке.

Однако разнообразная деятельность С. Айни как литературоведа, как исследователя истории таджикской литературы до сих пор, как ни странно, почти не обобщалась в специальных работах и статьях1. А ведь именно в этой области заслуги С. Айни особенно велики.

Даже само понятие, сам термин "таджикская литература" впервые в научный обиход ввел не кто иной, как С. Айни. Это может показаться странным, особенно имея в виду многовековые культурные богатства таджикского народа, но между тем это факт: ни в буржуазном востоковедении, ни в академических кругах советского востоковедения первого послереволюционного десятилетия такого термина не было. Писали о литературе персидской, литературе Ирана, литературе мусульманских народов, народов Средней Азии и т. п., но понятия "таджикская литература" не существовало. До появления работ С. Айни писали и о таджиках, но почти исключительно в этнографическом аспекте, а выдающаяся историческая роль таджикского народа и его предков в создании классической литературы игнорировалась.

С. Айни научно доказал право таджикского народа на свое литературное наследство. Зарождение таджикской литературы он относит к IX веку. Изучению тысячелетнего пути развития таджикской литературы посвящены многие труды Айни, создавшего школу, ставшего основоположником таджикского литературоведения.

Чтобы яснее представить себе значение деятельности Айни-литературоведа, особенно в первые годы существования Таджикской автономной советской социалистической республики, следует обратиться к обстановке 20-х годов нашего столетия. Пантюркисты, пробравшиеся в те годы в некоторые звенья государственного аппарата, отрицали само существование таджикского народа, измыш-


--------------------------------------------------------------------------------

1 Краткое изложение того, как освещал С. Айни некоторые вопросы истории таджикского народа в своих литературоведческих работах дано в интересном очерке З. Раджабова "Садриддин Айни - историк таджикского народа" (Сталинабад, Таджикгосиздат, 1951, стр. 45 - 46); см. также И. Очинского "Садриддин Айни - историк таджикской литературы" (газ. "Коммунист Таджикистана", 4 августа 1945 года), Р. Ходи-зода "С. Айни и вопросы истории таджикской литературы" (журн. "Шарки сурх", 1950, N 8).



стр. 145


--------------------------------------------------------------------------------

ляя, будто таджики представляют собой "тюркскую дробь", небольшую часть тюркских народов, неизвестно каким путем перенявшую иранскую речь. Много позже, в 1949 году, в связи с 20-летием Таджикской ССР С. Айни писал о том, что до Октября еще не оформилось национальное самосознание и самих таджиков. "Разве можно было в тех условиях, - восклицает С. Айни - хотя бы мечтать о такой литературе, какую мы сейчас имеем? Таджики позабыли даже само название своей национальности: на вопрос, кто вы по национальности, они отвечали лишь: "мусульмане"1.

В 20-х годах, в условиях консолидации таджикской социалистической нации, выявление богатого культурного наследия таджиков - литературы и искусства - имело огромное политическое значение. Красочно, образно передает пафос тех дней стихотворение Лахути "Дворец культуры", написанное в 1925 году в столице Таджикистана, которая тогда называлась еще Дюшамбе:



По сводам трещины раскинули узоры,
И паутины сеть свисает над стеной.
Тут пауки живут и змеи роют норы,
И всё тут сумраком полно и тишиной.
Устои разошлись, и ослабели скрепы,
И башня, вниз осев, дала тяжелый крен;
Колонн торжественных и плит великолепных
Обломки давние валяются у стен.





Поэт рисует образ некоего старинного дворца, памятника древней прекрасной культуры. Вчитываясь в остатки надписей на колоннах дворца, в старинную вязь, поэт узнает, что это памятник древней таджикской культуры, и завершает свои стихи следующей концовкой:



Культура древняя таджикская - вот имя
Дворца, что весь Восток веками освещал,
И он разрушен был... Но мы его поднимем
Той дивной силою, что Ленин завещал.





(Перевод Л. Пеньковского)

Между прочим, именно Садриддину Айни в наибольшей мере принадлежит заслуга прочтения этой древней вязи. Литературоведческая деятельность С. Айни с самого начала не была обычной работой кабинетного ученого, роющегося в старинных манускриптах. Это была деятельность борца, который сумел критическое освоение многовекового литературного наследия сделать оружием в борьбе за новую, социалистическую культуру воскрешенной Октябрем таджикской социалистической нации.

Не случайно поэтому, что для опубликования своего первого большого труда - знаменитой антологии "Образцы таджикской литературы", где не только было введено само понятие "таджикская литература", но и сделана первая попытка показать состав ее, начиная с Рудаки, - С. Айни пришлось преодолеть большое сопротивление. Как писал об этом сам С. Айни, его "произведение на основе исторических фактов сорвало завесу с происков и домогательств пантюркистов и наложило печать молчания на их уста". И после издания своей антологии С. Айни неоднократно подвергался различным клеветническим нападкам,


--------------------------------------------------------------------------------

1 С. Айни, Воспитательная сила Октября, журн. "Шарки сурх", 1956, N 11, стр. 4.



стр. 146


--------------------------------------------------------------------------------

иногда самого нелепого свойства; таким, например, было заявление, будто, публикуя в антологии известную импровизацию Рудаки, он - бесстрашный противник эмира - якобы намекает на возвращение бухарского эмира в Таджикистан... Деятельность С. Айни - историка литературы, возвращавшего народным массам то, что было отнято у них господствовавшими классами, воспитывала чувство советского патриотизма и любви к социалистическому отечеству, и в этом состояло ее огромное политическое, воспитательное значение.

К своим литературным исследованиям С. Айни был подготовлен всей своей жизнью, зародившейся еще с детских лет страстной любовью к родной поэзии. Любовь к родной литературе, как писал сам С. Айни, он воспринял от народа.

Была у С. Айни своя Арина Родионовна - чудесная 80-летняя сказочница Тути-пошшо, которую он любовно называет своим "первым учителем в складывании рассказов и повестей"1.

Услышав из уст девушки, учившейся с ним в школе, газели Хафиза, звучавшие как клятва на верность в любви, он всем сердцем ощутил силу поэтического слова.

Огромное впечатление произвело на мальчика толкование стихов, которое давал его отец, подчеркивавший мысль об общественной пользе поэзии. Вот что писал об этом С. Айни: "Поэзия не всегда и не у всех представляет собою благо. Поэзия, как и наука, - это обоюдоострый меч. Если этим мечом убивают злого человека, врага, то это благо, а если убивают ни в чем не повинного человека, то это зло, несправедливое кровопролитие, и убить следовало бы самого убийцу. Таков и стих: если он направлен на хорошее дело - он благо, но если он направлен на злое, черное дело - то что может быть хуже этого?"2.

Уже позже, учась в медресе и продолжая увлекаться поэзией, С. Айни с гордостью за своих земляков отмечал, что в родном кишлаке простые крестьяне знали наизусть классические стихи, между тем как высокопоставленные сынки бухарских сановников, учившиеся в медресе, ничего не смыслили в классической поэзии.

"Крестьяне в Гиждуванском тумане, - пишет С. Айни, - много работали в длинные осенние ночи, от полуночи и до восхода солнца. Их единственной радостью в эту страдную пору была песня. Большинство крестьян района Гиждувана и Вабкента умело хорошо петь и знало сложные мелодии классической музыки "Шашмаком". Не умея читать, они передавали эти мелодии и стихи старинных газелей по памяти из поколения в поколение... Во многих из этих песен, по существу, рассказывалось о жизни трудящегося люда тех времен и особенно о жизни крестьян". С. Айни вспоминает, как "вдали один пахарь запел газель Бедиля и ему вторил другой пахарь, работавший рядом... Когда кончилась песня первого пахаря, второй запел газель Хафиза, начинавшуюся двустишием:



Ветер утра! Скажи ей, газели моей ясноокой,
Что, разлукой томим, я в пустыне брожу одиноко...





(Перевод В. Державина)


--------------------------------------------------------------------------------

1 С. Айни, Еддоштхо (Воспоминания), ч. 1, Сталинабад, 1949, стр. 64.

2 Там же, стр. 180.



стр. 147


--------------------------------------------------------------------------------

Так пели они всю ночь в спокойном просторе поля, и лишь когда забрезжил рассвет, они замолкли"1.

В последней своей статье "Литературные заметки", появившейся в "Правде" уже после его смерти, С. Айни писал о литературе: "Скажу словами таджикского поэта-классика Камоля Худжанди: "Это есть мое дело, пока останется в моем теле хоть капля жизни!"2.

В своих "Воспоминаниях" и "Автобиографии" он рассказывает о том, как изучал своеобразный сборник поэтических цитат для игры в рифмы (так называемой "байтбарак"), как доставал диваны Хафиза и Джоми, как участвовал в спорах о темных по смыслу строках Бедиля, как овладевал сложными правилами стихосложения и постигал тонкости аруза, как увлекался чтением мусульманских газет на татарском языке, в которых его особенно интересовали переводы из русской литературы, как знакомился с рукописными антологиями начала XX века.

Ощущение нерасторжимой связи литературы с жизнью, с народом лежит в основе исследований таджикской литературы, предпринятых С. Айни. По своему характеру эти работы, как правило, публицистичны и подчинены задачам, общим с задачами литературной критики и культурного строительства.

Из работ С. Айни, появившихся до публикации антологии и касавшихся литературных вопросов, можно прежде всего указать серию статей в журнале "Шу'лаи инкилоб" ("Пламя революции"), выходившем в 1919 - 1921 годах: о задачах культработы в Красной Армии, о печати и литературном творчестве ("Меч и перо", "Настала очередь пера" и др.), а в газете "Овози тоджик" ("Голос таджика", 1925 - 1926)-обзоры вновь выходящей литературы3.

Значение антологии С. Айни "Образцы таджикской литературы" выходит далеко за рамки времени, когда она создавалась. На первый взгляд, антология кажется похожей на старую "тазкира", однако весь дух ее превращает "Образцы таджикской литературы" в первое своеобразное произведение таджикской литературной критики. С. Айни то упрекает поэта XIII века Бадри Чачи, словно своего современника, за трудный, малопонятный слог, то не без едкости пишет о "красноречивом" поэте XVI века Шавкате Бухорои: "Вышеупомянутый правильно сказал о себе: "Между смыслом и словом моих стихов - тысяча фарсахов", то замечает, что нужно обязательно издать мемуары Восифи (XV век), которые резко разоблачают нравы феодальной эпохи, ибо это "сослужит свою службу для дела революции".

С. Айни впервые выявил и раскрыл характер литературной деятельности на таджикском языке после XVI века, вывел из неведения имена поэтов целых пяти веков. Большое внимание уделил С. Айни новой таджикской литературе. С особой теплотой он отзывается о выдающемся просветителе XIX века Ахмаде Донише, его школе, единомышленниках и последователях, в частности о своем безвременно умершем друге Хайрате. Язвительно пишет С. Айни о поэтах - современниках Ахмада Дониша, которые выступали против него, например об Афзале. Говоря об Анбаре, который пользовался сомнительной славой соста-


--------------------------------------------------------------------------------

1 С. Айни, Еддоштхо, ч. 1, стр. 231.

2 "Правда", 13 декабря 1954 года.

3 См. А. Маниёзов, Публицистика ва назми устод С. Айни (Публицистика и поэзия устода С. Айни), Сталинабад, 1958.



стр. 148


--------------------------------------------------------------------------------

вителя всевозможных формалистических стихов, шарад и хронограмм, С. Айни с легкой насмешкой предупреждает, что на примере Анбара молодежь может наглядно увидеть, "что такое бессмыслица, что такое безвкусица!"

С радостью отмечает С. Айни ростки нового в литературе, особенно появление каждого нового таланта в советское время. В своем увлечении всем новым С. Айни в антологии допускал и ошибки. Так, недостаточно отчетливо видел он отрицательные стороны джадидской литературы. К чести С. Айни, он был самокритичен. В конце своего предисловия в разделе "Два слова о составлении книги" он пишет: "Несмотря на слабость моего здоровья, я из-за страстной любви к литературе принял на себя священную обязанность составить "Антологию"... Естественно, что больше всего уделено в ней места новой литературе... В моей работе много недостатков. Улучшение ее - задача дальнейшего, которую осуществит молодежь".

После публикации антологии С. Айни выступает по вопросам истории таджикской литературы и ее развития в советскую эпоху в отдельных статьях, очерках и монографиях, в предисловиях и замечаниях к изданиям классиков, в письмах к писателям. Велико значение очерков С. Айни, посвященных классикам: Рудаки, Фирдоуси, Абуали Сине, Саади, Камолю Худжанди, Восифи, Навои и Бедилю. На основе научного исследования текстов и первоисточников С. Айни создает подлинные литературные портреты этих писателей. С. Айни раскрывает внутреннее содержание их творчества, как бы проникает в самые тайники его. Каждый очерк - это яркая характеристика живого человека. Убедительность образов такова, что подчас кажется: это не исследования, посвященные давно умершим писателям, а воспоминания старого мастера о своих сверстниках, с которыми он словно перекликается, "как живой с живыми говоря".

Особое значение имеет руководство С. Айни работой коллектива молодых литературоведов, подготовивших к 10-летию Таджикской ССР в 1939 году новую антологию "Образцы таджикской литературы". Основная структура антологии, оценки писателей, чьи произведения представлены в ней, основные положения редакционного предисловия Союза писателей Таджикистана - все это вдохновлено советом С. Айни, прошло через его взыскательную критику.

Именно он, С. Айни, уточнил взаимоотношения между едиными по языку персидской и таджикской литературами; обосновав, в частности, на примере творчества Рудаки факт зарождения классической поэзии на фарси в таджикской среде, на территории Средней Азии, С. Айни подчеркивал, что выдающиеся классики X - XV веков, - когда исторические судьбы обоих народов особенно тесно сплелись между собой, - великие поэты от Рудаки до Джоми являются в равной мере наследием таджиков и персов. Поэтому он называл этих писателей-классиков "персидско-таджикскими" ("форс-тоджик").

Возражая против ошибочного утверждения, будто таджикская литература начинается лишь с XVI века, С. Айни добился признания своих взглядов всеми советскими востоковедами. Настойчиво проводил он мысль о том, что таджикский народ из своей досоветской литературы наследует и творчески осваивает лишь передовое, подлинно народное по своему духу. Эти идеи, начиная с антологии 1939 - 1940 года, легли в основу работ таджиковедов-марксистов, их развивали ученики Айни в трудах по истории таджикской литературы.

стр. 149


--------------------------------------------------------------------------------

Много ценных материалов и сообщений по таджикскому фольклору содержится в художественных произведениях С. Айни. В свое время таджикский филолог А. Мирзоев составил на основе этих произведений интересный сборник таджикских пословиц. Аналогичные сборники можно было бы составить и по различным другим жанрам фольклора, образцы которых широко представлены у С. Айни.

В одной статье невозможно охватить все богатство содержания работ С. Айни, можно сделать лишь краткий обзор важнейших положений, выдвинутых в этих работах и намечающих основную проблематику и главные вехи исторического пути развития таджикской литературы.

Опираясь на изучение огромного фактического материала, а также на свои монографические исследования, С. Айни выдвинул и обосновал свою концепцию развития таджикской литературы. Некоторые частные выводы концепции С. Айни спорны, многое нуждается в большей конкретизации, дополнении и изменении на основе новых материалов или нового осмысления старых данных, но в целом историко-литературная концепция С. Айни лишь упрочивается последующими исследованиями советских литературоведов.

Прежде всего это касается подхода С. Айни к источникам. Анализируя возникновение и ранние этапы классической таджикской поэзии, С. Айни опирается преимущественно на творчество самих поэтов-классиков, на автобиографические отступления в их произведениях, на их самопризнания. Во вводных замечаниях к своей книге о Фирдоуси он пишет: "Я слышал, что один из немецких ученых Нёльдеке, разбирая вопрос о том, как была написана "Шахнамэ", опирался на многочисленные замечания, содержащиеся в самой "Шахнамэ", которые опровергают многие распространенные высказывания в восточных источниках, а благодаря переводам - и в западных книгах. Для написания своей статьи я, придерживаясь подхода названного ученого... прочитал в "Шахнамэ" прежде всего те места, где сам Фирдоуси говорит о том, как он составлял "Шахнамэ", о себе, о султане Махмуде; в дополнение к этому я еще раз проанализировал относящиеся к Фирдоуси места в старых антологиях (тазкира) и биографиях"1. Действительно, все основные выводы в названной книге делаются С. Айни прежде всего на основании высказываний самого Фирдоуси в "Шахнамэ". Так же поступает он и в исследованиях о Саади и Бедиле, и в других работах. При этом С. Айни особенно критичен в подходе к средневековым антологиям-тазкира.

Очень характерно для С. Айни критическое использование разного рода фольклорных преданий о писателях, народных легенд, следы которых часто доносят до нас старинные антологии. В интересной рецензии на книгу Б. Гафурова "История таджикского народа" С. Айни специально останавливается на значении исторических легенд в исследовательской работе. Приводя яркую характеристику легенды, содержащейся в "Маснави" ("Двустишия") Джалолид-


--------------------------------------------------------------------------------

1 С. Айни, Дар боран Фирдавси ва "Шохномаи" у (О Фирдоуси и его "Шахнамэ"), Сталинабад - Ленинград, 1940, стр. 3. (Впервые было опубликовано в журн. "Барои адабиёти соцналисти", 1934, N 8).



стр. 150


--------------------------------------------------------------------------------

дина Руми, С. Айни указывает, что, хотя в смысле точности деталей легенды не могут служить надежным источником, однако для выявления общего облика поэта и самого духа его творчества, для характеристики того, как народ воспринимал поэта, такие фольклорные легенды, часто наивные, представляют большую ценность1. Вот почему С. Айни напоминает читателю эти предания и, критически к ним относясь, использует их при формулировании некоторых выводов об общем облике писателя в таких своих работах, как очерки о Фирдоуси, Ибн Сине, о Камоле и других.

Исключительно важное значение имеет высказывание С. Айни в предисловии к первой антологии (1925) о том, что не династии Саманидов, а народу обязана своим рождением классическая поэзия. Еще последовательнее проводил С. Айни эту мысль при руководстве работой по составлению второй антологии (1939).

Вот почему, разбирая творчество классиков, С. Айни особенно внимательно относится к его народным корням и элементам. В очерке о Фирдоуси он резко противопоставляет отношение к великому поэту со стороны султана и народа. "Фирдоуси был отвергнут султаном и улемами, - пишет он, - но он не был отвергнут общественным мнением; более того, то, что султан отказался от Фирдоуси и не одобрил его "Шахнамэ", привело к тому, что народ еще больше полюбил Фирдоуси и его "Шахнамэ". Хотя правители и придворное окружение султана скупили за большие деньги сатиру Фирдоуси на султана и уничтожили ее, народ признал Фирдоуси правым и с большим воодушевлением читал и заучивал строки из этой сатиры"2.

Поэтому же С. Айни так любовно отмечает сближение лексики "Шахнамэ" с лексикой разговорного таджикского языка, а весь очерк заканчивает обширной цитатой из "Шахнамэ", посвященной народному восстанию под водительством кузнеца Кова.

О ком бы из классиков ни писал С. Айни - о Саади, Камоле, Бедиле, - он всегда пытается раскрыть связь их творчества с жизнью и народом.

В этом смысле чрезвычайно важно мнение С. Айни относительно жанров ранней классической поэзии. С. Айни в своем очерке о Рудаки, а особенно о Саади, решительно отмечал, что хотя "официально" самостоятельным жанром первоначально признавалась панегирическая ода-касида, а не лирическая газель, более близкая к народной песне, однако крупнейшие мастера, в том числе и родоначальник поэзии Рудаки, с самого начала своего творчества складывали именно газели, стихи о живых чувствах живого человека3.

Большое значение имеет также незавершенное исследование С. Айни о народных истоках стихосложения в классической поэзии (аруз), некоторые выводы которого он изложил в письме на имя М. Турсун-заде4, указывая, что разработку этого вопроса он считает своей первоочередной задачей.

Следует подчеркнуть, что положение о борьбе двух тенденций в таджик-


--------------------------------------------------------------------------------

1 См. рецензию С. Айни в журн. "Шаркни сурх", 1948, N 3, стр. 38.

2 С. Айни, Дарбораи Фирдавси ва "Шохномаи" у, стр. 44.

3 См. С. Айни, Шайх Муслихиддин Саъдии Шерози (Шейх Муслихиддин Саади Ширазский), Сталинабад, 1942, стр. 42. (Впервые опубликовано в журн. "Шарки сурх", 1940, N 4, 5.)

4 См. в журн."Шарки сурх", 1956, N 4, стр. 107.



стр. 151


--------------------------------------------------------------------------------

ской литературе - народной и феодально-аристократической - исходит от С. Айни и было сформулировано под его руководством в предисловии к серии "Классики таджикской литературы", вышедшей в 1949 году к 20-летию Таджикской ССР.

Свои исследования о классиках С. Айни строил в соответствии с принципом историзма. Биографиям и анализу творчества поэта, как правило, предпосылается характеристика исторических условий.

В историко-художественном очерке С. Айни "Восстание Муканны" (Сталинабад, 1944) дается характеристика исторических предпосылок возникновения классической таджикской поэзии. Основной вывод, к которому приходит автор, состоит в том, что народное восстание Муканны, хотя оно и потерпело поражение, привело к созданию независимого государства, которым правила династия Саманидов. Именно на базе этой народно-освободительной борьбы и сложилась классическая таджикская поэзия. Рудаки были посвящены две замечательные статьи С. Айни. Его исследования вплотную подвели нас к проблеме судьбы поэта в средневековом обществе.

Выше уже говорилось об основном содержании и значении очерка С. Айни о Фирдоуси и его "Шахнамэ".

В исследовании "Абуали Ибн Сина" (Сталинабад - Ленинград, 1939) С. Айни подчеркивает, что великий философ, так же как и Фирдоуси, провел всю жизнь в мытарствах, преследуемый тем же султаном Махмудом. Он подчеркивает передовые идеи философа, еретические мотивы в его творчестве и общенародное признание, которое он заслужил и которое запечатлено во множестве легенд о нем. Все эти работы о трех классиках пронизаны ленинской идеей борьбы двух культур в каждой национальной культуре.

Из очерков о классиках XIII - XV веков большую ценность представляет и в узкоспециальном смысле, и в общеметодологическом названный выше очерк о Саади. В нем не только воспроизводится биография поэта, дается оценка его творчества, показана его связь с народной жизнью, но и выдвигается важное положение о наличии реалистической тенденции в средневековой таджикской и персидской литературе. С. Айни пишет о Саади как о выразителе этой тенденции: "Не только в своих новеллах, но и в лирических стихах он (Саади) никогда не отрывается от реального мира, от действительности. Его сравнения и метафоры всегда естественны и логичны, в его произведениях вы не найдете ничего противоречащего здравому смыслу или чего-нибудь такого, что не соответствовало бы действительности, реальным фактам"1.

О Камоле и Хафизе С. Айни не писал специальных очерков, но отдельные его замечания значительно помогают нам раскрыть под мистическо-суфийской формой газелей их подлинное жизненное содержание.

Характерно примечание к газели Хафиза "Ныне, когда цветок поднял чашу чистого вина...": "Хотя эта газель не встречается в древнейшей рукописи дивана Хафиза, изданного Халхали, и поэтому допускают, что ее авторство приписано Хафизу без основания, но при всем том сердце свидетельствует, что такую газель мог написать лишь Хафиз"2. Здесь С. Айни подчеркивает, что нельзя


--------------------------------------------------------------------------------

1 С. Айни, Шайх Муслихиддин Саъдии Шерози, стр. 51.

2 Хофизи Шерози, Мунтахабот (Избранное). Сталинабад - Ленинград, 1940, стр. 79.



стр. 152


--------------------------------------------------------------------------------

игнорировать живущую в народе традицию не только при оценке поэта, но даже и в текстологической работе над его стихами.

Очень показательно также, что С. Айни приводит народную молву о том, что Камоль не упоминал в своих стихах двух слов: "собака" и... "царь". Садриддину Айни больше, чем кому-либо, было известно, что это не соответствует фактам: встречается у Камоля и слово "царь", а слово "собака" даже чаще, чем у других поэтов. Здесь важно другое: предание своеобразно передает отношение народа к любимому поэту, который не запятнал себя тем, что воспевал царей; само упоминание имени царя ставится в один ряд с упоминанием собаки. С. Айни не раз вспоминает, как сопровождали его на тернистом жизненном пути стихи Камоля, и тем самым ясно подчеркивает мысль о том, что, несмотря на свое суфийское мировоззрение, Камоль подымался порою на высоту народной точки зрения на жизнь, ее тяготы и радости, что, желая воспеть божественную любовь, но прибегая к образам, взятым из самой жизни, Камоль создал классические произведения о чистой человеческой любви.

Большим вкладом в изучение узбекской литературы и взаимоотношений между литературами узбекской и таджикской является монография С. Айни об Алишере Навои (Сталинабад, 1948). Здесь ярко воспроизведена картина эпохи. Очень важен в этой работе раздел, посвященный дружбе Джоми и Навои, и обоснование положения, что с творчеством Навои узбекская литература вышла на широкую арену и стала благотворно влиять на развитие других литератур Ближнего Востока.

Особенно должны быть отмечены еще две монографии С. Айни: о Восифи и о Бедиле. Произведения Восифи сохранились лишь в рукописях и поэтому не могли быть известны широкому кругу читателей, кроме того, они написаны очень усложненной прозой. Произведения Бедиля хотя и многократно издавались литографским путем и были широко распространены, однако из-за своего прециозного стиля они всегда представляли большую трудность для понимания.

С. Айни переложил своим прекрасным языком, сохранив вместе с тем своеобразие оригинала, замечательные мемуары Восифи. Кроме того, он писал о нем в своем очерке "Об одном мало известном писателе" и в других заметках1.

Тем самым С. Айни ввел Восифи в литературу. Больше всего привлекала С. Айни с давних пор (вспомним, что он писал об этом еще в первой антологии) острая и смелая критика Восифи, направленная против ужасов и деспотии феодальной эпохи. С. Айни всегда считал, что издание книги Восифи поможет делу революции в Средней Азии, и он осуществил свое давнишнее намерение. Книга о Восифи и литературная обработка его воспоминаний были изданы уже после смерти Айни. Эта книга представляет вклад в таджикское литературоведение и в самую таджикскую литературу.

Монография С. Айни о Бедиле является первой научной биографией этого сложного поэта и опытом развернутого анализа его творчества. Огромную ценность представляет вторая, хрестоматийная часть этой монографии.


--------------------------------------------------------------------------------

1 См. в журн. "Бо рохи Ленини" ("По ленинскому пути"), 1940, N 12, 1941, N 1, 3, 4, 5.



стр. 153


--------------------------------------------------------------------------------

включающая избранные произведения Бедиля, снабженные авторитетными пояснениями1.

Своим исследованием С. Айни дал в руки литературоведов ключ для понимания Бедиля и дальнейшей разработки вопросов, связанных с его творчеством. Он по существу заново ввел Бедиля в таджикскую литературу.

Научным открытием С. Айни является также характеристика всей литературы, начиная с XVI и до XIX века, которая до его антологии почти не была известна ориенталистам. И о Саидо Насафи, и о Мушфики, и особенно об Ахмаде Донише, и о многих других можно сказать, что их в литературоведческий обиход ввел С. Айни. Именно на базе материалов и исследований С. Айни стало изучаться творчество Саидо Насафи (нашедшее свое замечательное отражение в работах А. Мирзоева) и Ахмада Дониша (первая монография о нем написана С. Улуг-зода). Ценным дополнением к тому, что содержалось в антологии, являются "Воспоминания" С. Айни об Ахмаде Донише и всем его окружении.

Впервые освещена С. Айни также литература начала XX века. К сожалению, именно в этой части в антологии содержалась существенная ошибка: как мы указывали, Айни недостаточно ясно видел антинародный характер джадидизма. Бережно и правильно отмечая все передовое, что было в печатной литературе начала XX века, С. Айни не давал еще тогда необходимой критики деятельности Фитрата и Бехбуди. (Впрочем, следует учесть, что к моменту публикации антологии последние еще не были разоблачены как буржуазные националисты, пантюркисты.)

Впоследствии С. Айни неоднократно выступал с резкой критикой джадидизма и джадидских идеологов. Призывая глубже разбираться в творчестве передовых таджикских писателей рубежа XIX - XX веков, С. Айни был беспощаден и последователен в критике джадидизма, он назвал его "засасывающим болотом, из которого вызволила его коммунистическая партия".

Считаю своим долгом предать гласности одно устное заявление С. Айни, сделанное им автору данной статьи в связи с первым вариантом моей работы о нем. "Вы, не желая затронуть меня, - сказал С. Айни, - пытаетесь смягчить формулировки о джадидизме. Цену джадидизму я знаю и советую вам не делать этого. Беспощадно, не оглядываясь на меня, разоблачайте джадидизм, ибо народ должен знать правду". Так говорил этот человек большой правды, умевший безбоязненно критиковать свои прошлые заблуждения и ошибки именно потому, что четко, решительно и бесповоротно преодолел их.

С. Айни смело может быть назван и первым таджикским литературным критиком. Он публично приветствовал первые шаги А. Лахути в таджикской поэзии. С искренним уважением он назвал его "красным литератором" и признал его роль родоначальника революционной таджикской поэзии. Большой интерес представляет предисловие С. Айни к сборнику стихов А. Лахути "Песни Таджикистана". В своем предисловии С. Айни не только высоко оценивает стихи А. Лахути, но и воссоздает живую картину практической деятельности А. Лахути в Таджикистане, тем самым дает незабываемую характеристику яркой личности "красного литератора"2.


--------------------------------------------------------------------------------

1 См. С. Айни, Мирзо Абдулкодири Бедил, Сталинабад, 1954.

2 См. А. Лохути, Шеърхои Тоджикистони (Песни Таджикистана), Сталинабад - Ленинград, 1940, стр. 3 - 9.



стр. 154


--------------------------------------------------------------------------------

Тепло отметил С. Айни также первые стихи рано умершего поэта Пайрава Сулаймони. Смерть поэта он оплакивал в траурной элегии, в которой дана сжатая, меткая поэтическая характеристика его творчества1.

Очень много ценного содержит переписка С. Айни с другими таджикскими писателями, опубликованная, к сожалению, только частично, уже после смерти С. Айни.

Литературоведческие работы С. Айни, изобилующие многочисленными эмоциональными оценками, приближаются по своему характеру к литературно-критическим статьям. Письма и многие публицистические статьи С. Айни могут служить примером глубоко актуальной, вторгающейся в жизнь литературной критики. Большую ценность представляют уже не раз упоминавшиеся "Литературные заметки" С. Айни ("Правда", 13 декабря 1954 года), в которых он пишет, в частности, о своем понимании задач литературной критики.

А разве могут быть забыты открытые письма С. Айни молодым писателям (например, Толису) об отношении к языку2 или его последняя, предсмертная речь на пленуме Союза писателей Таджикистана о том, что писатель должен лелеять слово: "Языковеду не обязательно быть писателем. А вот писателю, по-моему, непременно нужно быть языковедом"3.

Литературно-критические статьи и высказывания С. Айни хорошо дополняют его литературоведческие работы, по существу сливаясь с ними в единое целое, и определяют значение С. Айни как основоположника таджикского литературоведения.

При всей строгости С. Айни ко всему тому, что выходило из-под его пера, при всей его любви к точности дат и фактов и критическом отношении к средневековым источникам, особенно к тазкира, в его статьях, естественно, встречаются и спорные моменты, и некоторые устаревшие данные. Однако в его исследованиях дается такая проникновенная характеристика творчества каждого из изучавшихся им писателей и содержится столь много материала, критически переработанного, что собрание литературоведческих статей и очерков С. Айни должно явиться настольной книгой для каждого, кто изучает таджикскую литературу.


--------------------------------------------------------------------------------

1 См. стихотворение "Пайрав зи миён рафт" (Пайрав покинул нас] в газете "Тоджикистони сурх", 14 июня 1933 года.

2 См. журн. "Шархи сурх", 1948, N 11.

3 Ср. С. Айни, Литературные заметки, "Правда", 13 декабря 1954 года.



стр. 155