Рейтинг
Порталус


СПОРНЫЕ ВОПРОСЫ РУССКОЙ ВОЕННОЙ ИСТОРИИ СЕРЕДИНЫ XVII ВЕКА

Дата публикации: 23 февраля 2021
Автор(ы): Л. А. ИСАКОВ
Публикатор: Научная библиотека Порталус
Рубрика: ВОЕННОЕ ДЕЛО
Номер публикации: №1614082038


Л. А. ИСАКОВ, (c)

Опубликованная в 4 номере за 2004 год статья С. А. Нефедова "Первые шаги по пути модернизации России: реформа середины XVII века" является своеобразной интерпретацией русской истории в XVII веке путем выявления шведской подосновы преобразований этого столетия. Мимоходом автор устанавливает и общеголландский источник всего военно-модернизационного процесса, охватившего Европу в канун Английской революции середины XVII века.

Вопреки утверждениям автора о "стародворянской" основе русских вооруженных сил в канун 1630-х годов эта феодально-неустойчивая составляющая как раз находилась в наибольшей степени ослабления в итоге Смутного времени и социальных компромиссов Земского собора 1613 - 1614 годов. Наибольшую долю в русских вооруженных силах в 1618 - 1632 гг. составляло казачество, которое и стало основой этих сил на востоке Европы, после Деулинского перемирия 1617 года. Автор почему-то не заметил этого обстоятельства: у русской государственности был не только далекий шведский образец для преобразования феодального ополчения в постоянно-профессиональное регулярное войско, но и близкий отечественный, так как термин "казак" означал не столько сословное состояние, сколько специфический военный образ жизни. От рождения человек, причисленный к казачеству, неизменно пребывал в постоянной боеготовности, и этому были подчинены все другие его занятия. Казачеству были присущи устойчивая дислокация, постоянное военное обучение, единство совокупных тактических приемов, согласованность видов оружия, обмундирования, субординация, кое-какое централизованное снабжение и обеспечение не занятых производительным трудом масс населения. В XVII в. в казачьих районах еще сохранялся строжайший запрет на землепашество, и уличенным в занятии, разлагающем военный характер этого сообщества, принародно рубили руки по локоть. Это было самое последовательное проведение принципа профессионализма.

Автор проигнорировал огромный пласт свидетельств как у С. М. Соловьева, Н. И. Костомарова, М. С. Грушевского, Д. И. Эварницкого, так и в приказной документации первых трех десятилетий XVII века. Размышления русской государственной администрации были тесно привязаны к этой сфере отечественного опыта, переполнены сообщениями о взаимодействии с казачеством, его верхушкой, признаваемой уже "почти дворянской", и сообществом в целом, о найме и поверстании в казаков. Другая сторона этого процесса породила крайне интересный феномен "городовых казаков" первой половины XVII в., прямой перенос опыта "разбойного Поля" в феодальные средостения русской государственности. Именно казачество наиболее расцветало в военной организации на востоке Европы в 1617 - 1632 гг., в 1618 году разгромив при Белой Горе лучшую в Европе венгерскую конницу; погасив последний великопольский рывок на восток у крепости Белой в 1633 г.; взяв Азов в 1637 г.; развернув серией походов мощное наступление 1620 - 1630 гг. на Оттоманскую Порту - пугало общеевропейских военных инициатив. Именно из этого исходили прикидки русских государственников, не заслонявшихся, впрочем и от иного полезного опыта, о чем свидетельствует перевод на русский язык немецко-

стр. 172


го руководства "Учение ратному строю" в 1621 г. (а отнюдь не в 1647 г., как утверждает Нефедов). В 1647 г. был осуществлен второй перевод целого комплекса уставов, касающихся всех родов войск: инфантерии, артиллерии, инженерного обеспечения, возникших как освоение опыта Тридцатилетней войны (см. хотя бы университетский курс Б. А. Рыбакова)1 .

Нацеленность автора на западный опыт помешала ему разглядеть собственно русские компоненты военной реформы XVII века; а его исключительное обращение к шведскому опыту в англо-саксонском его восприятии порождает ляпсусы в изложении истории становления европейских профессиональных армий. Вопреки утверждению автора (или англичанина М. Робертса) (с. 36), первые профессиональные войска, единообразно вооруженные, обученные, нераспускаемые появились в Европе задолго до шведского короля Густава-Адольфа: хотя бы в форме французских "королевских рот" в конце Столетней войны, в ходе испано-голландских войн XVI в. и доведены до высшей степени совершенства применительно к коннице Морицем Оранским, развиты к тактике пехоты И. Тилли и А. Валленштейном в начале Тридцатилетней войны; воплотились в канонах линейной тактики, обеспечивающей наилучшие возможности в огневом бое Густавом-Адольфом в 1620-х годах; завершены, как всеобщий образец целостной военной системы Валленштейном в конце 1630-х годов - после чего уже не менялись до 2-й половины XVIII века2 .

Автор, в поисках шведских корней и европейского и русского военного процесса, не замечает, что "национально-рекрутский" принцип формирования шведской армии был только временным этапом ее становления (даже если говорить о Тридцатилетней войне); вполне похороненным в битве при Летцене, где "национально-шведская" армия была разгромлена "интернациональными" наемниками Валленштейна, утраченным вместе с убитым там же Густавом-Адольфом. Уже в 1640-е годы, разбухая на дрожжах контрибуций и французских субсидий, шведская армия превратилась в "интернационально-общий" наемнический сброд, принципиально отличаясь от размышлений русских реформаторов XVII века - о постоянной, пожизненной, повседневной военной службе части государственного этноса, в чем у них были только два примера: русский дворянин, единственный в общеевропейском сословии обязанный пожизненной службой без ограничений, без каких-либо пресловутых "40 дней в году" английского сквайра, или "20 лет на срок" выборного шведского бонда (с. 35), и русский казак, у которого война становилась образом жизни, средством существования.

В представлениях автора русское боярство XVII века внимательно следило за курбетами шведского короля; а царь Алексей Михайлович, подражая ему, посещал артиллерийские полигоны, где по шведскому образцу создавалась русская артиллерия.

Следование автора своей схеме не дает ему возможности заметить, что в XV - XVI веках в Европе было только две артиллерийские державы: Оттоманская Порта и Московское царство; лишь эти страны выдвигали на поле боя и к стенам осажденных городов артиллерийские парки в 150 - 300 стволов.

"Кожаные пушки" Густава-Адольфа, которые автор рассматривает в качестве образца для русской артиллерии середины XVII века, в шведской армии были упразднены к 1640 году как совершенно беспомощные против полноценной артиллерии противника. Напротив, легкая артиллерия всегда была присуща русским боевым порядкам при постоянном противоборстве с конницей степных народов. Автор мог бы почитать наставление к полевой службе, написанное в 1560-х годах комиссией князя М. Воротынского; описание битвы на Молодях 1574 г.; эпизоды боевой практики князя И. Хворостинина 1590-х годов; князя Д. Пожарского 1611 - 1633 гг., тесно соприкасающихся уже с началом реформ. Есть значительно больше оснований полагать, что именно знакомство с русской артиллерией в кампании 1610 - 1616 гг. и породило те новации в шведской военной организации, которые связывают с именем Густава-Адольфа.

Скорострельность 6 выстрелов в минуту, которую автор приписывает шведским легким пушкам начала XVII в., не была достигнута из-за необходимости банить стволы после выстрела черным дымным порохом даже в середине XIX в., и ограничивалась у лучших систем на короткие промежутки 2 выстрела в 3 минуты; обычная же скорострельность артиллерии держалась весь этот период на уровне 1 выстрел в 3 минуты.

Автор не учел материал, который имеется в упоминаемой им 5 книге "История России с древнейших времен" СМ. Соловьева. В конструкциях пушек для русских секретов не было, этим баловался даже сам царь Алексей Михайлович - проблемой был металл3 .

Стремясь преодолеть зависимость от меди и олова в производстве пушечных стволов, русское правительство, как впрочем и правительства других европейских держав, пыталось найти выход в замене бронзы чугуном. Доменные процессы начали внедряться с конца XVI века в Европе. Именно ограниченность цветных металлов, а не 10-кратный выигрыш в стоимости толкал артиллерийские ведомства на этот путь, так

стр. 173


впрочем, и не осуществившийся. Чугунный ствол в XVII веке был признаком не качества, а наоборот, ограниченности металлургической базы страны (как Швеции, так и России). Автор почему-то не задумался, почему к 1725 году "дорогое" бронзовое орудие вытеснило "дешевое" чугунное в русской артиллерии...

Искажение допускает автор, описывая становление первого в России Московско-Тульского мануфактурного промышленного района, создаваемого, по его утверждению, на средства внешних инвестиций, то есть капиталы Марселиса, Бутенанта, братьев Виниусов. Иностранный вклад в становление мануфактур Московско-Тульского района сводился между тем к техническому опыту: иностранные предприниматели, деятельность которых признавалась полезной для русской государственности, получали от казны 10-летнюю целевую беспроцентную денежную ссуду, им отводилась земля, приписывалась к заводам рабочая сила, существовал гарантированный государственный заказ с фиксированной ценой на будущую продукцию4 . Таким образом эти мануфактуры создавались на средства и усилиями российского государства и народа.

Здесь обнаруживается кредо размышлений автора: оказывается, Россия, ставшая на пути всемирного наступления европейского капитализма, единственная страна Евразии, сохранившая исторический суверенитет к началу XVIII века, была спасена от участи "Польши, Индии, Китая" не собственными сверхусилиями, породившими Соборное уложение 1649 года, а иностранцами. Именно они, устремившиеся в Россию, а в их числе полковник А. Лесли, и стали инициаторами реформ, а также теми мудрыми советниками, которые развязывали все их узлы и неурядицы. Сам же Лесли, поучавший Михаила Федоровича, патриарха Филарета, Алексея Михайловича, бояр Б. Морозова и И. Милославского выступает только как некий подарок России от шведского короля Густава-Адольфа: готовности поделиться военными секретами (с. 36).

Итак, в центре реформ оказывается Лесли, появление или отъезд которого из России знаменует их наступление или затухание...

Именно он, появившийся в России в 1630 г. в качестве военно-политического агента, предложил "не более не менее как преобразовать и перевооружить русскую армию по шведскому образцу" и "прогарцевал" во время русско-польской войны 1632 - 1633 годов (с. 36). Но здесь автор сталкивается с неудобным фактом. Реформирование русской армии в том направлении, в котором оно реализовалось к концу XVII в. началось не в канун, и не в ходе, а после этой войны, показавшей неприемлемость для России форм западной военно-наемной организации. И автор пропускает такую важную деталь, как создание в 1634 г. Первомосковского и Бутырского "выборных" полков, перебросив их в 1657 год как "гвардию". Откуда взялась вторая дата, сказать затруднительно, учитывая манеру автора перечислять в каждой сноске целый ряд изданий. По утвердившемуся в историографии мнению5 , эти полки были сформированы сразу после русско-польской войны, как "образцовые", "отборные", и вряд ли могут быть сведены к "гвардейским" в понятии, присущем XVII веку. Гвардия - отряды телохранителей монарха, появляющиеся на поле боя только с ним. Старорусские же "выборные полки", в отличие от последующих Преображенского и Семеновского, участвовали во всех войнах вне зависимости от присутствия венценосца на поле боя; это были действительно самые боеспособные полки России и отнюдь не самые привилегированные. Они формировались из национально-русского этнического элемента на основе "казачьего" принципа пожизненной военной службы с пребыванием в постоянной боеготовности в местах мирной дислокации; при внешне-европейских формах тактики, вооружения, субординации, обмундирования. На этих полках отрабатывались те формы организации, на которых русская армия войдет в эпоху Петра I; и в этом смысле действия первомосковцев и бутырцев в Чигиринских походах в 1677 - 1678 гг. действительно открывали эпоху, начавшуюся в XVIII в., и при этом отнюдь не в силу влияния на них "национально-регулярного" шведского войска.

Это, противоречит концепции автора, так как в 1633 г. полковника. Лесли был изгнан из России, по утверждению автора, происками "противников реформ", под которыми, по его намекам, можно понимать все русское служилое дворянство... В данном случае автор обошел молчанием, что Лесли был изгнан из России не за "прогрессизм", а за уголовное преступление: убийство англичанина полковника Сандерсона, состоявшего на русской службе6 .

Следуя своей логике весь период 1633 - 1653 гг., автор рассматривает как потерянный для реформ ровно настолько, насколько отсутствовал полковник Лесли, когда в России не знали о шведских новациях последних лет Тридцатилетней войны. Очень неудобный с этой точки зрения материал о начале массового формирования солдатских (пехотных) и рейтарских (кавалерийских) полков в 1650 г.7 , поэтому опускается; а начало русско-польской войны 1654 - 1666 гг. изображается как вторжение "100-тысячным средневековым воинством" (с. 45) в беззащитную страну, успешное ровно настолько, насколько беспомощен был неприятель.

стр. 174


Между тем в польской военной истории, именно XVII век был, образно говоря, блестящей вспышкой. Военная организация Польши основывалась тогда на общеевропейском наемном принципе, покоилась на сочетании лучшей в Европе немецкой пехоты с превосходной шляхетско-казачьей конницей. У автора же победы русской армии только результат "слабости врага", и все кончается, как только она столкнулась с "передовыми шведами"...

Русско-шведская война 1656 - 1658 гг. "неудобна" автору, (он даже не указывает ее даты), и поэтому лишь скороговоркой сообщает о полном побитии московитов шведами ... Напомним основные итоги войны: русская армия взяла Динабург, Кокенгаузен, Дерпт, невское устье с крепостями. Осада Риги затянулась преимущественно из-за неэффективности действий русской артиллерии, возглавляемой Лесли. В связи с этим, владея обеими берегами Двины, русские не смогли обеспечить блокады города и господства на водных путях. Лесли как-то подзабыл о практике использования понтонов и связанных плотов в подобных случаях. В результате произошел отход войск без единого серьезного поражения в полевом сражении ... Что Нефедов имеет в виду, говоря о разгроме русских значительно уступающими по численности шведами (с. 46), сказать затруднительно. Во всяком случае шведы этого как-то не заметили, согласившись по Вильесарскому перемирию 1658 г. с сохранением русской стороной всех приобретений в Ливонии8 .

Таким образом рекрутский набор 1658 г. (по утверждению автора - первый!) никак не связан с шведским преобладанием, а возник по совершенно иной причине, общей с прекращением русско-шведской войны: ухудшением обстановки на Украине, польским наступлением 1657 - 1660 гг., когда Чарнецкий, разбив шведскую армию Карла X, начал марш на Киев и Чигирин (вопреки мнению автора о слабости польской военной организации).

Автор не в ладу уже и с самой логикой. Так, утверждая, что гибель 5-тысячного отборного панцырного кавалерийского московского дворянского корпуса под Конотопом в 1659 г. продемонстрировала крах всей стародворянской военной системы - капитуляцию 35-тысячной армии В. Шереметева под Чудовом в 1660 г. он считает показателем превосходства новых русских полков, из которых она преимущественно состояла.

Каким образом за 1658 - 1659 гг. русские сумели сформировать 55 регулярных полков понять невозможно. К примеру, за все время царствования Петра Великого было сформировано 62 полка в значительной мере за счет принудительного преобразования стрелецких "приказов", чего практика XVII века не знает.

По мере изложения основных положений статьи преклонение автора перед опытом Запада становится совсем неумеренным: "последний жест Морозова имел символический характер: [умирая] он распорядился раздать большую часть своего огромного наследства немецким офицерам новой армии" (с. 48).

К сведению Нефедова, умирая бездетным, Б. Морозов завещал все свое состояние царственному воспитаннику Алексею Михайловичу: с XVI в. выморочные вотчины в России переходили в казну в любом случае, даже при их завещании церкви9 .

В этой связи коснемся и приписываемого Алексею Михайловичу подражания Густаву-Адольфу. Из того, что "Тишайший" собственноручно рисовал чертежи пушек и присутствовал на испытательных стрельбах следует только его пристрастие к этому роду войск, а отнюдь не к личности шведского короля. Коль искать прототип, то не лучше ли присмотреться к практике Ивана Грозного, обратившего артиллерийские учения в красочные зрелища с собственным присутствием, о чем восторженно и много писали иностранцы.

Л. А. Исаков, историк, преподаватель московского Издательско-полиграфического колледжа имени И. Федорова

Примечания

1. История СССР. Учебник для университетов. М. 1975, с. 287; Полководцы, военчальники и военные деятели России. - Военная энциклопедия. Т. 3. СПб. 1997, с. 202.

2. ДЕЛЬБРЮК Г. История военного искусства. Т. 3. М. 1966, с. 186 - 261, 306 - 402; СОЛОВЬЕВ С. М. История России с древнейших времен. Т. 7. М. 1961, с. 71.

3. СОЛОВЬЕВ С. М. Ук. соч. Т. 5, с. 304.

4. Как типовой, текст подобного договора с тем же Марселисом приводит, например, А. Юрганов. ЮРГАНОВ А. Л., КАЦВА Л. А. История России XVI - XVIII вв. М. 1994, с. 132.

5. Очерки истории СССР. Период феодализма. XVII век. - М. 1955. Т. 1, с. 439; т. 3, с. 47 (сохраняется и более поздняя дата 1642 год. - Полководцы, военачальники и военные деятели. Т. 3, с. 202).

6. СОЛОВЬЕВ С. М. Ук. соч. Т. 5, с. 166.

7. Очерки истории СССР. Период феодализма XVII век, с. 413; Полководцы... Т. 3, с. 202.

8. История СССР, с. 306; СОЛОВЬЕВ С. М. Т. 6, с. 69.

9. Российский биографический словарь. Т. 6. М. 2003, с. 149.

Опубликовано на Порталусе 23 февраля 2021 года

Новинки на Порталусе:

Сегодня в трендах top-5


Ваше мнение?




О Порталусе Рейтинг Каталог Авторам Реклама