ГЛАВНОЕ
МЕНЮ ВОСПОМИНАНИЯ
АРТИЛЛЕРИСТОВ THE
RUSSIAN BATTLEFIELD 
|
ГЛАВНОЕ
МЕНЮ ВОСПОМИНАНИЯ
АРТИЛЛЕРИСТОВ THE
RUSSIAN BATTLEFIELD |
В начале нашего пути произошло событие. Поезд шел через лес, когда мы услышали
винтовочные выстрела. Резко затормозив, поезд остановился. Вдоль эшелона с руганью
забегали конвойные солдаты. Через некоторое время раздался одинокий винтовочный
выстрел, и поезд тронулся дальше. Позже мы узнали, что в одном из вагонов пленные
прорезали в полу отверстие. Несколько человек успели через это отверстие выскочить
на ходу поезда прежде, чем часовой, находящийся в тамбуре хвостового вагона,
поднял стрельбу. Оставшихся в этом вагоне обыскали. У одного пленного нашли
нож. Его вывели из вагона и застрелили. Этот одиночный выстрел мы и слышали.
Мы восхищались этими отважными людьми, завидовали им и желали удачи.
Мы не знали, куда нас везут. Чтобы понять это, мы на куске фанеры по памяти
вычертили огрызком карандаша карту Польши и Германии. По названиям встречных
городов старались изобразить наш маршрут. Постепенно мы стали понимать, что
нас через Польшу везут на юго-запад Германии. Один или два раза в день на какой-либо
большой станции нас выводили кормить. Здесь в наши котелки черпаком вливали
какую-то баланду. Чтобы только мы не умерли с голоду. Когда нас выводили, то
вагон в это время обыскивали. Я видел, как немецкий солдат, найдя нашу "карту",
показал ее унтеру, и слышал, как тот сказал, что "эти свиньи тоже что-то
соображают". Запомнилась станция Волковысск. Здесь немецкий повар, раздававший
баланду, действовал "избирательно". Если пленный был блондин, он вливал
ему полный черпак. Если брюнет, тол полчерпака, а то и совсем чуть-чуть. Я был
в то время темный шатен, так мне тоже достался неполный черпак. Вот расовая
теория в действии, как понимал ее повар немец.
Наш поезд часто стоял на станциях или просто на перегонах. Однажды рядом с нами
встал эшелон с итальянской воинской частью, которую везли на восток. Итальянские
солдаты раздвинули дверь своего вагона в нашу сторону и что-то говорили нам
дружелюбно. Мы тоже из окошка махали им приветливо. Потом итальянцы устроили
нам концерт, играя на мандолине и гитаре. Было ясно, что они не чувствовали
вражды к советской стране, против которой их везли воевать. Наоборот, они испытывали
к нам дружеские чувства. Концерт прервал итальянский офицер, который закричал
на солдат и, видимо, приказал им закрыть дверь. Через плечо у него была надета
голубая лента, вероятно, это был дежурный по эшелону. Мы видели, как из итальянского
эшелона выводили поить мулов-осликов с длинными ушами. Ведра у итальянцев были
из прозрачной пластмассы, что мы в то время видели впервые.
Нас провезли через Польшу. Мы увидели кусочек Варшавы. На балконах домов были
вывешены флаги с фашистской свастикой. Но поезд быстро нырнул в какие-то туннели.
Здесь, остерегаясь и оглядываясь, к нашему вагону подошел поляк железнодорожник
и спросил, где мы попали в плен. До Варшавы польские деревни были бедные. Бревенчатые
избы были крыты соломой. За Варшавой "началась Европа": чистенькие
кирпичные домики под черепичными кровлями. Потом Германия. Среди множества станций
и городов запомнился Хемниц.
Помню, как поздно вечером, когда было уже темно, наш эшелон стоял на маленькой
немецкой станции. Мы уже спали, завернувшись в шинели, сидя и лежа на полу вагона,
в страшной тесноте. Было слышно, как рядом по платформе гуляли люди, раздавался
женский смех. Чуть слышна была музыка. Теплый ветер доносил запахи летних трав.
Все это было совсем рядом и вместе с тем так далеко от нас, заключенных и запертых
в тюрьме на колесах.
И вот через шесть дней пути, 30го сентября 1942 года, конечный пункт путешествия.
Городок Мюнсинген в юго-западной части Германии. Мы были так измучены этой дорогой
и истощены от голода, что еле двигались. Но оказывается, нам еще повезло. Те,
кто прибыл раньше нас, рассказали, что их эшелон в пути был более 10ти дней,
причем товарные вагоны были набиты людьми так, что большую часть суток они были
принуждены стоять. Их не выводили из вагонов и почти не кормили. А по прибытии
устроили "спектакль": их, голодных, измученных, обросших и грязных,
выстроили на перроне для показа какому-то важному немецкому генералу. Тот, осмотрев,
пленных, сказал: "И эти люди хотели навязать нам, немцам, свою культуру?"
Маленький средневековый Мюнсинген с его готическими фахверковыми домиками с
остроконечными черепичными крышами казался сказочной декорацией к опере "Фауст".
Все это было бы интересно, если бы не было так печально. В унисон старинной
архитектуре здесь, на железнодорожной станции, мы увидели сцену из прошлого.
К станции подъехала коляска, запряженная двумя сытыми лошадьми и управляемая
кучером в позументах. В коляске сидела важная старая дама, которая по-хозяйски
рассматривала нас в двойной лорнет. Как мы узнали после, это была владелица
имения, явившаяся за получением своей доли "восточных рабочих".
Городок был действительно сказочным, средневековым. Казалось, что из любого
дома может выйти житель в оперной одежде и запеть соответствующую арию. Но лагерь
на окраине города, куда нас привели, был далеко не оперным. Это были грязные
казармы, зараженные клопами и окутанные колючей проволокой. Здесь был ужасный
голод. Кормили какой-то баландой из недоваренной сырой капусты и на день давали
кусочек черного хлеба, красного от содержащейся в нем свеклы. Всем заправляли
какие-то предатели, украинские и русские полицаи уголовного типа. Для своей
потехи они ежедневные избиения несчастных пленных. Для этого раздавали только
половину котла баланды, а затем объявляли, что желающие могут получить "добавку".
Обезумевшие от голода люди бросались к котлу. Возникала свалка, и тут полицаи
начинали нещадно избивать всех заранее приготовленными длинными палками. Я натер
себе ноги деревянными колодками и мечтал достать себе хоть какую-нибудь обувь.
С этой просьбой я обратился к одному из полицаев, который вел себя приличнее,
чем его товарищи-бандиты. У меня чудом сохранились двое наручных часов, одни
из которых я предложил в обмен на обувь. За часы этот полицай достал мне старые
кожаные солдатские ботинки с лопнувшими подметками. Но и такой обуви я был несказанно
рад.
Здесь на каждого из нас завели особую зеленую карточку с анкетными данными.
Там указывался рост, цвет волос и глаз, как звали родителей, их национальность.
Придирчиво искали, нет ли среди нас людей хотя бы с частичкой еврейской или
цыганской крови. Такие люди подлежали уничтожению. К карточкам приклеивали фотографии,
снятые в профиль и фас, а также снимали отпечатки пальцах. Вероятно, все, как
в немецких тюрьмах. Каждому на шею повесили алюминиевую прямоугольную пластинку
на шнурке. На ней был выбит пятизначный номер пленного и номер лагеря ("Сталаг
5а"). Пластинка была двойной, разделенной пополам рядом отверстий. В случае
смерти пленного пластинку разламывали пополам по отверстиям. Одна часть оставалась
на шее трупа, а другая оставалась для отчета. Все было предусмотрено с немецкой
точностью. Надо сказать, что немецкие солдаты тоже носили на шее на шнурках
двойные пластинки с номером. Но у них пластинки были овальные, блестящие. Позднее
у тех, кто пошел в РОА (т.е. во "власовскую", изменническую армию),
прямоугольные пластинки заменяли на овальные. Поэтому мы тщательно сохраняли
свои прямоугольные пластинки как доказательство, что мы не были во власовских
формированиях.
От ужасного питания в этом лагере мы стали страдать поносами. Даже ночью приходилось
несколько раз вставать и шествовать в туалет, расположенный далеко от бараков.
Как-то ночью я шел по этой дорожке. Вдруг путь мне преградил часовой, низенький
толстый немец, один из тех, которые несли охрану внутри лагеря. Я остановился
и невольно спросил: "Was wollen Sie?" (Что Вы хотите?) Тот грязно
выругался, и для продолжения пути мне пришлось обойти его. Когда я возвращался,
то услышал, как этот часовой говорил другому: "Как тебе это нравится? Эти
свиньи еще позволяют себе спрашивать, что мы хотим! Да мы хотим, чтобы все подохли!"
После того, как нас "зарегистрировали" как заключенных и повесили
нам номера на шеи, стали распределять по командам для отправки на различные
участки работ. Все хотели поскорее вырваться из этого проклятого голодного лагеря.
Некоторые мечтали попасть на сахарные заводы, где можно было бы насытиться хотя
бы сырой свеклой. При распределении наша четверка держалась вместе, и мы попали
в одну команду, состоявшую человек из тридцати. Считалось. Что это офицерская
команда, хотя офицеров в ней набиралось едва ли половина. Остальные были солдаты
и сержанты, полагавшие, что они попадут в лучшие условия. Ведь документы у нас
были отобраны и уничтожены.
И вот 16 октября 1942 нашу команду вывели из лагеря и, посадив в товарный вагон,
куда-то повезли под конвоем. Мы были рады и этому, так как полагали, что хуже,
чем в Мюнсингене, нигде не будет. На следующий день нас высадили на маленькой
станции Лорх, километрах в 35 восточнее города Штутгарт. Около станции был небольшой
городок, носивший то же название, а за городом, близ железной дороги, стоял
сборный деревянный барак, огражденный колючей проволокой. Над бараком был большой
рекламный щит с немецкой надписью: "Фирма Лутц, строительные работы выше
и ниже уровня земли". За бараком протекала маленькая речка Ремс, которая,
как мы потом узнали, несла свои воды далеко на запад, к Рейну. По другую сторону
железной дороги возвышались холмистая гряда и стены какого-то монастыря.
Деревянный барак был разделен перегородкой на две половины. Одна для пленных,
другая для конвойной команды. На половине для пленных окна были закрыты железными
решетками и деревянными ставнями. Вдоль стен стояли ряды двухэтажных железных
коек с бумажными тюфяками, набитыми соломой. Каждая койка застилалась двумя
ветхими байковыми одеялами, одно из которых служило постельным бельем, другое
- собственно одеялом. Посреди комнаты находилась маленькая железная печь. Стояли
длинные деревянные столы и скамьи. На стене висело объявление, напечатанное
на пишущей машинке на русском языке (но очень безграмотно). Там перечислялись
действия, воспрещенные для пленных. Начиналось оно параграфом: "всякий
пленный, поднявший руку на германца, будет застрелен на месте". И другие
пункты в таком же духе.
На другой, немецкой, половине барака, предназначенного для конвойной команды
(унтер-офицер и четыре солдата-вахмана), было просторно, тепло и светло. Там
была чугунная печь, однорядные койки с чистым бельем и теплыми одеялами, столы,
стулья, шкафы, пирамиды для винтовок и радиоприемник. Зимой, когда на крыше
нашей части барака лежал снег, на той части крыши, где жили немцы, снега не
было. В холодные дни там постоянно топилась печь. На двери, разделяющей обе
половины барака, с нашей стороны была надпись по-немецки: "Вход воспрещен".
Мы туда и не ходили. В одной ограде с нашим бараком была дворовая уборная и
"вашераум" (комната, где мы умывались, мылись и стирали наше белье).
На крыше этого сооружения стоял резервуар, в который автоматически, электронасосом,
подавалась вода из речки. Сначала мы мылись каждую неделю. Потом приехал какой-то
начальник, накричал на нашего унтера, и мы стали мыться через две недели. Нас
выдали темную одежду, на которой белой масляной краской через трафарет были
нарисованы две большие буквы "SU" (т.е. Совьет Юнион - Советский Союз).
Буквы украшали правое колено, левую часть груди, правую лопатку спины и пилотку.
В такой одежде "потеряться" было невозможно. На ноги для работы были
башмаки на толстой деревянной подошве, закругленной спереди и сзади. Судя по
гербам на пуговицах, одежда была военная, трофейная - чехословацкая, французская
- окрашенная немцами в темный сине-зеленый цвет.
Нас поднимали в шесть утра. Двое дежурных с вахманом брали бачок и шли с тележкой
в ближайший "гастхаус", где для нас варили баланду из зелени. Хозяином
"гастхауза" был толстый немец Бромер. В это время мы убирали постели
и барак. Потом дверь барака отпирали, и мы шли в "вашераум" умываться
и надевать хранящиеся там брюки и башмаки. Привозили бачок с баландой и небольшие
хлебцы с суррогатом. Каждый хлебец для двоих. Его резали пополам и даже взвешивали
на самодельных коромысловых деревянных весах, чтобы половинки были одинаковыми.
Этот кусочек хлеба выдавался на весь день. Потом на работу. Если не далеко,
то пешком в строю. Если далеко, то в товарном вагоне, который прицепляли к проходящему
поезду. В бараке разрешалось оставаться двум человекам, которые заявляли, что
они больны. Здесь мы придерживались негласной очереди. Серьезных больных отправляли
к врачу и далее в госпиталь в "Сталаг №5" в город Людвигсбург. Туда
соглашались ехать неохотно, там было очень голодно. А нас все же кормили лучше,
т.к. считалось, что мы заняты на тяжелой работе. Мы работали по 10-12 часов
в сутки. Снимали старые рельсы и шпалы, насыпали на полотно дороги свежий щебень,
укладывали на него новые шпалы, прибалчивали к шпалам рельсы. Потом уплотняли
щебень под шпалами, подбивая его тупыми концами кирок. Для этого на шпалу вставало
четыре человека, которые забивали щебень с противоположных сторон. Мастер проверял
степень уплотнения щебенки под шпалой, ударяя под шпалу острой киркой. Особенно
тяжело было специальными клещами "цангами" переносить рельсы. Тяжело
было также таскать пропитанные шпалы, грузить и разгружать гранитный щебень.
Представителем фирмы "Лутц" и начальником работ был сухощавый энергичный
человек, немецкий чех, которого все звали просто "Мастер". Настоящее
его имя было неизвестно, и он, видимо, находил нужным его скрывать. Ребята прозвали
его "Рива", потому что он часто употреблял это слово. По-швабски оно
означало (вместе с другим глаголом) "класть" или "кидать что-либо
в сторону". В любое время года он носил рыжую лохматую шляпу, а в петлице
одежды технический значок: зубчатое колесо, в центре которого была фашистская
свастика. Начинали и кончали работы мы по свистку, который давал Рива. Во время
работы он часто кричал на нас: "Лёс, лёс! (т.е. Давай, давай!)". И
даже когда до окончания рабочего дня оставались одна-две минуты, и он уже вынимал
из кармана часы и свисток, он все равно кричал: "Лёс, лёс!" Он не
допускал никакой фамильярности, никаких шуток, был сух и требовал хорошее качество
работы. Вместе с тем он был и опасен, т.к. будучи чехом, немного понимал русский
язык, хотя и скрывал это. Ребята, которые сначала думали, что Рива немец и не
понимает по-русски, отвечали русскими ругательствами на его приказания. Мне
потом приходилось защищать ребят, доказывая Риве, что он не так понял, и что
эти слова имеют совсем другой смысл и т.д.
Весь наш день проходил в работе на железной дороге. Жарило ли солнце, поливал
ли дождь, стучали ли зубы от зимнего холода, при любой погоде мы обязаны были
работать. На наше счастье климат в южной Германии был сравнительно мягкий. Осенью
и в начале зимы вплоть до Нового года с Атлантики шли тучи, и часто поливали
дожди. В январе, феврале выпадал снег, наступала сухая холодная зима. Но снег
лежал не более месяца, а то и еще меньше. Днем было тепло, светило солнце, и
даже временами летали комары. Немки открывали в домах окна, вытряхивали перины.
Но в 4-5 часов дня, когда солнце уходило куда-то за Альпы, становилось холоднее.
Немки закрывали окна. Ночью шпалы покрывались изморозью. А в марте уже наступала
весна.
Вероятно, нам повезло, что по характеру работы мы целые дни проводили на воздухе.
Ведь многие пленные попадали на работы в угольные или соляные шахты, на военные
заводы, расположенные под землей, где они не видели белого света. Я не говорю
уже о тех, которые были направлены на строительство секретных объектов, после
окончания которых пленных уничтожали как опасных свидетелей. С нами вместе работало
несколько рабочих немцев и итальянцев, непригодных к военной службе, с какими-либо
физическими или психическими недостатками. Среди итальянцев старик Садорий родом
из Сицилии, проработавший всю жизнь в Германии. Я спросил его, зачем он покинул
такую прекрасную родину. Он ответил, что бедному человеку и в прекрасной стране
плохо. И говорил, что он такой же пленный, как и мы. Помощником мастера был
усатый, тяжеловесный и тупой немец, ненавидящий нас. Ребята, которые всем давали
прозвища, звали его "волкодав". Я уклонялся от общения с этим идиотом,
но он почему-то любил обращаться ко мне с восхвалением немецких побед. Когда
однажды он сказал мне, что немецкая техника выше русской, я не выдержал и ответил,
что этот вопрос решит война. Он разозлился и погрозил мне кулаком. Как-то из
проходящего поезда кинули в нас тяжелым деревянным сиденьем. Метили в пленных,
а попали в "волкодава". Он страшно ругался, а мы все были очень довольны.
Вечером, когда мы возвращался после работы, перед входом в барак нас обыскивали,
но не очень тщательно. Кто-нибудь из нас обязательно приносил свежую немецкую
газету, подобранную на железной дороге, с последней фронтовой сводкой, которую
потом для перевода вручали мне. Мы шли умываться в "вашераум", где
оставляли на ночь ботинки и брюки, обували деревянные сабо и ужинали в бараке
вечерней баландой. Затем дежурный вносил в барак помойное ведро, "парашу",
и двери барака немцы запирали до утра, а во двор выпускалась сторожевая собака.
Тюрьма!
В первые дни работы на железной дороге я стал пытаться разговаривать с немецкими
рабочими. Они стали смеяться. "Разве я говорю неправильно?" "Ты
правильно говоришь, да только так говорят только важные господа. У нас говорят
проще". Потом спросили, что я делал там у себя, в России. Я не захотел
говорить, что я инженер, в немецком определении даже "диплом-инженер",
потому что просто инженером они называют техников. Сказал, что работал чертежником.
Они усомнились: "А ну вот начерти болт с гайкой". На куске фанеры
мелом я быстро начертил болт с нарезкой и гайку со срезанными углами. Рабочие
были удивлены. Один из них сказал: "Он не врет. Он действительно чертежник.
Он господин". Это было, конечно, и смешно, и грустно.
Нас конвоировали немецкие солдаты, которые назывались "вахманами",
т.е. несущими караульную вахту. Время от времени они менялись, т.к. отбывали
у нас срок выздоровления после госпиталя и перед отправкой на фронт. Разными
были эти солдаты и по-разному они относились к нам. Молодые были больше отравлены
нацистской пропагандой, и, видя в нас врагов, обращались с нами жестоко. Другие,
более пожилого возраста, уже хлебнувшие горя в жизни и на фронте, видели в нас
таких же солдат, как и они сами, и относились к нам просто, без озлобления.
Попадались и отдельные звери, которые пользовались возможностью безнаказанно
избивать пленных. Однажды в караульную команду прибыл солдат садист, который
по малейшему поводу стал царапать ногтями нам лица до крови. Я пожаловался начальнику
команды, унтеру. Унтер стал кричать на меня, что на фронте сейчас проливается
больше крови, и никто на это не жалуется. Но, видимо, он сделал внушение этому
зверю, и тот перестал давать волю своим лапам. Немцы видели в пленных прежде
всего рабочий скот, пригодный для тяжелой работы, и выводить побоями нас из
рабочего состояния им самим было не выгодно. Были и другие соображения. Нести
службу в караульной команде в тылу было значительно лучше, чем воевать на фронте,
а поэтому немцы дорожили этим местом службы. Они знали, что при жалобе майору,
начальнику гарнизона, который иногда захаживал к нам, любого солдата могут сразу
отправить на фронт. Но не из сочувствия к нам, а просто потому, что фронт требовал
пополнения.
Немцы боялись друг друга. Унтер боялся начальника гарнизона, солдаты боялись
унтера и друг друга. Когда во время работы на дороге с нами оставался один вахман,
то он не подгонял нас, а подчас и дружелюбно беседовал. А когда их было двое,
даже тех, которые поодиночке хорошо относились к нам, то они обязательно орали
на нас, подгоняя в работе, как бы показывая друг другу свою ревностную службу.
Среди конвойных солдат иногда попадались и претендующие на интеллигентность.
Один из них держался очень высокомерно. Вместе с тем был подчас и жестоким.
Мне сказал с гордостью, что окончил "гимназиум". Спрашивал меня с
видом экзаменатора, каких выдающихся немцев я знаю. Когда в числе поэтов я назвал
Генриха Гейне, он с презрением поправил, что среди немцев такого поэта не было.
Я в свою очередь спросил его, кого из русских писателей он знает. "Граф
Лео Толстой и Достоевский - русская душа". А слыхал ли он о Пушкине? "Пушкин,
Пушкин, - переспросил немец, делая ударение на последний слог. - А кто он был,
националист или интернационалист?" Я даже затруднился ответить на такой
вопрос и сказал, что он был просто великий русский поэт. "Значит, националист",
- решил немец. И добавил высокомерно: "Если бы он был великим, то я знал
бы о нем". Другой солдат был студентом, учебу которого прервала война.
В разговоре со мной он сказал: "Я нейтрален. Я не за вас и не против вас.
Но я все же считаю, что с вами поступают слишком гуманно". Не правда ли,
хорошо нейтралист!
Одного товарища из нашей дружеской четверки мы все же потеряли. Во время работы
один из вахманов за что-то придрался к Борису Смирнову и ударил его. Борис в
виде протеста демонстративно прекратил работу. Через некоторое время я нашел
возможность подойти к нему и тихо сказал: "Надо перетерпеть и выжить, Борис.
Начинай работать, иначе это может плохо кончиться". Он ответил: "Теперь
уже поздно. Пусть будет, что будет". Его увели и куда-то отправили. Больше
мы его не видели. Это случилось в конце 1942 года. Позже, в 1944 году, когда
обстановка на фронтах изменилась в нашу пользу, и наша команда сплотилась, мы
осмелели. Если кого-либо из нас на работе обижали, мы все одновременно на некоторое
время прекращали работу, несмотря на крики и угрозы немцев.
За свою работу у фирмы "Лутц" мы даже получали "зарплату".
В конце месяца мастер выдавал нам по десятку пфеннигов, на которые можно было
купить в "гастхаузе" у толстого Бромера бутылку газированной воды
или коробку зубного порошка или лезвие для безопасной бритвы. Раза два мы складывались
и на всю нашу месячную зарплату покупали у того же Бромера мешок вареной картошки,
и каждому доставалась миска еды. Сначала зарплата выдавалась в виде специальных
купонов, предназначенных только для военнопленных. Потом купоны было приказано
сдать, и нам стали платить алюминиевыми пфеннигами. Но платили не всем одинаково.
Мастер внимательно следил за нами, и кто работал лучше, тот и получал на несколько
грошей больше.
Когда Власов развернул свою предательскую деятельность и стал организовывать
так называемую "Русскую освободительную армию" ("РОА"),
к нам стали наведываться его агитаторы. Они говорили нам, что Сталин отказался
подписать международную конвенцию Красного Креста о военнопленных, заявив, что
советских военнопленных не будет. И тем обрек пленных на бесправное положение.
В то время, как пленные других государств находятся под защитой Красного Креста,
получают продовольственные посылки, имеют даже возможность переписываться со
своими семьями, для советских людей плен - это рабство. С советскими пленными
немцы могут сделать все, что захотят, и никто за них не заступится. Отсюда агитаторы
делали вывод, что единственная возможность освободиться от рабства - это вступить
в РОА. Принуждая массы советских военнопленных, немецкое командование стало
организовывать и идеологическое оболванивание пленных. Начали издавать газеты
для пленных на русском, украинском и других языках Советского Союза. Я даже
видел газету на калмыцком языке. Несмотря на большой формат "русской"
газеты (я забыл, как она называлась), отличную бумагу и хорошее оформление,
это был лживый, грязный, антисоветский листок. В газете подвизались и белогвардейские
эмигранты, и вновь испеченные изменники, разные "националисты" и "интеллектуалы".
Восхвалялась немецкая культура, превозносились победы немцев, призывалось вступать
в РОА, критиковалось все советское. Мы привыкли относиться уважительно и доверительно
к печатному слову. Но здесь это "слово" ошарашивало своей антисоветчиной,
антисемитизмом, грубостью, вульгарностью и беспардонной ложью. Представляли
ли себе эти газетные писаки судьбу нашей страны в случае победы немцев. В статьях
лишь проскальзывали какие-то туманные фразы о том, что Россия "под сенью
немецкого руководства войдет в семью европейских народов". А о том, что
в этом случае наша страна станет колонией, эксплуатируемой немцами, об этом
предпочитали умалчивать. Газета уверяла, что немцы ведут войну лишь только затем,
чтобы избавить Россию от "коммунистической тирании". Какими наивными
людьми надо было быть, чтобы поверить этому? Когда газеты приходили в команду,
то прежде, чем отдать их нам, унтер долго и продолжительно их рассматривал.
Однажды газеты пришли в отсутствие унтера, и замещающий его солдат не решался
их передать нам. Я слышал, как другой солдат говорил ему: "Да отдай ты
им эту гебельсовскую стряпню!"
Однако во второй половине войны и в этих газетах стали иногда появляться двусмысленные
и иносказательные строки. Видимо, в редакции газеты стал работать кто-то из
просоветских деятелей. Например, давался обзор хода войны, из которого было
ясно, что немцев бьют и гонят. Но для камуфляжа статья заканчивалась совершенно
нелепым выводом, что победа немецкого оружия обеспечена. Когда появился новый
гимн Советского Союза, то газета напечатала статью с критическим разбором его
содержания, но вместе с тем и привела его текст, что было для нас главным. К
сожалению, мы тогда не знали, на какой мотив он поется. Было напечатано и стихотворение
"Жди меня". В одной статье как бы с возмущением сообщалось, что на
фронте советские солдаты не берут в плен власовцев, а расстреливают их на месте.
Это было явное предупреждение тем, кто пойдет служить в РОА. Конечно, такие
просоветские сообщения проскальзывали редко, среди массы антисоветчины и вранья,
но все же они были, и мы искали их. Когда во второй половине войны счастье стало
изменять немцам, власовские отряды начали на восточном фронте сдаваться в плен
советской армии. Тогда немцы перебросили их на западный фронт против американцев.
Там из них даже организовывали заградительные отряды, не позволявшие немецким
частям отступать. Но об этом я напишу дальше.
Немецкие газеты довольно откровенно писали о всех изменениях, происходящих на
фронтах, лишь соответствующим образом комментируя эти изменения. Иметь и читать
немецкие газеты нам запрещалось. Но мы все-таки "получали" их. Пассажиры
проходящих поездов выбрасывали свежие прочитанные газеты из окон вагонов. Мы
подбирали их и, запрятав под одежду, приносили в барак. Вечером тайком я переводил
фронтовые сводки на русский язык, записывал их на грубой бумаге от цементных
мешков и пускал эту информацию по рукам. Таким образом, у нас была своя подпольная
газета.
Во время работы на железной дороге от проходящих поездов нас охранял старик
железнодорожник ("зихерпост"). Он стоял обычно на возвышенном месте
и при виде поезда сигналили в рожок, чтобы прекращали работу и освобождали пути.
Это был симпатичный старик, с которым можно было разговаривать, когда мастер
и вахман отлучались. Однажды я обратил внимание на его сапоги. Они были необычайны:
с короткими голенищами, с плоскими, как бы обрубленными носами и со странными
восьмигранными гармошками, углы которых были четко оформлены, как в аккордеоне.
"Это сапоги моего деда, - сказал старик. - Им больше ста лет. Я их хранил
их как реликвию в сундуке. Но теперь купить обувь невозможно. Пришлось их носить".
Мне интересно было узнать что-нибудь о Родине, и я спросил этого железнодорожника,
бывал ли он в Россию, на территории, занятой немцами. "Нет, - ответил старик,
- в России не был. Посылали в Румынию. Был в Одессе, красивый город". "Но
ведь это Россия", - заметил я. "Нет, теперь это Румыния". Слышать
было это тяжело и горько. Как-то я спросил его, считает ли он эту войну справедливой.
"Мое дело сигналить рожком, чтобы вас поезд не задавил", - ответил
старик. Потом, помолчав, добавил: "А все прочее знают старшие, те, что
сидят в Берлине". Ответ характерен для немца.
Как-то во время работы мы увидели занятную картину. В стороне от дороги на лесной
поляне расположилась стоянка бродячего цирка. На двух маленьких автомашинах-малолитражках
с прицепами были установлены клетки со зверьками и декоративными конструкциями.
Однорукий мужчина, вероятно, инвалид войны, кормил обезьянку, а женщина возилась
около клеток. К бортам автомашин были прикреплены цветные рекламные щиты. На
одном из них был изображен спускающийся с неба парашютный десант из обезьян,
одетых в немецкую солдатскую форму. И надпись гласила: "Америка взята,
мы победили. Большая цирковая программа". Что это: ирония и великодержавное
тупоумие? Вот она - идеологическая пища, рассчитанная на немецкого обывателя.
Хоть и плохо кормили нас в этой команде, но все же кормили, потому что мы считались
работающими на тяжелой работе. И мы боялись захворать, т.к. больных отправляли
в общий лагерь "Сталаг 5а" в Людвигсбурге, где люди очень голодали.
Поэтому, даже захворав, скрывали это состояние. Ведь после выздоровления можно
было и не вернуться в нашу команду, а быть посланным на работу в шахты или на
военные заводы, где за малейшую провинность расстреливали. Но и мы при тяжелой
работе и неважном питании работали на износ. Некоторые не выдерживали, и их
совсем "отчисляли", заменяя новыми пленными. Возвращающиеся из госпиталя
рассказывали, что там действовал "подпольный трибунал", который от
прибывающих больных собирал сведения о полицаях, предателях и всех, кто прислуживал
немцам. Если такие люди попадали в госпиталь, то их "трибунал" судил.
Признанных виновными присуждали к страшной казни: несколько человек сгибали
осужденного, почти соединяя его ноги с головой, и в таком положении бросали
вниз на цементный пол. Это раздробляло копчик, конечность позвоночника, причиняя
постоянную страшную боль, могло парализовать ноги. Человек становился калекой.
Он уже не мог ходить, а только ползал. Имел ли моральное право так поступать
этот "трибунал" или нет - вопрос сложный.
Я долго крепился, но все же пришла и моя пора. От плохого питания у меня на
руках появились гнойные нарывы. Попросил начальника команды, унтера, направить
меня к врачу. И вот однажды утром, когда вся команда уехала на работу, один
из вахманов, пожилой добродушный солдат с винтовкой, повел меня к гарнизонному
врачу. Врач был местный житель и только временами надевал свой капитанский мундир.
Он принимал больных у себя дома, где у него был оборудован медицинский кабинет.
Перед нами к врачу прошли два немецких солдата, а мы с вахманом стали ждать
в приемной. Вдруг мы услышали гневный крик врача. Двери кабинета распахнулись
и их них, пятясь (в немецкой армии нельзя было поворачиваться к офицеру спиной),
вышли солдаты, прижимая полусогнутые руки ладонями к бедрам. Мы с вахманом поспешно
встали. За солдатами вышел врач, который кричал: "Ваши товарищи проливают
кровь, защищая свою Родину, а вы симулируете болезни, чтобы не попасть на фронт!
Вот когда симулируют они (он показал на меня), тогда я их понимаю. Я сам бы
так делал, если бы попал в плен". Мой вахман пролепетал: "Господин
капитан, пленный понимает по-немецки". На что врач ответил: "А мне
плевать, что понимает. Я и говорю затем, чтобы меня понимали!" Затем приказал
мне зайти в кабинет. Надев резиновые перчатки, он обработал мои нарывы, перевязал
их бумажными бинтами. Сказал, когда надо явиться на перевязку. Я спросил его
и причине заболевания. Он сурово ответил: "Не будьте дураком, причина -
война". Этот врач один раз в квартал приходил к нам в барак и всех нас
осматривал и прослушивал. При этом мне приходилось быть переводчиком. Однажды
я был простужен и опасался, что после очередного осмотра врач отошлет меня из
команды в Людвигсбург в госпиталь. Поэтому я сказал врачу, что это только маленькая
простуда. Но вместо "Kleine verkaltung" я сказал "Kleine Kalt",
т.е. "маленький холод". Врач улыбнулся, понял и согласился со мной.
По окончании осмотра врач всегда давал мне за перевод сигару из настоящего табака,
которую к радости наших курильщиков я, конечно, отдавал им. Они разрезали ее
на мельчайшие части и делили. Курящие получали изредка махорку - мелко нарезанные
одеревеневшие стебли какого-то растения, пропитанные эрзацем табачного раствора.
Вахманы эту махорку не курили и называли ее презрительно "Holz" (т.е.
дрова). Немецкие врачи были разные. Одни были извергами, которые проделывали
над пленными зверские опыты. Но среди них были и настоящие порядочные люди,
как наш гарнизонный врач.
Мы изредка встречались с пленными других национальностей: с французами, поляками,
бельгийцами, индусами. Это случалось на работе или в поездах. Сообщали друг
другу сведения с фронтов, радовались, что немцев начали бить. Говорили мы на
упрощенном немецком языке, но прекрасно понимали друг друга. Рассказывали, что
двое пленных, русский и француз, прекрасно объяснялись друг с другом по-немецки,
так уродуя слова и произношение, что стоящий здесь же немецкий солдат ничего
не понимал.
Не все немцы относились к нам враждебно или безразлично. Помню, однажды в холодный
дождливый день мы, промокшие и продрогшие, работали на железной дороге. Машинист
маневрового паровоза, который обслуживал наши работы, увидев нас в таком состоянии,
сбросил нам несколько торфяных брикетов, чтобы, вернувшись в барак, мы могли
обогреться. Мы подобрали брикеты и поблагодарили его. Я увидел, как на глазах
его выступили слезы. Чтобы скрыть их, он отвернулся, а потом, махнув рукой,
сбросил нам еще несколько брикетов. Быть может, у него самого сын пропал без
вести на восточном фронте, и он думал, что тот тоже, возможно, мучается в плену.
Однажды мы ремонтировали пути близ какого-то домика, возможно, жилья стрелочника
или путевого обходчика. Там жила женщина с детьми. Она забрала в дом детей,
которые подбегали к нам, и с ненавистью на нас смотрела. Вахман сказал мне,
что это "кригсвитве", т.е. военная вдова, муж которой убит на восточном
фронте. Она обратилась к нашему мастеру с какой-то просьбой, и тот велел нам
отнести ей старую деревянную шпалу на топливо. Ребята отнесли ей две шпалы.
Ведь несмотря на ее ненависть к нам, жаль было эту женщину, хоть ее муж и был
нашим врагом, за что и поплатился.
В одном из закрытых магазинов Лорха (торговать-то немцам особенно было нечем)
в витрине был подвешен большой красочный плакат. Было изображено немецкое орудие
во время стрельбы с тыльной его части. На переднем плане плаката один из артиллеристов
протягивал руки зрителям. И надпись гласила: "Дайте же нам снаряды!"
Когда нас проводили строем мимо этого магазина, то наши ребята тайком показывали
немцу-артиллеристу кукиш. Это было наивно, но от всей души.
В этой части местности, где мы жили, некоторые дороги были обсажены яблонями.
Осенью, в период созревания яблок, обочины дорог и кюветы наполнялись плодами,
которые потом шли на корм скоту. Раза два по нашей просьбе унтер разрешал нам
брать у Бромера ручную повозку, и два человека в сопровождении вахмана отправлялись
собирать яблоки для всей команды. Это было праздником.
Работая на железной дороге, мы невольно наблюдали, как немцы обобрали оккупированные
европейские страны. Товарные вагоны были с клеймами Польши, Австрии, Франции,
Италии, Бельгии, Дании, Югославии и других стран. Только однажды мы увидели
наш, советский, русский, товарный вагон. Видимо, его скаты были заменены на
европейскую узкую колею. Он стоял отдельно на отрезке запасных путей, а мы нежно
гладили его ободранные и избитые деревянные бока, как кусочек далекой и милой
Родины!
Однажды унтер, начальник конвойной команды, необычайный службист, вроде наших
старшин, захотел блеснуть передо мною своей ученостью да, кстати, и посадить
меня "в галошу". Изобразив на лице важную мину, он спросил, слыхал
ли я что-нибудь о Пунических войнах. По выражению лица унтера было видно, что
он хотел и даже был уверен, что я отвечу отрицательно. Я решил не доставлять
ему такого удовольствия и сказал, что это были войны Рима с Карфагеном в третьем
веке до нашей эры, что было три войны за господство в Средиземном море, и что
Карфаген был побежден. Унтер был поражен и разочарован. Подумав немного, он
хитро улыбнулся и сказал: "Тогда я задам тебе вопрос, на который ты наверняка
не ответишь, потому что это знают очень немногие. Ведь воевал Рим с Карфагеном,
так почему же войны назвали Пуническими?" "Потому что римляне называли
карфагенян пунами или пунийцами". Тут унтер крякнул и замолк. Видимо, его
познания в части истории исчерпались. Махнув рукой, он ушел в караульной помещение,
забыв притворить за собою дверь. Я слышал, как он сказал с досадой подвернувшемуся
солдату: "Оказывается, эти пройдохи русские тоже знают о Пунических войнах".
"Разве начались еще какие-то войны?" - с беспокойством спросил солдат.
"Эх ты, деревня", - сказал с презрением унтер. - Эти войны были еще
в древние времена!" "Если они были так давно, то что о них вспоминать?
Я хотел бы знать, когда окончится эта война", - возразил солдат. "Выполняй
свою службу и не задавай идиотских вопросов", - важно ответил унтер, не
подозревая, что это замечание относится также и к нему самому. После этого дверь
в караульное помещение со стуком закрылась.
Бежать! Вернуться в армию, взять в руки оружие и отомстить за все унижения,
оскорбления и побои. Всех волновала это проблема. Ее горячо обсуждали. Бежать,
но куда? Мы находились в юго-западном углу Германии. От Родины нас отделяли
тысячи километров чужой враждебной территории. Идти на восток через немецкую
густонаселенную страну, а затем через оккупированную Польшу и, наконец, по родной
земле, все еще находящейся под немецким сапогом - нечего было и думать! Бежать
на запад во Францию? Она находилась от нас по прямой линии в 150 км. Но Франция
тоже была оккупирована немцами и к тому же была отделена от нас Рейном. На юге
от нас в 200 км лежали нейтральная Швейцария. Она была отделена от нас в одном
месте горами, в другом большим озером Бодензее. Из сборного лагеря в Людвигсбурге
до нас доходили сведения, что были случаи побегов в Швейцарию. Бежавшие воровали
у местных жителей велосипеды, ночами по дорогам доезжали до Бодензее, обматывались
велосипедными резиновыми камерами, накаченными воздухом, и пытались переплыть
озеро. Тот, кого не убивали немецкие пограничники, кто не тонул в озере, а попадал
в Швейцарию, того интернировали и сажали в лагерь. Итак, смена одного лагеря
другим. Рассказывали об одном побеге, когда бежавший добрался до сухопутной
границы, но его все же подстрелили немцы. Он упал на пограничной полосе. Подошли
немецкие и швейцарские пограничники. Бежавший умолял швейцарцев взять его, но
те побоялись немцев и отказались. Несчастного привезли обратного в Людвигсбург
и расстреляли.
Но все же два человека из нашей команды бежали. Я не помню их имена. О том,
что они готовились к побегу, никто из нас не знал. Однажды утром вместе с вахманом
они поехали за завтраком для команды в "гастхаус" и исчезли. Вахман
возвратился взбешенный, орал, что теперь его отправят на фронт, что всех нас
надо расстрелять и т.д. На следующий день нас не вывели на работу. Мы не понимали,
почему. Вскоре из Лорха явилась целая полицейская команда. Обыскали нас, перерыли
весь барак. Даже приказали вытряхнуть всю солому из матрацев. Орали на нас,
вели себя по-хамски. Но, конечно, ничего не нашли. Через неделю нам было сказано,
что беглецов поймали. Возможно, что это было правдой, т.к. далеко они не могли
уйти. Без продуктов, без карты, без компаса, в лагерной одежде, без знания языка,
в густонаселенной местности - побег был обречен на неудачу. Дальнейшая судьба
их осталась для нас неизвестной. Но пойманных беглецов немцы обычно отправляли
в лагеря смерти.
Как мы жили в этой рабочей команде? Тяжелая работа при некалорийном питании,
тюремные условия быта, грубость конвоя, а главное - тревожная неизвестность
будущего. Мы были бесправны. Солдаты охраны любого из нас могли избить и даже
убить. Для Родины мы были "изменниками", и нас по возвращении, видимо,
ожидал суд и рудники Сибири. Мы чувствовали себя без вины виноватыми. И так,
и сяк - всяко было плохо. Помню, что тогда я записал в дневнике (впоследствии
уничтоженном): "Как рабочий вол, я тащу свое ярмо без воспоминаний о прошедшем
и без надежд на будущее". Не все выдерживали такое бытие. Вместо выбывших
присылали других, от которых мы узнавали, что творится в мире. Удивительно отметить,
что горожане, несмотря на меньшее физическое развитие по сравнению с сельскими
жителями оказывались более стойкими в этих тяжелых условиях.
Во второй половине 1944 года, когда открылся второй фронт, и Германию начали
сжимать с двух сторон, с востока и запада, настроение немецких солдат, конвоирующих
нас, стало резко меняться. Как говорится, иногда и битье определяет сознание.
Некоторые солдаты в разговоре со мной стали осторожно говорить: "Вы и мы
- хорошие люди. Почему мы воюем? Ведь Россия могла бы продавать нам хлеб и нефть,
а мы бы для нее делали бы машины". Я ответил одному солдату, что об этом
надо было думать до начала войны, и он со мной печально согласился.
Обстановка становилась все тревожнее. Американские самолеты стали бомбить города,
расположенные в нашем районе, бомбовыми ударами часто разрушали железную дорогу.
А нас заставляли исправлять ее. К нам зачастили агитаторы из РОА с призывами
вступать во Власовскую армию. При этом говорили, что "в случае чего для
нас открыта вся Европа". Уговаривали брать в руки немецкое оружие, "пока
не поздно". Из лагеря в Людвигсбурге до нас доходили тревожные сведения,
что там насильно забирают людей в свою армию. Однако в нашей команде ни дураков,
ни изменников пока не находилось.
Однажды в будничный день нас не вывели на работу, а оставили в бараке. Было
приказано сесть за столы и ждать. Мы терялись в тревожных догадках. Наконец,
дверь из караульного помещения отворилась, появился унтер и подал команду: "Ахтунг".
Мы встали. Вслед за унтером вошел какой-то незнакомый немецкий офицер. Он что-то
тихо сказал унтеру. Тот откозырял и скрылся. Офицер вышел на середину барака
и стал нас рассматривать. Это был приземистый коренастый пожилой человек с рыжевато-седыми
усами, с густыми бровями и колючим взором. Бросалось в глаза несоответствие
его возраста и чина. На нем были только погоны лейтенанта. Желтая окантовка
мундира указывала, что он служит в кавалерии. Несколько минут прошло в молчании.
Вдруг офицер скомандовал на чисто русском языке: "Вольно, садитесь, господа!"
"Господа", удивленные, сели. Офицер прошелся вдоль столов и начал
говорить: "Господа, я такой же русский, как и вы, но только старше вас
и волею судеб вынужден был покинуть Родину. Я был поручиком Астраханского полка,
участвовал в Первой Мировой войне, а затем и в Гражданской. Как вы, вероятно,
догадываетесь, я воевал на стороне белого движения. Господа, - продолжал офицер,
- Вторая Мировая война вступила в решающую фазу, и никто не может уклониться
от участия в ней. Вы тоже примете участие, но на этот раз на стороне цивилизованного
и правого дела. На днях вы все будете мобилизованы в Русскую Освободительную
Армию генерала Власова и пойдете рядовыми в пехоту. Я формирую привилегированную
кавалерийскую казачью часть и приехал, чтобы отобрать из вас тех, кто служил
в кавалерии или в казачьих частях, казак по происхождению, или тех, кто хотел
бы служить не в пехоте, а в привилегированной части". Мы были оглушены
такой новостью и таким предложением. Помолчав, офицер спросил: "Итак, господа,
кто хочет?" Все молчали. Офицер продолжал: "Если нет желающих, то
я сам отберу тех, кого найду нужным. Но предупреждаю, что отказавшихся передам
в Гестапо. А вы знаете, что это значит. Оттуда живыми и здоровыми не выходят".
После этого он начал вызывать всех по очереди и спрашивал имя, фамилию, воинское
звание, кадровый или запасник, сословную принадлежность родителей и прочее.
Хотелось встать и сказать ему: "Господин офицер! Мы честно сражались, защищая
свою Родину, и не наша вина, что мы попали в плен. Половина нашей страны разорена
войной. Миллионы наших соотечественников погибли. Мы здесь используемся на тяжелой
работе, голодаем, нас всячески унижают и бьют. И во