ГЛАВНОЕ
МЕНЮ ВОСПОМИНАНИЯ
АРТИЛЛЕРИСТОВ THE
RUSSIAN BATTLEFIELD 
|
ГЛАВНОЕ
МЕНЮ ВОСПОМИНАНИЯ
АРТИЛЛЕРИСТОВ THE
RUSSIAN BATTLEFIELD |
Этот поход в тыл к немцам был очень тяжелым. Двигались мы снежными, морозными
ночами. На день останавливались в деревнях, пряча орудия и лошадей в сараях,
а людей в избах. И измученные пытались уснуть, сидя в холоде и тесноте, в то
время, как немецкие самолеты с ревом проносилась над крышами изб, бросая бомбы
и обстреливая из пулеметов. После очередного разрыва бомбы кто-нибудь из солдат
выбегал посмотреть и, возвратившись, рассказывал, как и какую избу разворотило.
А ведь все избы были забиты солдатами. И мы ждали, когда наступит четыре часа
дня, начнет темнеть, и самолеты уберутся восвояси. Наших самолетов мы не видели,
а немецкие ходили по нашим головам и безобразничали, как хотели.
Помню один из таких ужасных дней. В избе, где мы пережидали светлое время, при
каждом разрыве бомбы падала на нас железная дымовая труба от холодной печурки.
Ее с проклятиями водружали на место, но при следующем разрыве она вновь падала
на нас. Случайно запомнились названия некоторых деревень, где все это происходило:
Щукино, Сверкушино. Это было уже, кажется, в Смоленской области.
В одной из деревень, где мы остановились, пушки поставили в сугробах у околицы
крайней избы, где поместились сами. Дальше, в заснеженном овраге, расположилась
наша пехота, которую мы поддерживали. Пушки замаскировали белыми простынями.
И весь день нас бомбили и обстреливали немецкие самолеты. Деревня была покинута
жителями. Свое имущество они спрятали в сундуки и ящики, которые закопали от
немцев в сугробах снега. В избе было пусто и холодно. Я нашел только одну растрепанную
книжку. Это было литературное приложение к журналу "Нива" конца прошлого
века (а может быть, начала этого). Там была статья об авиационной выставке в
Париже, где с восторгом предсказывалась великая будущность авиации на благо
человечеству. Чтение этой статьи прерывалось периодическими бомбежками и обстрелом
нас с самолетов. Приходилось бросать чтение и вставать под защиту русской печки.
Горестно при этом думал я о "благе человечеству", которое пришло с
развитием авиации, черт бы ее взял!
В эту зиму на одной из позиций я со своими двумя пушками держал под обстрелом
дорогу, отрезок, который находился в расположении противника, но был хорошо
нам виден. Мы каждый раз туда били, как только на нем что-либо показывалось.
И должно быть, сильно досаждали немцам. Орудия мы замаскировали валами из снега,
а для себя натянули палатки под деревьями. Рыть землянки было трудно, земля
была, как железо. К тому же позиция была явно временная, и мы ожидали переброски
на другой участок. После одной из наших стрельб над нами стал крутиться немецкий
самолет. Я приказал солдатам рассредоточиться в находящийся сзади нас лес и
укрыться. И правильно сделал, потому что самолет начал бросать на нас бомбы.
К счастью, они были небольшого калибра, и никто из нас не пострадал, а в орудия
бомбы не попали. Оказывается, налет на нас был не случайным. В момент налета
противник провозил по дороге какой-то важный транспорт.
Одно время наша огневая позиция располагалась километрах в 10ти юго-западнее
Ржева, который был в руках немцев. Однажды партизаны сообщили нашей разведке,
что на товарную станцию Ржева прибыли составы с минами и снарядами. Комбат позвонил
мне на батарею, прося срочно подготовить данные и открыть огонь. К счастью,
у меня была трофейная карта местности. Я отдал приказ подготовиться к стрельбе,
а сам наложил на карту целлулоидный угломер с масштабной линейкой, соединил
на карте прямой линией батарею с товарной станцией и получил требуемый угломер
и прицел. Конечно, при таком большом расстоянии стрельбы надо было учесть и
метеорологические данные, но у меня их не было. Я впервые стрелял на такое большое
расстояние. Стволы орудий поднялись очень высоко, и "огонь", еще и
еще "огонь". Вскоре партизаны доложили нашей разведке, а разведка
- мне, что попадание было точным, что прибывшие составы взрываются и горят.
Жаль, снарядов было мало, надо было бы еще долбить и долбить.
В этом проклятом кольце окружения кормили нас прескверно и нерегулярно. Солдаты
вырывали из-под снега картошку, которую крестьяне не успели убрать осенью. Она
была полусгнившая и мерзлая. Когда оттаивала, становилась жидкой, из этой перемешанной
массы пекли на железной печке лепешки. Пока они были горячие, их можно было
есть. Выкапывали из-под снега павших осенью лошадей, отрубали им ноги и из них
приготовляли студень. Мучило нас также и отсутствие соли. Даже суп из тыла нам
привозили несоленый. Немцы прекрасно знали о нашей беде и подчас кричали нашим
пехотинцам из своих окопов: "Русский, русский, спой "Катушу",
соли дам!"
Этой зимой в нашу батарею был назначен командиром первого взвода некто Хохлов.
А я командовал вторым взводом. Хохлов был разбитной дядя с большими усами, торчащими
в разные стороны. На гражданке он был начальником гаража, крикун, хват и хвалюшка.
Отношения у меня с ним не сложились. Не долго он у нас пробыл. Однажды батарею
было приказано перебросить на другой участок фронта. Выехали днем, впереди первый
взвод, за ним второй. Засекла нас немецкая авиация. Тяжелые бомбардировщики
были не страшны - малые цели они бомбить не станут. Но, видимо, они радировали
на свой аэродром, что в таком-то квадрате передвигается батарея. И над нами
появилась "рама" - разведывательный самолет. Я предупредил Хохлова,
что сейчас могут появиться истребители, и нам надо временно укрыться. Но он
презрительно фыркнул, сказал, что не надо трусить, и продолжил движение. Я приказал
своему взводу свернуть с дороги и заехать в какие-то большие пустые сараи, что
стояли сбоку. Переждали немного. Зимою рано темнеет, и с четырех часов немцы
перестают летать. В четыре часа дня мы и двинулись дальше. Когда приехали на
заданный участок, то узнали, что первый взвод попал под огонь немецких истребителей,
побито часть людей, кони, а сам Хохлов убит. Через день мы хоронили Хохлова.
Гроба не было, он был завернут в плащ-палатку, только его лицо с замерзшими
торчащими усами было открыто. Шинели, полушубки и валенки было приказано снимать
с мертвых. Дали салют из орудий в сторону противника и закидали яму мерзлыми
комьями земли. Глупо погиб Хохлов. Ведь не было нужды так спешить. И оставшиеся
в живых солдаты первого взвода поминали его недобрым словом.
В первый период войны убитых хоронили поскорее, кое-как, без помпы, не до этого
было. После я узнал, что во втором периоде войны похороны погибших стали обставлять
торжественно. А офицером хоронили обязательно с музыкой. Впрочем, утешение небольшое.
Уже после войны один из сотрудников нашего проектного института рассказал мне,
как он остался целым и невредимым на войне. Он играл на флейте, и его из пехоты
взяли в такой погребальный оркестр.
Отношения у меня с моими солдатами, и скажу, не хвалясь, что солдаты меня любили.
В голодные периоды, если доставали что-нибудь съестное, то обязательно меня
угощали. Фронт - не тыл и не военная служба в мирное время. Здесь офицер переносит
с солдатами все тяготы войны, вместе спит, вместе подвергается опасности ранения
и смерти. Но в этих условиях офицер должен оставаться начальником, показывать
пример выполнения долга, принимать решения, отдавать приказания и следить за
их выполнением.
Но в семье не без урода. Попал в мой взвод хулиганский парень. Всем недоволен,
недисциплинирован, своевольный. А фронте он вообразил, что если у него в руках
заряженная винтовка, то ему все можно. Долго я с ним бился. Как-то во время
боевых стрельб, когда все напряжено, когда все команды надо выполнять быстро
и точно, он начал волынить, а то и совсем не выполнять моих команд. Я не сдержался
и крикнул, что застрелю его. В ответ он пробормотал, что у него самого "рука
не дрогнет". После окончания стрельб я написал докладную записку комбату
с требованием убрать от меня этого солдата и отослал записку с нарочным. Через
два дня поступил приказ их штаба полка о переводе этого типа в пехоту. Как-то
потом мои солдаты встретили его, и он просил передать их мне "благодарность"
за то, что он хорошо устроился в пехоте. Но и мы без него "хорошо устроились".
На войне рядом со смертью, и подчас играя с ней, люди находят время и для забав.
На нашей стороне фронта стояла деревянная тригонометрическая вышка, с которой
просматривалось расположение противника. Но немцы не давали подниматься туда
наблюдателю, обстреливая вышку минометным огнем. Придумали шутку. Ночью на вышке
укрепили оборотный блок, через который пропустили веревку. Другой конец веревки
отвели на расстояние в укрытие. Днем при помощи веревки стали периодически поднимать
на вышку куклу, одетую в солдатскую шинель. Это вызывало бешеную стрельбу противника,
заставляя его впустую расходовать мины. Все это продолжалось долго, и немцы
не догадывались, что их надувают. В конце концов, вышка была разрушена минами,
и забава кончилась.
Война породила много шуток и поговорок. Так среди офицеров можно было услышать:
"Дальше фронта не пошлют, меньше взвода не дадут". Или: "Мне
все равно: что на войне, что дома. Дома даже лучше". Зародилась и поговорка,
все оправдывающая: " Война все спишет". Ею особенно пользовались девушки,
попавшие на фронт, для оправдания своего безнравственного поведения.
В январе 1942 года в условиях боев в окружении я был принят в кандидаты партии.
Рекомендации мне дали политрук нашей батареи и комиссар полка.
Старшим по батарее, т.е. заместителем командира батареи, был Николаев, тоже
резервист, инженер Теплостроя. Был он хороший парень и начальства из себя не
строил. Однажды зимой на передовой линии на опушке леса мы с ним выбирали огневую
позицию, т.е. место, куда поставить орудия. Противник заметил нас и открыл огонь.
Видимо, стреляли из танка и прямой наводкой, потому что огонь был не по навесной
траектории, при которой можно по звуку определить, где примерно упадет снаряд.
Снаряды летели почти параллельно земле со страшным свистом. Где укрыться? Увидели
какую-то яму и бросились туда. Оказалось, что это была братская могила наших
солдат, уже заполненная замерзшими трупами почти до верха, но не засыпанная
землей. Мы легли на трупы. Мертвые спасали живых. Через некоторое время обстрел
прекратился. Видимо, танк потерял нас из виду и ушел. Мы с Николаевым вылезли
из могилы, смеясь, что залезли к мертвецам несколько преждевременно. Хотя смешного
было мало. Но человек привыкает к обстоятельствам. Вскоре Николаев действительно
погиб, и мы даже не могли его похоронить, потому что он "остался за линией
фронта". Но об этом несколько позже.
Одни события этой ужасной зимы 1941-42 года особенно запомнились. Под давлением
противника мы отошли из какой-то деревни и, пройдя большую поляну, остановились
на опушке леса. Орудия я навел на оставленную деревню. В деревне еще была наша
пехота, но и она отходила. По снежной дороге из деревни в лес проходили группы
пехотинцев. Они шли мимо нас дальше, не останавливаясь в лесу. В это время появился
какой-то майор. Сказал мне, что он проверяющий из штаба дивизии. Я отрапортовал
и думал, что на этом все кончится. Но майор строгим тоном экзаменатора стал
задавать мне вопросы: что я буду делать, когда появится противник; сколько у
меня снарядов, сколько людей и проч. Момент был напряженный, надо было готовиться
к стрельбе, а майор все не отставал. Между тем отход пехоты из деревни прекратился,
по ближайшей к нам окраине деревни немцы стали бить минами. Вдруг над деревней
со стороны противника поднялись две зеленые ракеты. Немцы все время пользовались
ракетной сигнализацией, в то время, как у нас ракет не было. "Что значит
этот сигнал? - спросил майор. Откуда я мог знать? Немцы все время меняли значение
сигнальных ракет. Однако я сделал понимающее лицо и важно отчеканил: "Перенос
огня на опушку леса". Майор вдруг метнулся от меня в сторону и исчез. Больше
я его никогда не видел. Удачно получилось!
Вскоре у нам по дороге из деревни вышли еще несколько наших солдат. Когда они
подошли к нам, я спросил их, остались ли наши в деревне, все ли отошли. "Все
ушли, немец занял деревню, мы последние, прикрывали отход". Я стал смотреть
в бинокль. На открытом чердаке в крайней и ближайшей к нам избе можно было различить
фигурки каких-то людей. "Видимо, немецкая разведка," - подумал я и
сам навел орудие на избу. Скомандовал "огонь", орудие грохнуло, снаряд
со свистом удалился, и крыша избы взлетела в воздух. "Второе, огонь!"
- крикнул я, но в ту же секунду увидел, как сверху избы посыпалось несколько
фигурок в наших, серых, шинелях. "Стой!" - закричал я. Выстрел второго
орудия удалось задержать. Несколько наших солдат, пригибаясь между сугробами,
бежали по дороге из деревни к нам. Когда они подошли, я спросил, как будто равнодушно:
"Ну, что там, товарищи?" "Да мы из разведки стрелкового полка,
отходили последними. Наблюдали с чердака, а немец, видно, нас заметил. Как ударит
миною, так вся крыша и взлетела!" "зацепило кого-нибудь?" - спросил
я с замиранием сердца. "Нет, только крышу снесло", - и прошли. От
сердца отлегло. У Твардовского в его "Теркине" есть фраза: "На
войне и так бывает - заезжают по своим".
Я стал крутить ручку полевого телефона. Вызвал капитана Коробова, командира
дивизиона. Доложил обстановку. Сказал, что противник занял деревню, что пехота
ушла, и что я один с десятком солдат и двумя орудиями стою перед деревней на
опушке, и что снарядов мало. Берегу их на время, когда начнут наступать. Коробов
ответил: "Без приказа не отходить". (Что он мог сказать другого?)
Обещал, что будет связываться с командованием стрелкового полка, и что пехота
вернется. Но не вернулась. Вечерело, наступала ночь.
Солдаты говорили мне: "Товарищ старший лейтенант, пехота ушла, мы остались
одни, нас мало, утром нас быстро сомнут и уничтожат. Снарядов у нас мало. Надо
отходить". Я отвечал, что без приказа мы отойти не можем, и что пехота
должна вернуться. Ночь прошла тревожно. Мы не спали, сидя на снарядных ящиках.
Мерзли. Костер нельзя было развести. Наконец наступил сумрачный рассвет. Мы
по-прежнему оставались одни, пехота не пришла. Я пытался связаться по телефону
с командиром батареи или с командиром дивизиона. Но телефон молчал. Утром немцы
вышли из деревни, и я видел в бинокль, как они на огородах начали развертывать
минометные позиции, готовясь к артподготовке. Слышался гул танковых моторов,
но самих танков не было видно. Мы навели орудия на деревню и начали стрелять.
Но едва сделали несколько выстрелов, как неожиданно сбоку, слева от нас, на
опушке на нас наехали танки, давя нас и орудия. И целая орда автоматчиков соскочила
с танков и, прикрываясь танковой броней, открыла по нам автоматный огонь. Отстреливаясь,
мы стали отходить вглубь леса.
Оторвавшись от немцев, я собрал в группу оставшихся солдат и повел их через
лес к следующей деревне. Едва мы вышли из леса на противоположную опушку, как
на нас спикировали два немецких самолета и обстреляли пулеметным огнем. Но после
пережитого мы почти не обратили на них внимания. К счастью, при этом никто не
пострадал. Опушка леса нас спасла.
Командир дивизиона молча выслушал мой доклад. Он знал, что пехота к нам не вернулась,
и что, не дав приказ на отход, он оставляет нас на съедение немцам. Общее положение
было тяжелое. Пехота была деморализована и отступала. Видимо, управление ею
было потеряно. Солдаты были голодные, обмороженные, не выспавшиеся и злые. Немцы
давили нас танками, бомбили с самолетов. А у нас не было ни танков, ни самолетов,
ни зениток. Патронов и снарядов было в обрез.
Мы собрались в штабе дивизиона, в какой-то холодной избушке. Тут был и командир
дивизиона, и штабные работники, и связисты с радиостанцией. Настроение у всех
было подавленное. Казалось, все гибнет. Все отступали, но куда? Мы ведь и так
были в кольце. Ночью забылись тяжелым сном, голодные, кутаясь в шинели, лежа
на полу нетопленой избы, дрожа от холода. Утром было еще темно, когда в шесть
утра связист включил радио. И вдруг: "Говорит Москва", - и бодрые
звуки интернационала. Нет, врут немецкие листовки, Москва не сдана, еще не все
погибло, страна живет, воюет, сопротивляется нашествию. Как это ободрило нас,
как подняло настроение!
Утром командир дивизиона сказал мне: "Пока ты без пушек, поезжай в тыл
по колхозам. Постарайся купить несколько мешков картошки и овса для лошадей.
О хлебе уж не прошу, его не достанешь. Деньги сейчас тебе соберем. Не скупись,
плати, сколько запросят. Но пустой не возвращайся, иначе мы здесь все подохнем
с голода. А вернешься обратно, примешь четвертый взвод. Там командира вчера
убило". И с помощником старшины, на санях, запряженных тощей лошадкой,
мы покатили.
Все же купили картошки и овса и даже немного печеного хлеба, уговаривая председателей
колхозов. Возвратились через несколько дней. Увы, наши опять отошли сбоями и
потерями. Погиб и Николаев. Его тяжело ранило, а подобрать в горячке боя не
успели. Последним уходил старшина, уползая по снежной дороге, но и он Николаева
не видел. У меня был адрес семьи Николаева (мы все на всякий случай обменялись
адресами), и через месяц после его гибели я решил написать его жене. В письме
в замаскированной форме я сообщал, что может быть, Николаев жив и остался "за
линией фронта". Прямо написать, что, может быть, он, раненый, попал в плен,
в то время было нельзя. Могли даже репрессировать семью. Письмо я начал так:
"Вот теперь, когда Ваше горе немного улеглось…" Но оказывается, она
еще не получала официального извещения, и мое письмо об этом несчастье пришло
первым. Она не поверила. Но потом, после официальной "похоронки",
прислала мне отчаянное письмо, в котором даже просила, чтобы после войны я был
бы приемным отцом ее сыну, и проч. Я опять написал ей, чтобы поддержать надежду
на то, что, может быть, ее муж и жив. Этому мне самому хотелось верить. А насчет
"приемного отцовства" я написал, что этот вопрос надо решать после
войны, в том случае, если я сам останусь жив, что весьма сомнительно. Больше
она мне не писала.
Кольцо окружения за Ржевом медленно сжималось. Противник все давил и давил.
Однажды командир дивизиона вдруг решил поставить меня с одним орудием и десятком
солдат моего взвода прикрывать отход наших войск. Это было на краю какой-то
деревни, во время общего "драпа". Перед уходом командир дивизиона
сказал мне: "Ну, Лукинов, оставайся, бей до последнего прямого наводкой
и прощай". А потом обернувшись к своей свите: "А телефон у него возьмите.
У нас их мало осталось". По уставу я не мог отходить, хоть и последним,
без приказа, который мог получить только по телефону. Таким образом, меня заранее
лишали возможности получить разрешение на отход. Я разозлился: "Не отдам
телефона!" И не отдал. не слишком приятно, когда с тобою, еще живым, прощается
начальство, как с мертвым. Но приказ есть приказ, хотя и обрекающий тебя на
смертельное дело. А может быть, и надо было бы отдать телефон, ведь все равно
с того света по телефону поговоришь. Но вот пехота справа и слева мимо нас ушла.
Я со своими солдатами остался на самой что ни на есть передовой линии. Навел
орудие на ближайший пригорок, откуда по дороге должен был показаться противник.
Зарядили орудие гранатой и, как только увидели немцев, начали по ним бить. Но
снарядов было мало, и тратить их все было нельзя. Противник быстро ответил,
сначала беспорядочным минометным огнем, который затем стал точнее. Мины стали
рваться впереди, сбоку и сзади нас. Нас явно стали брать "в вилку".
Мои ребята смотрели на меня, ожидая приказа. Медлить было нельзя. Я крикнул:
"Передки на батарею!" Конную упряжку с передками ребята, видимо, заранее
подвели к соседнему сараю, потому что она мигом явилась. Подцепили орудие за
хобот, и ходу. Захватили оставшиеся снаряды и телефонный аппарат, даже не успев
отцепить от него провод. Как только отошли, по месту, где стояло наше орудие
и мы, с воем начали рваться немецкие мины. Едва успели уйти. Миновали деревню,
вышли в открытое поле. Хорошо, что вечерело, и немецкие самолеты уже не разбойничали.
Вскоре показалась и следующая деревня, где наши войска остановились. В крайних
избах какой-то командир организовал из пехоты линию обороны. Но было видно,
что солдаты неохотно подчинялись приказам, были усталые и голодные. Въехали
в деревню. На крыльце одной избы стоял командир дивизиона. Мою стрельбу он,
конечно, слышал. Он не стал ожидать моего доклада, а сам сказал: "Жив,
Лукинов? Ну, хорошо, что вырвался и вытащил орудие". В этих словах и по
их тону чувствовалось, что его немного грызла совесть, что он и меня, и моих
солдат обрек на смерть, и что наше появление его как-то успокоило.
В эту тяжелую зиму 1941-42 года со мною было еще одно не слишком приятное происшествие.
Как-то после походов и боев выдалась относительно спокойная ночь. За предшествующие
дни мы измотались, изголодались и, несмотря на мороз, повалились спать, где,
кто мог. Кто на снарядных ящиках, кто, постелив сено или коноплю, прямо на снег.
Я лег в маленькой палаточке из двух плащ-палаток на охапку сена. Костер разводить
было нельзя. Немцы были рядом. Вероятно, заснул и усталый дежурный телефонист.
И вот ночью из штаба полка по телефону стали звонить нам на батарею. Никто не
отвечал. Тогда из штаба приехал какой-то капитан, уж не помню, как его звали,
и в какой он был должности. Часовой показал мою палатку. Капитан грубо растолкал
меня. "Спишь? - зашипел капитан. - А вот он не спит", - и показал
на "ничейную полосу" земли, идущую вдоль линии фронта. Она а была
совсем рядом, метрах в двухстах. Там одна за другой поднимались осветительные
ракеты, которые бросали немцы. Внезапно капитан размахнулся, желая меня ударить.
Кровь бросилась мне в голову. Я сделал шаг назад и стал инстинктивно вытаскивать
пистолет из кобуры. Тогда попятился назад и капитан. Потом грязно обругал меня,
издали погрозил мне кулаком и исчез. Так я не узнал, зачем звонили на батарею,
и зачем приезжал этот подлец. Если бы он меня ударил, я застрелил бы его. Потом
был бы полевой суд, расстрел или штрафная рота с разжалованием в солдаты. Штрафники
- это ходячие мертвецы, причем временно ходячие. Поэтому хорошо, что он меня
не ударил, и хорошо, что я его не застрелил. Слишком дорогая была бы плата за
такого негодяя.
Господство в небе немецкой авиации, которая буквально висела над нами все светлое
время дня, заставляла нас придавать большое значение маскировке. Юго-западнее
Ржева, где на исходе зимы 1941-42 года располагалась наша дивизия и наш артполк,
местность была безлесная. Я придумал установить свои орудия в одиноко стоящем
сарае под навесом. Спереди и с боков зимою мы замаскировали пушки снеговыми
сугробами, а стволы замотали белыми полотнищами. Сарай был нанесен на карте
местности и располагался на перекрестии топографической сетки. Немцы, конечно,
имели такую карту. Часто по утрам над нами появлялся немецкий разведывательный
самолет, который по нашему сараю, как ориентиру, начинал просматривать местность,
квадрат за квадратом. Причем в нашем сарае он ничего подозрительного не замечал.
Но вот зима стала кончаться. Снег начал таять, разрушая нашу маскировку. Как
быть? У меня в запасе было некоторое количество шнуров, парашютных строп, которые
я и мои солдаты собрали еще зимой. Один из солдат, рыбак в прошлом, умел плести
сети. Под его руководством мы сплели большие сети. И вот за одну весеннюю ночь
мы натянули сети над орудиями сверху и с боков, а на сети набросали прошлогодний
лен. Во время стрельбы мы поднимали сети, а затем их снова натягивали. Получилось
удачно. Немцы нас так и не обнаружили, хотя самолет-разведчик появлялся над
нами почти каждый день. И на этой позиции мы ни разу не подвергались обстрелу,
и у нас не было людских потерь в то время, как другие взводы и батареи страдали
от пренебрежения к маскировке.
С наступления весны 1942 года военные действия активизировались. Немцы наступали,
стараясь уменьшить территорию нашего расположения, а затем и уничтожить нас.
Мы оборонялись. Давя авиацией с танками, противник теснил нашу пехоту, которая
днем откатывалась, а ночью, когда ни авиация, ни танки противника не действовали,
снова гнала немцев и занимала оставленные днем окопы. Это очень изматывало противника,
и вот однажды немцы подняли над своими окопами плакат с надписью на русском
языке: "Давайте ночью спать, не будем воевать". Но силы и вооружение
были на стороне противника, и он все же теснил нас.
Пехота несла большие потери, и ее старались пополнять. Среди прибывающего пополнения
были и группы нацменов из Средней Азии. Видимо, их мобилизовали в отдаленных
глухих районах. Они не знали русского языка или симулировали его незнание. Были
недисциплинированны и явно не хотели участвовать в войне. Однажды во время весенних
боев на одном участке немцы прорвали нашу оборону, и туда на помощь направили
роту из этих нацменов. Они проходили мимо нашей батареи. Несмотря на приказы
и крики офицеров, они шли еле-еле, не спеша, часто и совсем останавливаясь.
Некоторые из них ворчали, что "курсак пропал" (т.е. живот пустой).
Через некоторое время подскакал на взмыленной лошади какой-то высокий начальник
и спросил, по какой дороге прошла рота. Мы указали, и он ускакал за ротой. После
мы узнали, что несмотря на приказ и крики прискакавшего офицера, рота не ускорила
своего движения. Тогда этот офицер собственноручно застрелил из пистолета двух
самых задних солдат. Только после этого воздействия рота побежала вперед к месту
прорыва. Рассказывали, что в случае ранения одного из этих нацменов остальные
собирались вокруг раненого, начинали голосить и причитать. А потом толпой пытались
уходить из боя для сопровождения раненого в тыл.
В этом проклятом кольце окружения, весной 1942 года положение наше еще более
ухудшилось. Мы отходили с боями, хоронили товарищей, голодали, мерзли. Умирали
люди, дохли кони. Почта, доставляемая по воздуху, отправлялась от нас и приходила
к нам редко. Обычно я писал домой матери и по другому адресу жене в бодром тоне,
чтобы не печалить их зря. Да и цензура, которая читала письма и ставила на них
штампы, не пропустила бы ничего печального. Но вот как-то после очередных похорон
товарищей я вдруг понял, что следующая очередь моя. Нервы сдали, я не выдержал
и написал жене отчаянное письмо, в котором прощался с нею. А в конце приписал:
"Если цензор не пропустит это письмо и бросит его в корзину, не позволит
мне попрощаться с тобою, то пусть ему будет стыдно". Письмо дошло, но штампа
цензуры на нем не было. Оно было последним, которое жена получила от меня, т.к.
почта уже не действовала.
Вскоре нашу дивизию перебросили южнее по району окружения, в самый низ "мешка".
Дивизия была сильно потрепана за зиму, и высокое начальство сочло необходимым
отвести ее на более спокойный участок. Да, он был более спокойным, но зато самым
отдаленным от "ворот", сообщающих наше окружение с "большой землей",
т.е. с существующим выходом из "мешка".
В июне 1942 года я со своим взводом и двумя орудиями стоял в лесу. Впереди за
лесом находились окопы нашей пехоты. Там был и наблюдательный пункт командира
батареи, с которым мы были связаны телефоном. Пехоты было мало, и состояние
ее оставляло желать лучшего. Стояли мы на "мертвом якоре", т.к. фактически
сдвинуться с места не могли. Лошади все погибли в эту ужасную зиму от бескормицы
и бомбежек. Да что лошади?! Люди пухли от голода, от плохого и недостаточного
питания. Больных отправляли из нашего "мешка" пешком в госпитали на
"большую землю". И им даже завидовали. Итак, лошадей не было. Достали
где-то в колхозе два стареньких трактора, которые мы безуспешно старались завести.
Они были неисправны. Да и горючего не было. Снарядов было мало. С "большой
земли" их приносили вручную. Каждый человек нес по два 76мм снаряда: один
спереди, другой сзади в мешках. Дороги были грязные, вязкие, непроходимые для
транспорта. Да и был ли транспорт? Местность нами была пристрелена, и у орудий
на щитах были приклеены таблицы с условными обозначениями целей и установок
по ним при стрельбе. Я тренировал расчеты орудий, командуя только условные названия
целей, а наводчики по таблицам устанавливали прицелы, уровни и направление стрельбы.
Четвертого июля 1942 года в 4 часа утра меня разбудил дежурный телефонист. Он
кричал, передавая команду с наблюдательного пункта: "П30-Лев, П30-Лев,
немецкая пехота вышла из окопов". Я вскочил, поднял людей, все бросились
к орудиям. Быстро по таблицам навели и: "Огонь!", - еще, - "Огонь!"
Я кричал телефонисту: "Что там передают?" Тот пожимал плечами. После
первого приказания связь прервалась. Что это означало? Неужели наша пехота не
выдержала и сразу откатилась? А с ней и наш наблюдательный пункт? Где комбат?
Мы безуспешно жали зуммер на телефонном аппарате. Наблюдательный пункт и комбат
молчали! Что делать? Немцы могли появиться здесь, на огневой позиции, с минуту
на минуту. Солдаты смотрели на меня, ожидая моей команды. Я крикнул: "Разобрать
и зарядить винтовки! Собрать личные вещи! Приготовиться к обороне и движению!"
Двигаться, но куда? И как быть с орудиями и другой материальной частью? Я не
мог бросить орудия в случае отхода, но взять с собою тоже не мог. Взорвать орудия?
Но без приказа я не мог этого сделать. Может быть, это было бы преждевременно.
Смущала меня и наступившая тишина. Если бы шел бой, то по звукам стрельбы можно
было бы как-то ориентироваться. Но все было тихо. И эта тишина была хуже грохота
боя. На случай появления противника (а он мог появиться с любой стороны) Мы
заняли круговую оборону. Сколько времени прошло? Час, два или больше? Нервы
были напряжены до крайности. В лесу изредка звучали одинокие выстрелы, но уже
сзади нас, в тылу. И вот, наконец, прибежал связной, солдат из взвода управления
батареи. Он задыхался и сначала не мог говорить. Комбат послал его, когда они
уже далеко отошли вместе с пехотой. Ему пришлось долго, тайком пробираться назад,
где ползком, где бегом, сквозь немцев по лесу, чтобы попасть к нам. "Передай
старшему лейтенанту Лукинову, чтобы он спешно выводил людей по компасу на северо-запад
на соединение с дивизионом. Пусть пробиваются лесом, потому что по дорогам уже
не пройти. Пусть пробиваются". Легко сказать. Если бы комбат послал приказ
об отходе раньше, то пробиваться бы не пришлось. А теперь путь к дивизиону нам
уже заслонили немцы. "Что делать с орудиями? Как приказал комбат?"
- " Об орудиях комбат ничего не сказал". Итак, что же делать с пушками?
Я не знал общего положения на фронте. Может быть, отход на нашем участке был
временным, и мы должны были сюда вернуться? Поэтому мы только откатили орудия
в лесную чащу и замаскировали их. Пачку писем от жены, матери и сестер (такие
дорогие мне письма) я сунул под большую болотную кочку. Не хотел, чтобы в случае
моей гибели эти письма читали чужие люди. Потом собрал солдат в один отряд и
повел их по компасу на северо-запад через лес. Я шел впереди со связным, держа
в правой руке пистолет, а в левой компас. За мной цепочкой шли солдаты. Шествие
замыкали два солдата, которые вели корову. Была у нас на батарее маленькая коровенка,
которую мы, офицеры, купили в складчину, чтобы иметь прибавку молока к нашему
скромному рациону. И вот в одном месте в лесу, сбоку, слева, нас внезапно обстреляли
немецкие автоматчики. Солдаты ответили стрельбой из винтовок. Но ввязываться
в бой нам было совсем ни к чему. Нам надо было скорее прорываться. Поэтому я
крикнул: "Скорее, вперед, за мной!" И быстро повел отряд дальше. Автоматчики
замолкли и отстали. Оказывается, когда началась перестрелка, солдаты, которые
вели корову, бросили ее и побежали вперед к основному отряду. А немцы, увидев
корову, прекратили стрельбу и кинулись ее схватить, оставив нас в покое. Так,
пожертвовав коровой, мы миновали немецкий заслон.
Через некоторое время, побродив по лесу, нам все же посчастливилось найти место
сбора нашего полка, или вернее того, что от него осталось. Здесь собрались далеко
не все солдаты и офицеры, а только те, кто прорвался сквозь немецкие заслоны
и кто нашел дорогу на этот сборный пункт. Артполк без пушек, с солдатами, вооруженными
только винтовками. Здесь мне удалось достать кое-какое продовольствие и накормить
своих людей. Кажется, это было в последний раз.
Люди стали группироваться по дивизионам вокруг своего начальства. Получилось
как бы два отряда. Старшим по званию был какой-то важный и толстый майор. Офицеры,
полагая, что он должен возглавить полк, обращались к нему за распоряжениями.
Но он нервничал, ругался матом и ничего не предпринимал по организации отрядов
и выхода из окружения. Около него вертелась, его от себя не отпуская, какая-то
медсестра. Говорили, что это была его ППЖ, т.е. "полевая походная жена".
Здесь мы узнали новости, которые нас мало обрадовали. Высокое начальство, наконец,
поняло бесплодность и опасность нахождения наших войск в окружении. Был разработан
секретный план эвакуации, по которому в первую очередь должны были вывести госпитали,
женский персонал, тыловые