Существует добрая традиция: юбилейные даты видного ученого отмечаются изданием сборника работ его почитателей, в особенности учеников. Этим воздается должное юбиляру и приносится польза науке. Однако в последнее время, юбилеи ряда наших крупных литературоведов не были ознаменованы такими сборниками. Посвященный А. Скафтымову том "Ученых записок" Саратовского государственного университета имени Н. Г. Чернышевского составляет приятное и ценное исключение.

В рецензируемой книге дана библиография печатных трудов А. Скафтымова, но, к сожалению, отсутствует статья, содержащая хотя бы краткий обзор и оценку этих трудов. Деятельность профессора, воспитавшего многие поколения исследователей и преподавателей литературы, ученого со своей индивидуальностью, бесспорно, требовала такой статьи, которая популяризировала бы его имя в более широких читательских кругах.

Содержание сборника, вышедшего в свет фактически в середине 1958 года, богато и разнообразно. Здесь работы и по русской, и по западной литературе. Темы историко-литературные сменяются темами теоретического характера (мы имеем в виду статьи о языке художественного произведения). Наряду с именами" известных литературоведов встречаются имена авторов, начинающих свою научно-литературную деятельность. В сборнике двадцать "пять статей, и все они: заслуживают внимательного разбора; сделать это в журнальной рецензии невозможно, поэтому мы вынуждены рассмотреть здесь лишь часть опубликованного в книге материала.

Начнем с группы исследований, посвященных относительно новой теме - изучению языка литературных произведений.

А. Ефремова интересует язык памфлетов Белинского, "Педанта" в особенности. Это интересная и квалифицированная статья, содержащая свежие наблюдения. Недостатком ее является отсутствие достаточно ясного представления о жанре памфлета. Для автора памфлетом является не только "Педант" и статья о "Тарантасе" Сологуба, что бесспорно, но и. письмо к Гоголю. Если бы это было так, то любое полемическое произведение считалось бы памфлетом. А. Ефремов недостаточно критически отнесся к ходячим определениям этого жанра, в которых письмо к Гоголю приводится в качестве примера.

Памфлет как художественное произведение (а о нем речь) предполагает использование приемов сатиры - гиперболы и гротеска, но по определенному личному или групповому адресу. И действительно, в первых двух произведениях мы находим вполне выраженные литературно-сатирические приемы, но где же они в письме к Гоголю? Оно навсегда останется памятником высокого эпистолярного стиля, произведением столь же интимно-лирическим, сколько общественно-политическим, выражающим оскорбленную "Выбранными местами" любовь Белинского к Гоголю. Более точное представление о памфлете как жанре важно и при анализе его языка.


--------------------------------------------------------------------------------

Саратовский государственный университет имени Н. Г. Чернышевского. "Ученые записки", т. LVI, Саратовское книжное издательство, 1957, 490 стр.



стр. 213


--------------------------------------------------------------------------------

Содержательна статья Б. Лазерсон "Иносказательная роль цитат в публицистике Чернышевского", в которой способы и характер цитирования у Чернышевского рассматриваются как элемент или вид "Эзопова языка". Исследовав этот вопрос, поставленный уже давно в специальной литературе, автор показал, что "эзоповские "цитаты" использовались Чернышевским неодинаково на различных этапах публицистической деятельности". Годы революционной ситуации, обозначавшие новый этап в литературной работе Чернышевского, отразились во всем, даже в способе цитирования. Увеличивается количество цитат, знакомящих читателя с революционным движением или призывающих к революционным действиям; вместе с тем наблюдается усиленное подчеркивание "объективности" в их подаче.

Обнаружив в текстах Чернышевского целый ряд убедительных примеров, подтверждающих отдельные положения статьи, исследовательница вряд ли права, когда ссылается на известный факт перепечатки Чернышевским в "Современнике" трех стихотворений из сборника Некрасова 1856 года. Это случай особого рода, и его трудно рассматривать как пример, иллюстрирующий иносказательную роль цитат у Чернышевского.

Вопросу об "эзоповском языке" в сборнике посвящены также работы К. Чуковского и И. Ямпольского. В статье "В. А. Слепцов и его "Петербургские заметки" К. Чуковский продолжает изучение этого талантливого писателя 60-х годов как мастера "Эзопова языка". И. Ямпольский исследует сатирический метод журнала "Искра", которому приходилось прибегать к "эзоповским" приемам уже потому, что "сатира на лица" была всегда боевым оружием журнала. Статья богата фактами, впервые устанавливаемыми автором.

Работа М. Ю. Лермонтова над языком романа "Герой нашего времени" послужила темой для статьи С. Бах. Автор стремится установить то новое, что внес в русскую прозаическую речь Лермонтов в отличие от Пушкина. Но вряд ли это отличие можно усмотреть в меткости и "полном слиянии эпитета с определяемым словом", в "максимальной смысловой насыщенности", в "отсутствии сложных, тяжеловесных конструкций, точности и сжатости описаний". Определяя так своеобразие Лермонтова, С. Бах невольно внушает читателю мысль, что эти особенности не присущи Пушкину. Между тем речь может идти лишь об оригинальном проявлении этих качеств у Лермонтова, качеств, которые приданы русской прозе Пушкиным. С. Бах цитирует Д. Овсянико-Куликовского, соглашаясь с ним в том, что в отличие от Пушкина у Лермонтова "рисунок преобладает над повествованием, описанием, действие над рассказом". Но как же быть тогда с отмечаемым тут же мастерством психологического анализа и "изложением глубоких философских мыслей", требующими даже "отвлеченной книжной лексики" (стр. 98)?

Автор, несомненно, прав, утверждая, что "Лермонтов в отличие от Пушкина уделяет больше внимания эмоциональности языка", но другие соображения, высказанные в статье, нуждаются в дальнейшем уточнении.

Удачной представляется нам работа М. Борисовой "О строении диалога в драматургии М. Горького". "Если, - пишет автор, - типической чертой чеховского диалога является структура несвязанных реплик с лирическим "подводным течением", то основной тип диалога Горького - переосмысливание, спор вокруг словесного выражения мысли, напряженная борьба героев за слово, как отражение борьбы "врагов", противоположных, враждебных характеров" (стр. 459).

стр. 214


--------------------------------------------------------------------------------

М. Борисова сумела нащупать своеобразную черту горьковской драматургии: хотя этот прием и встречается у других драматургов, но лишь у Горького он является основным в структуре диалога. Автор тонко разработал свою мысль, показав, как многообразно реализуется этот прием у Горького. Обращая внимание исследователей Горького на оригинальную работу М. Борисовой, нельзя не отметить, что в силу естественного увлечения найденным приемом автор рассматривает последний аналитически, вне всей системы горьковской драматургии. Между тем синтетическая трактовка углубила бы наше понимание самого этого приема.

Статьи, посвященные истории русской литературы, охватывают различные ее периоды, начиная от древнего. Н. Гудзий рассматривает культурные связи русского и украинского народов, русско-украинские литературные отношения. На основе большого фактического материала автор приходит к важным обобщающим выводам относительно характера этих литературно-культурных отношений и взаимовлияний.

В. Виноградов в интересной работе убедительно доказал принадлежность. Карамзину неизвестного до сих пор стихотворения "Странные люди". Не ограничиваясь этим частным вопросом, автор ставит, как сказано в подзаголовке, проблему атрибуции анонимного текста и его истолкования вообще. Чтобы доказать, принадлежность Карамзину названного стихотворения, исследователь анализирует "идейное содержание и образный строй, и лексику, фразеологию стихотворения "Странные люди" и его синтаксис". Доказав, таким образом, что стихотворение во всех этих аспектах ярко отражает "мировоззрение Карамзина и его общественные связи в период писания "Писем русского путешественника" и работы над "Московским журналом", автор справедливо считает свою задачу решенной.

В атмосферу русского предромантизма вводит читателя В. Бочкарев, посвятивший свою статью одному из поэтов, связанных с Вольным обществом любителей словесности, наук и художеств, - А. П. Бенитскому. Автору удалось найти источник драмы Бенитского "Грангул" (1809) и раскрыть ее основную идею, ее пафос. Он состоит в переосмыслении традиционной коллизии между "долгом" и "чувством". Верность своему чувству противостоит у Бенитского кровному родству, долгу перед семьей и своим народом. По справедливому мнению В. Бочкарева, "такое переосмысление традиционной коллизии могло иметь место только в условиях эпохи, характеризовавшейся резкой переоценкой морально-политических устоев старого общества".

В интересной статье о Бенитском вызывает возражение то, что автор говорит о каком-то историзме в драматургии Бенитского, правда "невысокого еще уровня" (стр. 47). Но сам же В. Бочкарев показал, что ни о каком историзме не может быть речи, ибо мы имеем здесь дело с условным противопоставлением двух племен (гуронов и ирокезов), возможным "для любого времени и любой обстановки". Вот почему будет точнее отнести драматургию Бенитского не к романтизму, а к "предромантизму", который еще связан с традициями классицизма.

Заслуживает внимания статья В. Воробьева "К вопросу о времени создания "Песен западных славян" А. С. Пушкина". Академическое издание сочинений Пушкина относит "Песни" к 1834 году на основании их опубликования в 1835 году и воспоминаний С. А. Соболевского. В других изданиях они датируются несколько иначе, но также в пределах 30-х годов. Датировка эта вызывала сомнения у

стр. 215


--------------------------------------------------------------------------------

Ю. Оксмана и Б. Томашевского, которые относили этот цикл к концу 20-х годов, - точнее - к 1828 году. В. Воробьев подтверждает эту датировку новой аргументацией. Он анализирует самый метод использования поэтом фольклора и приходит к заключению, что "Песни западных славян" и пушкинские сказки, со свойственной последним народной точкой зрения, не могли быть созданы в одно время. Они не могли быть созданы и раньше 1827 года, так как лишь около 1827 года Пушкин овладевает народным стихом, основная же масса произведений Пушкина, написанных этим стихом, относится к 1827 - 1828 годам.

Тургеневу посвящены две работы: Ю. Оксмана "И. С. Тургенев на службе в министерстве внутренних дел" и Н. Беловой "Изображение народа в "Записках охотника" И. С. Тургенева".

Статья Ю. Оксмана, несмотря на свое скромное деловое название, имеет значение не только для биографии великого писателя, но и для понимания целой эпохи в русском общественном движении. Тургенев идет на службу в министерство внутренних дел, не нарушая своей "аннибаловой клятвы" - борьбы с крепостничеством: он рассматривает предстоящую службу как "большое жизненное дело, как высшую форму служения родине" (стр. 177). Но его надежды на высший и единственный в ту пору правительственный центр по подготовке ликвидации крепостных отношений, надежды, разделявшиеся, как известно, и, Белинским, и Чернышевским, и Салтыковым, оказались тщетными иллюзиями. Тургенев очень скоро понял ложность своего положения как чиновника государственного аппарата. Это были иллюзии эпохи, которым отдали свою дань и будущие либералы, и в известной мере будущие революционные демократы.

Н. Белова сделала успешную попытку выяснить специфику тургеневского изображения народа главным образом в "Записках охотника". Основная мысль исследовательницы заключается в том, Что Тургенев, создавая образы незаурядных людей из народа, показал их в отличие от романтиков не как явления исключительные, а как типических представителей народа, проявляющих именно вследствие своей незаурядности те потенции, которые свойственны всей массе, но в ней подавлены. И в этом убеждают связи, соединяющие у Тургенева "духовно более развитых людей" с людьми самого низкого культурного состояния. Так, стихийное чувство прекрасного свойственно и безалаберному Обалдую, и серому мужику в рваной свитке, и плутоватому хозяину кабака.

Нам эта мысль представляется плодотворной. Ею намечается грань между изображением народа у Тургенева и прежним изображением его в литературе. "Героические потенции и духовное богатство народного характера показаны не в исключительные исторические моменты, а в "более широком проявлении и в более рядовом выражении". Это имело громадное значение и литературное - в смысле развития реалистической типизации народной жизни - и общественное в ту эпоху, когда ставился остро вопрос о социально-политических правах народа.

Статья Н. Беловой проникнута живой мыслью, убедительна и конкретна. Правда, не всегда исследовательница точна в формулировках, вовлекающих ее в противоречия, которых можно было избежать. На стр. 160 справедливо сказано, что "положительные черты своих героев Тургенев не изолирует от мелочей быта, житейских запросов...", а на стр. 157 автор пишет, что "большинство положительных героев Тургенева - это люди, в известном смысле находящиеся в изоляции от массы вследствие особенностей духовного склада или исключительности сво-

стр. 216


--------------------------------------------------------------------------------

его положения". Ясно, что "изоляция" не то слово и только запутывает читателя... Тургенев, как показала сама же Н. Белова, не изолирует своих героев от окружающей среды, не ставит их вне народной жизни, но житейски-бытовой элемент не исчерпывает содержания этих образов, оно гораздо богаче. Можно было бы указать и другие места в статье, требующие уточнения.

Статья И. Чуприны посвящена трилогии Л. Толстого "Детство", "Отрочество" и "Юность". Автор работы стремится показать отношение трилогии к идеологическим спорам того времени по вопросу об источниках зла: исходит ли оно от социальной среды, от общественного устройства или от неизменной в своей сущности природы человека. Позиция Толстого характеризуется как промежуточная, противостоящая, с одной стороны, исключительно социальной позиции Белинского и Герцена, с другой - взглядам славянофилов и объединяемого с ними Достоевского. Различаются два основных пласта в формирующейся личности героя трилогии: пласт здоровый и нравственно-положительный, идущий от природы человека, и пласт, привнесенный окружающей светской средой, с которой связано все аморальное и антиморальное в душевной жизни Иртеньева. Решают вопрос у Толстого внутренние силы, добрая в основе "природа" самой личности.

В статье есть интересные наблюдения и меткие замечания, но она не лишена противоречий. Ранний Достоевский выступает как законченный мыслитель славянофильского толка. Несколько упрощенно трактуется и вопрос о позиции Белинского, Герцена. Ведь и для них, как просветителей, имеет значение не только, внешняя среда, но и человеческая природа, которую они в противоположность своим противникам оценивают оптимистически. Недаром Белинский говорил об "оправдании человеческой природы". С другой стороны, при всем утверждении природного Толстой отрицательно оценивает естественное стремление человека к счастью; это признает и автор статьи.

Одной из наиболее значительных работ, опубликованных в сборнике, является статья Е. Покусаева о "Господах Головлевых" Салтыкова-Щедрина. Исследователь дает углубленную характеристику Порфирия Головлева (Иудушки) и вместе с тем ставит несколько принципиальных вопросов о сатирических методах вообще. Вопросы эти сводятся к следующему: ограничиваются ли сатирические приемы гиперболой и связанным с ней гротеском, или допускают и другие приемы, не смещающие пропорций действительности, например, психологическое раскрытие? А в соответствии с этим, могут ли обладать сатирические образы" более или менее усложненной внутренней жизнью, обязательна ли для них однолинейность художественного изображения?

Самая постановка подобных вопросов недаром связана с сатирой Щедрина.. Изучая его творчество, исследователи пришли уже довольно давно к такому выводу: когда заостренная до гротеска характеристика отрицаемой действительности не составляет задачи нашего сатирика, он охватывает человека "во всей полноте его определений" и открывает достаточно сложное содержание в натуре, казалось бы совсем примитивной.

Е. Покусаев справедливо считает, что "было бы в высшей степени опрометчивым выдвигать в качестве единственного поучительного примера ту стилевую линию (в творчестве Щедрина. -А. Л.), которая представлена "Историей одного города". Другой стилевой линией исследователь считает ту, которая представлена "Господами Головлевыми". Тут можно кое с чем поспорить. Почему именно "Гос-

стр. 217


--------------------------------------------------------------------------------

подами Головлевыми"? Очевидно, потому, что образ Иудушки "в основном и главном создается методом углубленного психологического анализа и речевой характеристики" (стр. 369). Но сам же автор статьи справедливо пишет: "...разве гротеску и гиперболе противопоказан, скажем, психологический анализ? В том-то и дело, что Щедрин и не мыслил сатирическую гиперболу без "психологии" (стр. 368). Но именно потому "Господа Головлевы" при всей своей "психологии" не показательны для "другой линии": для нее гораздо более характерны "Господа Молчаливы", "Благонамеренные речи", "Убежище Монрепо", "Мелочи жизни", "Современная идиллия", публицистические циклы "Круглый год" или "Письма к тетеньке". Иудушка же далеко не чужд гиперболизма: по словам самого Е. Покусаева, это "личность, которая как бы пропиталась разлитой в воздухе ложью" (стр. 378). К тому же образ его объективно не чужд гиперболизма уже благодаря своей больной психике. А "речевая характеристика" Иудушки разве чужда гротеска?

Убедительны соображения автора о конце Иудушки. Можно было бы к ним прибавить, что в этом конце, в пробуждении совести, разумеется, бесплодном, в этом трагизме без катарсиса сказалось революционное просветительство сатирика - его вера в человеческую природу, вера, которая не может не проявиться даже здесь.

В столь тщательном монографическом исследовании, может быть, нужно было показать, как созревал в щедринском творчестве образ Иудушки. Если автор и касается этой темы, то слишком бегло. Он мог указать хотя бы на рассказ, примыкающий к крутогорскому циклу - "Яшенька", в котором уже ярко обозначена тема пустословия и пустомыслия со своеобразной фантастикой, хотя эти черты здесь принадлежат характеру совсем иного склада.

Две большие работы посвящены в сборнике проблемам зарубежной литературы. Статья М. Бобровой дает оригинальную постановку вопроса о "Литературных пародиях в творчестве Марка Твена раннего периода".

Большой интерес представляет исследование Р. Резник, раскрывающее творческую историю и смысл философской повести Бальзака "Неведомый шедевр". В этой работе верно поставлен вопрос об отношении Бальзака к традициям реализма Рабле, Мольера и Дидро. Особенно значительны наблюдения в области связей материалистической философии искусства Дидро и эстетических принципов Бальзака. Именно Дидро, полемизируя с тезисом о подражании искусства "природе", впервые формулировал положения, на которых так настаивал Бальзак, о недопустимости в художественном творчестве простого копирования действительности. Позднейшие французские натуралисты не приемлют сгущенности жизненных противоречий в образах Бальзака. А между тем, как устанавливает Р. Резник, именно автор "Неведомого шедевра", борясь с субъективистским искусством, один из первых в мировой литературе предсказывал его упадок и разложение, раскрыл его философские и социальные корни.

Отметим в заключение, что в сборник, изданный в честь проф. А. Скафтымова, дали свои работы, помимо названных ученых, также покойный историк Б. Козьмин ("А. А. Тучков в деле декабристов"), ленинградские литературоведы Б. Бухштаб ("Гимны" Аполлона Григорьева") и Г. Бялый ("Драматургия И. В. Шпажинского"), саратовские авторы Т. Акимова ("Русский героический эпос в записях середины XIX века"), В. Архангельская ("Новые исторические песни

стр. 218


--------------------------------------------------------------------------------

записанные в Саратовской области"), М. Уманская ("Идейно-художественная концепция пьесы А. Н. Островского "Воевода"), Л. Медведева, К. Павловская.

Научное значение этих работ несомненно. Ценный и разнообразный по материалу саратовский сборник свидетельствует о плодотворной работе филологических кафедр Саратовского государственного университета.

стр. 219