НЕКОТОРЫЕ ВОПРОСЫ ИСТОРИИ РУССКОГО ВОЕННОГО ИСКУССТВА

Истории русского военного искусства за последние годы посвящено много исследований, популярных книжек и учебных пособий. В них правильно поставлен вопрос об особенностях развития русского военного искусства, о большом вкладе, внесенном в развитие военной мысли русскими военными теоретиками и полководцами. Вместе с тем в литературе последних лет допущены серьезные принципиальные ошибки. В ней имеет место идеализация прошлого русской армии, военных деятелей, переходящая нередко в культ личности полководца. Наши работы слабо показывают объективные закономерности в развитии военного искусства, нередко упрощенно и схематично толкуют военно-исторические события и допускают прямое извращение фактов.

Первый том книги А. А. Строкова "История военного искусства", написанной как учебный курс, опирается на имеющуюся военно-историческую литературу и отражает ее недостатки и ошибки. Нам хочется остановиться в своей статье на некоторых вопросах истории русского военного искусства феодального периода, поставленных в груде А. А. Строкова.

Прежде всего несколько слов о "Введении". В нем допущены существенные пробелы. Нет определения таких категорий, как армия в ее различных формах и видах (по-

Полковник профессор А. А. СТРОКОВ. История военного искусства. Т. I. Рабовладельческое и феодальное общество. Воениздат. Министерство обороны Союза ССР. М. 1955. 662 стр. Цена 25 руб. 60 коп.

стоянная, регулярная, наемная, милиция); сражение, операция и бой, маневр и т. д. А. А. Строков не дает характеристики основных этапов развития военного искусства, не дает и периодизации, ограничиваясь общими, не вполне ясными рассуждениями о признаках, по каким должна строиться периодизация. Прежние курсы истории военного искусства строились согласно общеисторической периодизации, в основе которой лежит смена общественно-экономических формаций. Но после известного письма И. В. Сталина полковнику Е. А. Разину утвердилось разделение истории военного искусства на мануфактурный и машинный периоды. Это деление имеет важное, но все же вспомогательное значение. Оно подчеркивает различие между способами ведения войны и боя в условиях, когда военная техника, самое оружие стали машинными, и способами, применявшимися в период преобладания оружия одиночного действия и мускульной, двигательной силы, но это деление не может заменить принятой периодизации истории военного искусства. А. А. Строков пытается объединить едиными общими характеристиками все явления, относящиеся к мануфактурному периоду войны: и армии, и оружие, и способы ведения войны. Но разве можно объединять общей характеристикой наемные отряды эпохи Тридцатилетней войны и армию революционной Франции, походы в Крым Голицына и русско-турецкую войну 1877 - 1878 гг., стрелецкие пищали и крупповскую артиллерию? А ведь все это имело место в мануфактурный период войны.

Раздел о закономерностях войны как вооруженной борьбы в изложении А. А. Строкова является, по сути дела, пересказом основных положений исторического и диалектического материализма и механическим приложением их к военному искусству. Никаких попыток подтвердить теоретические положения конкретно-историческим материалом. Голая и неверная схема. "Крупные качественные скачки в развитии военного искусства происходили на базе социальных революций... Развитие советского военного искусства, его качественные изменения происходят путем скачков без взрыва, путем постепенного накапливания элементов нового качества" (стр. XLII - XLIII). Такое механическое распространение формулировок из учебника по диалектическому материализму на законы развития военного искусства не дает возможности вскрыть внутренние закономерности военного искусства. Если следовать за А. А. Строковым, то едва ли можно объяснить, почему Красная Армия в период гражданской войны и иностранной интервенции 1918 - 1920 гг. воевала и победила с тем же оружием, с той же техникой и тактикой, с которыми русская армия воевала в 1914 - 1918 годах. С другой стороны, из положения, выдвинутого А. А. Строковым, следует, что полная моторизация и механизация армии или введение на вооружение атомного оружия вызывают только постепенное накапливание элементов нового качества, но не могут привести к решительному перевороту в некоторых областях тактики и стратегии. Так же абстрактно по цитатам в кавычках и без кавычек изложены в книге вопросы о роли личности и народных масс в истории в применении к войне и армии. Не нашлось у автора своих слов и при рассмотрении вопроса о причинности и случайности в военном деле. Он ограничился и здесь пересказом общих фраз из учебников по диалектическому и историческому материализму.

Во "Введении" А. А Строкова выделена особая глава - "Важность разоблачения буржуазных взглядов на русское военное искусство". Но разоблачение "буржуазных" взглядов начинается почему-то с Энгельса, который якобы незаслуженно возвышал Барклая де Толли в среде генералов 1812 года¹ . А дальше приводится критика военным историком Мышлаевским "буржуазных" взглядов, умалявших самостоятельность развития русского военного искусства. Что же получается? Энгельс - сторонник буржуазных взглядов, а буржуазный историк Мышлаевский - их критик? Тот или иной взгляд на самостоятельность русского военного искусства не может служить критерием принадлежности историка к буржуазному или марксистскому лагерю. Как известно, в конце XIX - начале XX в. именно группа буржуазных военных историков (Масловский, Мышлаевский, Михневич и др.) выступила против преклонения перед Западной Европой в области военного искусства и немало сделала для вскрытия национальных

¹ Пора уже перестать повторять ошибку И. В. Сталина, который в письме Разину приписал Энгельсу известное высказывание о Барклае де Толли. Это высказывание принадлежит не Ф. Энгельсу, а К. Марксу, который написал статью "Барклай де Толли" для Новой американской энциклопедии. См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. XI, ч. II, стр. 569 - 570.

корней русского военного искусства. В то же время у Маркса и Энгельса можно найти отрицательные суждения о русской, армии, русском военном искусстве, особенно периода Крымской войны 1854 - 1856 годов. Мы вовсе не обязаны слепо следовать конкретным оценкам русской армии и русского военного искусства, данным Энгельсом, советские историки знают лучше, нежели Энгельс, русскую военную историю. Но принципиальные установки Маркса - Энгельса - Ленина всегда были и будут служить для нас руководством при исследовании конкретных вопросов истории, в том числе истории военного искусства² .

Забвение некоторых важных положений марксизма неизбежно приводит к серьезным ошибкам в исторических исследованиях. Это привело, в частности, к идеализации армии и военных деятелей дореволюционной России. А. А. Строков во "Введении" к своей книге высказывается против идеализации военного прошлого, встречающейся у некоторых военных историков (стр. XLIX). Однако он сам допускает ошибки подобного рода. Прежде всего заметим, что, хотя книга А. А. Строкова называется "История военного искусства", освещает она главным образом русское военное искусство. Из 493 страниц раздела "Военное искусство феодального общества" 103 страницы отведены Западной Европе, 15 страниц - Средней Азии, Монголии и Грузии и 375 страниц - России. Но дело не только в количественном соотношении. Главный недостаток книги А. А. Строкова состоит в том, что он обособил развитие русского военного искусства от европейского. Правда, А. А. Строков заявляет, что "русское военное искусство не было изолировано от западноевропейского и восточного военного искусства". Но эту связь он видит лишь в том, что в отдельные исторические периоды русское военное искусство шло впереди, оказывая влияние на военное искусство других, в том числе западноевропейских стран (стр. XLVIII). А. А. Строков исключает возможность обратного влияния других народов на развитие русского военного искусства, техники и т. п.

Вот, например, как освещается в книге история появления на Руси огнестрельного оружия. Первый случай применения на Руси артиллерии относится к 1382 году. В то же время из летописей известно, что в 1376 г. в походе на Булгары русские войска захватили огнестрельные орудия у противника. Излагая этот факт, автор спешит предупредить читателя, что из этого факта ни в коем случае нельзя делать вывод, что русские использовали эти орудия в 1382 году. "Отсутствие сведений до 1382 г. о применении русскими огнестрельного оружия не должно служить основанием для измышлений о различных иностранных влияниях" (стр. 357). Такая постановка вопроса исключает самую возможность распространения огнестрельного оружия от народа к народу. А. А. Строков хочет, чтобы порох и огнестрельное оружие были самостоятельно изобретены на Руси, все прочее это - "измышления", "влияния" и т. п.

А. А. Строков решительно возражает против утверждения о заимствовании Петром I западноевропейского опыта, перенесения его на русскую почву, даже "умелого", даже "с учетом русской обстановки" (стр. XLVIII и 461). Подобные утверждения и предположения он причисляет к буржуазным взглядам на русское военное искусство. А. А. Строков отвергает всякую мысль о том, чтобы Петр чему-нибудь учился за границей. Вот как он объясняет цель поездки Петра за границу: "Нельзя воевать с противником, не изучив организацию его армии и способы войны и боя. Именно поэтому Петр I интересовался устройством западноевропейских армий" (стр. 461). Оказывается, поездка Петра I за границу в 1697 - 1698 гг. была предпринята... с разведывательной целью. А. А. Строков не посчитался даже с тем фактом, что Петр поехал не в те страны, с которыми собирался вести войну, а в те, которые он хотел привлечь как союзников. Незачем приводить факты о там, какой плодотворной была поездка Петра за границу. Эти факты общеизвестны. Перед Петром стояли тогда грандиозные задачи строительства регулярной армии и флота. Неужели для этой цели нечего было взять в Западной Европе? Учиться, заимствовать, перенимать полезное не зазорно у кого бы то ни было, даже у врага. Напомним, что В. И. Ленин говорил в 1918 г.: "Пока в

² Хочется выразить сожаление, что составители сборника "Избранные военные произведения" Ф. Энгельса (Воениздат. 1956) исключили из нового издания ряд статей Энгельса, содержащих некоторые высказывания о русской армии и ее деятелях, в том числе очень важную в теоретическом отношении статью "Возможности и предпосылки войны Священного союза".

Германии революция еще медлит "разродиться", наша задача - учиться государственному капитализму немцев, всеми силами перенимать его, не жалеть диктаторских приемов для того, чтобы ускорить это перенимание еще больше, чем Петр ускорял перенимание западничества варварской Русью, не останавливаясь перед варварскими средствами борьбы против варварства"³ .

Признание фактов заимствования (в технике, в организации, в тактике) не может быть равносильно отрицанию самостоятельности развития военного искусства. Заимствования неизбежны, они составляют необходимый элемент развития, прогресса, и, наоборот, отгораживание собственной науки и техники от иностранной, замыкание в ограниченные национальные рамки ведут к застою. Это целиком, относится и к военной науке.

А. А. Строков выдвигает и другое неверное положение: русскому военному искусству нечего было брать у Запада, оно всегда шло впереди. Русские вооруженные силы начиная с самого зарождения⁴ на всех этапах развития наделяются высокими воинскими качествами. В характеристике вооруженных сил остаются не вскрытыми внутренние закономерности, приводящие к зарождению, расцвету и упадку различных форм их организации. Уже княжескую дружину А. А. Строков представляет как организованное, дисциплинированное соединение воинов, "соблюдавших установленный (?) воинский порядок" (стр. 171). Дружина была боевым содружеством князя; дружинники - советниками и товарищами князя, его телохранителями и соратниками. Князь дорожил дружиной, поощрял и заинтересовывал в службе ему. Походы и битвы сплачивали дружину в боевой коллектив. Но дружинник мог уйти из дружины в любое время. Он не был связан с князем никаким обязательством. Князь не имел никаких средств принуждения дружинника, а без средств принуждения нет воинской дисциплины и воинского порядка. А. А. Строков не учитывает всего этого.

В характеристике вооруженной силы периода образования и укрепления русского централизованного государства также допущено приукрашивание: Русь выработала "такие формы ведения войны, которые вполне (?) отвечали ее государственным интересам" (стр. 364). Основным ядром военной организации Московской Руси было дворянское поместное войско. А. А. Строков правильно и полно показал его классовую сущность, связь с поместным землевладением, преимущества перед отрядами феодалов-вотчинников. Но он не отметил недостатки, органически присущие этой системе, объективно вытекавшие из феодальной сущности военной организации. Известно, например, какой большой вред войску наносило местничество. Можно указать на факт, когда недисциплинированность поместного ополчения в Казанском походе 1552 г. - отказ некоторых феодальных отрядов следовать далее Коломны - вызвала задержку и едва не сорвала всего похода. Марксистское положение, что феодальная система по самой сущности враждебна дисциплине, полностью распространяется на военную организацию, основанную на феодальном принципе поместного землевладения. Поместное войско было прогрессивным явлением в сравнении с феодально-боярскими отрядами, но оно не могло устранить неизбежных для этой организации беспорядка и слабой дисциплины. Под флагом критики буржуазных военных историков (см. стр. 345 - 347) А. А. Строков выступает против этого бесспорного положения.

А. А. Строков пишет: дворяне "были заинтересованы в военной службе и с детства (?) готовились к ней" (стр. 346). Он преувеличивает степень подготовки дворян к военной службе; она выражалась в том, что дворянский сын ездил на коне и стрелял из лука зайцев. А заинтересованность была не в военной службе, а в земельных и иных пожалованиях, которые за нее следовали. Пока между тем и другим была прямая и непосредственная связь, пока уклонение от военной службы немедленно влекло экономические и другие санкции, дворянин охотно шел в службу, дворянское поместное войско было внушительной силой. Многочисленная дворянская поместная конница как главный род войск в период своего расцвета накопила огромный боевой опыт и показала высокие образцы военного искусства (Казанский поход, борьба с польско-шведской интервенцией). Но с течением времени поместное войско стало приходить

³ В. И. Ленин. Соч. Т. 27, стр. 307.

⁴ Неизвестно, к какому времени относит А. А. Строков возникновение древнерусского государства. "Могучей и несокрушимой вышла Русь на арену мировой, истории", - пишет он о периоде VI века (стр. 148).

в упадок. Как только дворянин-помещик почувствовал себя полным хозяином в своем поместье, он начал тяготиться военной службой. Уклонение от участия в ратных походах ("нетчики"), несмотря на борьбу с этим явлением, приобретало все более широкое распространение и в середине XVII в. достигло очень больших размеров. Дворяне являлись на службу со своим оружием и снаряжением. Поэтому оно было чрезвычайно разношерстным и некачественным; они питались взятыми из дому запасами, которые обременяли войско и все же не могли быть достаточными. Поместное ополчение не имело почти никакой военной подготовки: ее заменял боевой опыт.

Вот какую картину представляло поместное войско к концу XVII в. по характеристике Посошкова: "...людей на службу нагонят множество, а если посмотришь на них внимательным оком, то ей кроме зазору ничего не узришь. У пехоты ружье было плохо и владеть им не умели: только боронились ручным боем, копиями и бердышами и то тупыми, и на боях меняли своих голов на неприятельскую голову по 3 и 4 и гораздо больше... А если на конницу посмотреть, то не то что иностранным, но и самим нам на них смотреть зазорно; в начале у них клячи худые, сабли тупые, сами нужны и безодежны и ружьем владеть никаким неумелые... Иной дворянин и зарядить пищали не умеет, а не то что ему стрелить по цели хорошенько"⁵ . Что касается рвения к военной службе, то оно выражается в девизе: "Дай бог великому государю служить и сабли из ножен не вынимать"⁶ .

Кризис военной системы, естественно, выразился в упадке военного искусства, которое было характерным для второй половины XVII в. (войны с Польшей, Швецией, Турцией, крымские походы В. Голицына, азовские походы Петра). Об этом в книге А. Строкова не сказано ни слова. Вся характеристика поместного войска XVII в. выражается следующей фразой: "Дворянское поместное войско в силу занятости дворян в своих хозяйствах и ополченческой организации не могло удовлетворять возросших военных требований Московского государства" (стр. 423).

Важнейшей частью реформы XVII в. было создание войск "иноземного строя", переименованных некоторыми авторами в войска "нового строя". Автор отмечает, что эти войска "отличались от старой поместной военной системы лучшей организацией, дисциплиной, вооружением". Но войска "иноземного строя", как и поместное войско, не подвергаются критическому рассмотрению. Автор ограничивается лишь тем, что при рассмотрении реформ Петра пишет: "Русская армия, состоявшая из полков нового строя, стрельцов и поместной конницы, уже не отвечала требованиям растущего государства" (стр. 463). Причины отставания опять относятся к росту потребностей государства, то есть лежат якобы вне самого явления, а не внутри его.

А. А. Строков уделяет большое внимание русской военной теории в ее ранний период (XII - XVII века). Но нельзя согласиться с расширительным толкованием произведений и памятников, которые можно причислить к военно-теоретическим работам. К таковым автор причисляет, в частности, "Слово о полку Игореве" и поэму Ш. Руставели "Витязь в тигровой шкуре". Эти художественные произведения являются ценными историческими и военно-историческими памятниками, источниками. Они помогают восстановить картину состояния военного дела в данный период (XII в.) - организации войска, вооружения, способов ведения боя. Но нельзя причислять их к военно-теоретическим произведениям, как это делает А. А. Строков. Подробному разбору подвергаются военные уставы XVII в.: "Устав ратных, пушечных и других дел" Онисима Михайлова и "Учение и хитрость ратного строения пехотных людей" 1647 года. Оба эти произведения, особенно первое, заслуживают внимательного изучения. Они дают представление о состоянии военного искусства, об уровне военной техники и вообще технической мысли в России и в Западной Европе. Но едва ли можно, опираясь на эти труды, доказывать русский приоритет в различных вопросах военной теории и военной техники. А. А. Строков пишет: "Некоторые буржуазные военные историки... совершенно ошибочно считали "Устав" (Онисима Михайлова. - А. К. ) за перевод с немецкого и латинского языков" (стр. 427). Однако буржуазные историки тут ни при чем. Самый полный заголовок книги оканчивается словами: "Выбран из иностранных книг Онисимом Михайловым", - а в предисловии составитель уточняет, что ему царь Василий

⁵ И. Посошков. Сочинения, изданные М. Погодиным. М. 1842, стр. 287 - 288.

⁶ Там же.

Шуйский указал "сию книгу с немецкого и латинского языков перевести". Главным источником, который был использован Онисимом Михайловым при составлении Устава, являемся книга немецкого писателя Леонарда Фронспергера под названием "Военная книга", точнее, 2-я часть этой книги⁷ .

Устав не является полным переводом книги Фронспергера. Онисим Михайлов отбирал то, что ему казалось нужным, и отбрасывал то, что ему казалось лишним или неподходящим, сокращал текст, по-своему располагал материал и исправлял явные ошибки Фронспергера. Не будучи вполне оригинальным произведением, "Устав ратных дел" представляет большой интерес. Он отвечал запросам тогдашней русской военно-научной мысли, сообщал полезные военно-технические знания, способствовал укреплению вооруженных сил русского государства.

Если Устав Онисима Михайлова носит на себе печать самостоятельной работы составителя, то "Учение и хитрость ратного строения пехотных людей" является простым переводом книги Вальгаузена "Военное искусство пехоты", вышедшей в 1615 году. А. А. Строков считает, что "Учение" - плод русской военной мысли. Он пишет: "В нем содержится целый ряд мыслей, явно чуждых наемным армиям", из которых многие "были шагом вперед в развитии военной теории" (стр. 430). Основным поводом для подобных суждений является критика наемных войск, особенно немецких. Но почему эта критика могла исходить только из русских кругов? Разве система наемничества всем в Западной Европе нравилась и никто не видел ее отрицательных качеств? На самом деле, описывая бесчинства наемников, автор скорбит об утрате доброго имени в воинской доблести германского народа. В этом можно убедиться, сравнив текст "Ученья и хитрости" с книгой Вальгаузена, которая имеется в немецком и французском изданиях⁸ .

Чтобы подчеркнуть превосходство Устава Онисима Михайлова, А. А. Строков сравнивает его с французским уставом (?), составленным Шаманом примерно в это же время ("Ordonnances militaires 1626"), в котором якобы главное внимание уделяется лишь перечислению обязанностей начальствующих лиц, различным мерам наказания солдат и приемам обращения с оружием. Но такой книги (устав, составленный Шаманом) вообще нет. В 1612 г. в Руане вышла книга французского военного писателя Иеремии де Бийона "Принципы военного искусства", главным образом о военном искусстве Испании и Нидерландов. Книга состоит из трех частей: 1) О должностях в армии, 2) О тактике, 3) О караульной службе. В 1626 г. книга вышла вторым изданием⁹, в котором были два приложения: 1) Об обязанностях сержанта - майора и 2) все указы (ордонансы), относящиеся к французской пехоте за 1534 - 1595 гг., под заглавием "Ordonnances militaires", собранные капитаном Сен Шаманом, который служил судьей (прево) в полку, где Бийон был подполковником¹⁰ . При сравнении с Уставом Онисима Михайлова надо было брать всю книгу в целом, а не только приложение к ней.

Желая установить приоритет во всех областях военно-технической и тактической мысли, автор рассматриваемой книги прибегает иногда к неправомерным сравнениям. Он сравнивает первые пищали с винтовыми нарезами, сделанные в конце XVI в., с нарезным оружием, появившимся в Западной Европе в XIX веке. Образцы нарезных пищалей свидетельствуют о сравнительно высоком уровне артиллерийского производства в России, но устанавливать непосредственную связь между этими образцами и артиллерийской техникой XIX в. незакономерно. Вероятно, идеи и назначение этих нарезов были другими, нежели в XIX веке. Было бы целесообразнее рассмотреть этот вопрос на уровне теории и техники, соответствующей данной эпохе, и для сравнения взять, например, нарезное ружье, изобретенное в Лейпциге в 1498 г., и другие образцы ручного и артиллерийского оружия, о которых имеются сведения в литературе¹¹ .

Необоснованно утверждение автора, что русская артиллерия в XVI в. (!) "вы-

⁷ Leonhard Fronsperger. Kriegsbuch... Frankfurt a. M. 1571.

⁸ Walhausen. Kriegskunst zu Fuss... Oppenheim. 1615, S. 8; его же. L'art militaire pour l'infanterie a Franeker, s. a. p. 9.

⁹ J. de Billon. Les principes de l'art militaire. Rouen. 1626.

¹⁰ Max Jahns. Geschichte der Kriegswissenschaften vornehmlich in Deutschland. Munchen - Leipzig. T. 2. 1890, S. 933.

¹¹ Например, А. Нилус. История материальной части артиллерии. Т. 1, СПБ. 1904, стр. 180.

деляется из ремесла в особый род войск намного раньше, чем в странах Западной Европы" (стр. 350). Превращение артиллерии из цеха особого рода ремесленников в род войск, пушкарей из мастеров военной техники в солдат-артиллеристов - длительный процесс. Даже в тот период (1671 г.), который Энгельс считает началом превращения артиллерии в самостоятельный род войск¹² , артиллерийское ведомство включало в себя все инженерные войска и технику (включая понтоны). Окончательное выделение артиллерии произошло только в конце XVIII века. В XVI и XVII вв. к пушкарям причислялись не только непосредственно работающие при орудиях, то есть собственно артиллеристы, но и различные мастеровые всех специальностей: плотники, кузнецы, воротники, затинщики и др. Пушкари жили своими пушкарскими слободами, управлялись Пушкарским приказом.

Довольно широкое распространение получило утверждение о том, что в русской армии намного раньше, чем в Западной Европе, появились легкая пехота и егеря¹³ . Это положение повторяет и А. А. Строков (стр. 542). Заслуга создания легкой стрелковой пехоты в русской армии принадлежит П. А. Румянцеву и относится к 1761 году. Но документы, которые свидетельствуют этот факт (приказ Румянцева), говорят о том, что Румянцев вводил эти легкие батальоны для противодействия неприятельским егерям и легким батальонам¹⁴ . Следовательно, в прусской армии к этому времени егеря уже были. В австрийской армии уже давно имелась легкая пехота (пандуры, кроаты). В некоторых германских армиях уже во время Тридцатилетней войны были сформированы стрелки, вооруженные нарезными ружьями¹⁵ , Однако боевые качества прусских егерей и австрийской легкой пехоты были невысоки. В русской же армии были сразу найдены правильные пути боевого применения егерей, и развитие этого нового вида легкой стрелковой пехоты получило большой размах. Ей принадлежит преимущество и приоритет в области тактики и боевого применения егерей.

А. А. Строков допускает неточность, утверждая, что "потешные" маневры Петра в 1691 - 1694 гг. были первым примером двусторонней полевой подготовки войск, что это было новое явление в истории военного искусства и что западноевропейские страны ввели ее значительно позже (стр. 481). Но Г. Дельбрюк сообщает, что во Франции с 1666 г. стали проводить лагерные сборы и двусторонние маневры крупных масс войск¹⁶ .

Автор книги следует упрощенной схеме: русское военное искусство всегда стояло выше западноевропейского, так как русская армия - национальная армия, комплектуемая путем рекрутского набора, а западноевропейские армии - наемные армии, комплектуемые путем найма иностранцев. Такая схема уводит в сторону от изучения социально-экономических связей в развитии военного искусства и приводит к идеализации русской армии на ее феодально-крепостнической стадии. Рекрутский набор, установленный Петром I в 1705 г., имел большое преимущество в сравнении с наймом и вербовкой, принятыми при комплектовании большинства европейских армий. Оно состояло в том, что армия получала национально однородную массу из числа коренного населения страны. Рекрутский набор в свое время был относительно передовым способом комплектования. Но, забывая об этой относительности, некоторые историки ставят знак равенства между рекрутским набором - системой, свойственной феодально-крепостническому государству, и всеобщей воинской повинностью, соответствующей буржуазному государству. В начале XIX в. русская армия по способу комплектования оказалась отсталой по сравнению с другими важнейшими европейскими армиями. А. А. Строков считает, что во время Отечественной войны 1812 г. рекрутская система наряду с освободительным характером войны, боевым опытом, кадрами обеспечила победу русской армии (стр. XXXVIII). Но многие государства перешли тогда на более передовую систему комплектования армии. Пруссия после краха ее военной системы

¹² См. Ф. Энгельс. Избранные военные произведения, стр. 240 - 241.

¹³ См., например, Ю. Р. Клокман. Фельдмаршал Румянцев в период русско-турецкой войны 1768 - 1774 гг. М. 1951, стр. 35. Его же. Кутузов в период русско-турецких войн 2-й половины XVIII века. Сборник статей "Полководец Кутузов". М. 1955, стр. 35.

¹⁴ П. А. Румянцев. Сборник документов. Т. 1. М. 1953, стр. 437 - 438, см. также стр. 433 - 435.

¹⁵ См. Ф. Энгельс. Избранные военные произведения, стр. 162.

¹⁶ Ганс Дельбрюк. История военного искусства в рамках политической истории. Т. IV. М. 1938, стр. 207.

в 1806 г. стала на путь военных реформ, в том числе и способов комплектования армии, а во французской армии всеобщая воинская повинность была введена буржуазной революцией 1789 года.

Способ комплектования нельзя брать в основу определения характера армии. А. А. Строков называет русскую армию самой передовой армией конца XVIII в. (стр. 566) именно потому, что там будто бы была самая передовая система комплектования. В действительности характер армии определяется социально-экономической сущностью данного строя. Например, способ комплектования Советской Армии почти не отличается от способа комплектования многих армий капиталистических стран Европы, но характер Советской Армии коренным образом отличается от них.

Западноевропейские армии XVIII в. изображаются в книге А. А. Строкова однотипными, лишенными каких бы то ни было национальных особенностей; для всех одно военное искусство, одна военная теория. Все армии Западной Европы периода абсолютизма А. А. Строков именует постоянными наемными армиями в отличие от непостоянных наемных армий XV - XVI веков. Но такое противопоставление не дает возможности понять смысл изменений, происходивших в способах комплектования в организации армий. Постоянная армия пришла на смену ополчениям (или существовала рядом) в различных формах - феодальное, рыцарское ополчение, милиция, поместное войско и др. Наемные войска - это отряды профессиональных солдат. Это еще не постоянная армия, но она прямо противоположна ополчениям. Энгельс характеризует наемные войска как "нечто подобное постоянным армиям"¹⁷ . Тот тип армии, который пришел на смену наемным войскам и который А. А. Строков именует "постоянной наемной армией", Ф. Энгельс называет "постоянной армией нового времени"¹⁸ , а пути ее создания видит в стремлении абсолютных монархов создать свою армию из местных уроженцев для противовеса наемникам. Решение этой задачи в разных странах пошло разными путями и способами. В некоторых странах преобладающим способом была вербовка - способ, который А. А. Строков не отличает от найма, в других странах получил распространение принудительный набор местного населения. В то же время вплоть до французской революции 1789 г. сохранились (и опять же в разной степени) наем и вербовка иностранцев, даже целых отрядов. Все это разнообразие способов комплектования скрыто за общим термином "наемная армия".

При характеристике русской регулярной армии автор не указал на отрицательные явления, вытекающие из сущности феодально-крепостнического режима, - злоупотребления и произвол командиров, бюрократизм и неповоротливость военного управления, казнокрадство в военно-хозяйственном аппарате и как результат - скверное материальное обеспечение войск, исключительно плохое санитарное состояние, низкая квалификация офицерского состава, отношение офицера к солдату, как к крепостному, и т. п. Обо всем этом имеются многочисленные материалы и свидетельства современников. А. А. Строков отмечает, что при "бироновщине" русская армия переживала период упадка. Но вот происходит перемена. "С воцарением на престол в 1741 году дочери Петра I Елизаветы Миних был арестован и сослан в Сибирь. В русской армии стали восстанавливаться порядки, введенные при Петре I" (стр. 514). Но такое изображение далеко от действительности. Прусское влияние в армии было достаточно сильным и при Елизавете и при Екатерине. И муштра и плац-парадность имели место не только на Западе, но и в русской армии, так как эти явления имели глубокие социальные корни. Передовое военное искусство, в частности военное искусство Суворова, пробивало себе дорогу в борьбе с феодально-крепостнической военной системой и соответствующей ей военной теорией. В книге же А. А. Строкова говорится, что русская военная система была самой совершенной военной системой своего времени (стр. 624). Военная система-это государственная организация вооруженных сил страны плюс официальная военная доктрина. Считать военную систему России второй половины XVIII в. самой совершенной системой - значит приукрашивать и социально-экономическую и политическую системы русской дворянской империи. А. А. Строков заканчивает свой обзор военных событий 1799 годом - победами Суворова на Треббии и при Нови. Не мешало бы, однако, при этом помнить, что через какие-нибудь шесть лет после этого последовал Аустерлиц, где сказались все пороки официальной военной системы.

¹⁷ Ф. Энгельс. Избранные военные произведения, стр. 157.

¹⁸ Там же, стр. 158.

Можно отметить также стремление автора превратить выдающихся военных деятелей царской России в народных полководцев. Так, он пишет, что П. А. Румянцев требовал от каждого воина "весьма уважать... источник, который мы поныне один к содержанию воинских сил имеем: я разумею народ, дающий для войска и людей и деньги..." (стр. 547). Но эти слова Румянцева были адресованы императрице Екатерине и правительству и вовсе не относились к воинам; слово "народ" употреблено совсем не в том смысле, как мы употребляем его сейчас, а в значении "народонаселение", точнее, его податные слои, как источник налоговых поступлений в казну и поставщик рекрутов для армии, а слово "уважать", как разъясняет Румянцев, означает не разорять его окончательно и вдруг.

Идеализация русской армии и военных деятелей приводит автора (как и некоторых других историков) к приукрашиванию самой политики царской России. А. А. Строков приводит известные замечания А. А. Жданова, С. М. Кирова и И. В. Сталина о необходимости подчеркивать контрреволюционную роль русского царизма во внешней политике со времен Екатерины II. Но в полном противоречии с этим замечанием автор характеризует все войны, которые вело правительство Екатерины и Павла, как оборонительные или прогрессивные (см. стр. 551, 580 - 581, 583, 599, 612).

Совершенно неправильно освещена политика царского правительства по отношению к Польше. Борьбу с конфедератами в 1768 - 1769 гг. А. А. Строков рисует как борьбу за уравнение в правах православного населения с католиками, как борьбу против реакционной части польских магнатов и шляхты, против феодальной анархии (стр. 580). Барская конфедерация была действительно организацией феодальной реакции, но и те конфедерации, которые поддерживали царское правительство (Радомская, Слуцкая), были также организациями реакционного шляхетства и магнатов. Царское правительство, поддерживая эти группы, руководилось вовсе не целями борьбы с феодальной анархией, а, наоборот, поддерживало те реакционные, отжившие политические учреждения, которые ослабляли Польшу как государство. Ф. Энгельс так характеризует политику Екатерины по отношению к Польше перед первым разделом: "Екатерина и Фридрих заключили в Петербурге договор, по тайной статье которого оба взяли на себя обязательство охранять силою оружия польскую конституцию, это лучшее средство для разрушения Польши..."¹⁹ . Уравнение в правах православного населения с католиками было, конечно, только предлогом для вмешательства в дела Польши... Утверждение А. А. Строкова, что русские войска "были посланы в Польшу по просьбе (?) короля Станислава Августа и Сената" (стр. 581), выглядит по меньшей мере странно.

В литературе последнего времени полководческому искусству Петра I, Румянцева, Суворова (а впоследствии и Кутузова) придаются одинаковые черты, отчего индивидуальность, своеобразие каждого утрачивается, содержание военного искусства обедняется. Это присуще и книге А. А. Строкова. Так, стратегии Петра I в Северной войне дается определение: решительная, наступательная, направленная против живой силы, а не против крепостей (стр. 483). Но такое определение не отражает всей сложности стратегической обстановки, в которой Петру I пришлось бороться с сильным и решительным врагом. Неверно и то, что Петр не хотел вести борьбу с крепостями. До Полтавского сражения Петр, наоборот, уклонялся от встреч с армией Карла XII и одну за другой осаждал и брал крепости - Нотебург, Ниеншанц, Дерпт, Нарву. В первый период войны крепости были его главной стратегической целью, а действия против полевых войск шведов (Шлипенбаха и Кронгиорта) были вспомогательными. Автор сближает русскую армию петровского времени с армией суворовской выучки. В преувеличенном виде изображается обучение солдат при Петре штыковому бою и рукопашной схватке (стр. 481). На самом деле главную часть строевого обучения составляли тогда приемы с ружьем и обучение стрельбе, о чем даже не упомянул автор. Об обучении же штыковому бою в Уставе сказано только: "...напоследок же (после обучения приемам) можно с выступкою колоть учить". При Петре было положено начало штыковому удару как одному из способов боя пехоты, но по-настоящему штыковой бой разработан тактически и технически в школе Суворова. Остается недоказанным положение, что Воинский устав Петра явился исходным военно-теоретическим документом для Суворова и Румянцева. А. А. Строков пишет: "А. В. Суворов в своих боевых приказах неод-

¹⁹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. XVI, ч. II, стр. 14.

нократно цитировал петровский Устав. Суворовская "Наука побеждать" тесно связана с Уставом 1716 г., их роднит не только содержание, но и простой, доходчивый язык (?), ясность и точность формулировок" (стр. 462). Примеров цитирования Суворовым в боевых приказах Устава 1716 г. нет и трудно сказать, что можно из этого Устава процитировать в боевом приказе. Не может быть речи и о родстве "Науки побеждать" и Устава и по содержанию и по языку.

А. А. Строков нередко произвольно обращается с собственными словами исторических личностей. В ряде случаев они переданы А. А. Строковым приблизительно, по памяти, или даже просто сочинены. Например, Суворову приписываются выражения: "С солдатом "без головы никакой баталии выиграть нельзя"" (стр. 569); "В случае, если обнаружится неравенство сил, отойти заблаговременно" (стр. 575). Этих слов Суворов не писал и не говорил. А Петру I приписан приказ солдатам следующего содержания: "Я приказываю вам стрелять во всякого, кто бежать будет, и даже убить меня самого, если я буду столь малодушен, что стану ретироваться от неприятеля" (стр. 479). Этот "приказ", видимо, взят из лубочной литературы о Петре. Никаких ссылок на источник нет.

В труде А. А. Строкова наглядно проявился упрощенческий, антиисторический подход, характерный для многих работ, вышедших в последнее время. Понятно, что такой подход не может способствовать марксистской разработке истории военного искусства.