"Дорогая Люсенька, поздравляю тебя с мальчиком! Наконец-то всё у нас закончилось хорошо. Я узнала в 7.00, позвонила в приёмный покой, и мне сказали, что мальчик, хороший, здоровенький и длинный - 52 см. А ты была всего 47! Как ты там сама? Живот не болит? Когда принесут кормить? Я не поняла, какой вес? 3200? Позвонила бабушке Зое Андреевне, она в уме, вроде рада, даже спрашивала, на кого похож. Я тут всё приберу, подготовлю, вымою, не волнуйся. Молочко ещё не появилось? Поспрашивай там девочек насчёт вещичек, всё ли мы с тобой обдумали, может, что-нибудь и забыли. Посылаю булочку-слойку, кефирчик, сок, груши. Что ещё? Напиши, кому позвонить. Выгляни сейчас в окно, я тебе помашу. Посылаю ручку и бумагу, напиши всё подробно. Целую тебя крепко, Люсенька, всё будет хорошо. Вадик не звонил, наверное, он не знает ещё? Ты не волнуйся, сейчас для ребёночка главное молочко, и кушать надо хорошо, я тебе всего принесу. Ну, все, я пошла к окошку. Мама ".

"Мама! Какое молочко, я 2 часа назад родила! Мне ничего не нужно. Принеси: кипятильник, носки, почитать, карточек телефонных, банку литровую. Всё болит пока, лежу. Немножко только встала у кровати. Врача ещё не было. Ребёнок кричал всё время. Маленький очень, волосы вроде тёмные,


--------------------------------------------------------------------------------

АНДРОНОВА Анна Александровна родилась в 1972 году в г. Горьком в семье научных работников. Окончила Нижегородскую медицинскую академию им. С. М. Кирова, работала терапевтом. С 1998 года работает в больнице кардиологом. В 2004 году в нижегородском издательстве "Книги" вышла первая книга прозы "Пусть будет...". На Арзамасском совещании молодых писателей в ноябре 2005 года (семинар С. Шуртакова, А. Воронцова и Е. Прилепина) принята в Союз писателей России.

Живет в Нижнем Новгороде



стр. 41


--------------------------------------------------------------------------------

красный. На кого похож, не знаю, потом посмотрим. Ты никому не звони. Я сама. Окно тут не откроешь. Буду звонить, если принесёшь карточки. Пелёнки всякие потом можно докупить, ты к выписке принеси только самое необходимое, я тебе потом напишу. Ну, пока, целую. Завтра приходи так же, часов в 11. Люся".

За ночь, пока Люся рожала, мир совершенно изменился. Вчера вечером была оттепель, из-под колёс "скорой" брызгал грязный снег, в воздухе стоял какой-то полудождь-полутуман, и много было видно чёрного асфальта. Вчера Люся ещё находилась совсем не там. В том мире существовала Люсина прежняя шуба, сапоги, перчатки с порванным пальцем на правой руке, накрашенные глаза и большой яркий пакет с дамой в круглой шляпе, который она собирала в той, прошлой жизни. С минуты, когда она вошла с этим пакетом в двери роддома, ещё без боли, но уже сильно испуганная и растерянная, прошла только ночь, а вместе с ней прошёл снег. Он принёс похолодание и навсегда отделил вчера и ту, старую Люсину жизнь от завтра и этой новой, в которой Люся ещё не жила, а только пробовала ходить по палате и быть мамой.

Ночью было очень больно. Это чувство было настолько непривычно и неожиданно, что Люся сразу забыла и занятия на курсах, и рассказы рожавших подруг и матери. Люся стонала, кричала, плакала, ругалась с акушерками и не слушалась. Боль пересилила стыд, Люсины уравновешенные 30 лет, врождённую скромность и решение, чтобы ребёнок был. Ей казалось, что происходит что-то страшное, что-то, чего не должно быть. Вот лежат же женщины и не кричат, а только постанывают, даже встают и ходят некоторые, а она терпеть не может, потому что очень больно. "Женщина, женщина, ну возьмите себя в руки! Да прекрати же ты орать, не одна здесь! Видишь, все рожают, а никто не орёт же так!" Ей было всё равно, хотелось только, чтобы всё сию минуту закончилось, убрать это всё куда-нибудь, попасть домой и спать, спать... О ребёнке ей вообще не думалось, просто было больно. Само его рождение Люся ощутила как край своих сил, но сразу стало легче. "Мама, мальчик у вас!" Все вокруг, обозленные и усталые, заулыбались, даже докторша, рыжая поджарая бабка с золотыми зубами, что-то там проворковала.

Ребёнок вопил и был на вид просто ужасен. Мордочка состояла из огромного рта и заплывших глазок-щёлочек, крошечные ладони и ступни были синего цвета, а весь он был багрово-красный, и между ножками что-то было всего много. Никакого восторга, "радости встречи нового человечка" и прилива материнской любви Люся не испытала, она перетерпела, пока с ней ещё что-то доделывали, суетились, ещё кололи чем-то и нажимали на живот, и покричала просто для порядка, потому что главная боль ушла насовсем. Унесли ребёнка, Люсю накрыли простынёй, и она заснула, а когда проснулась, то мир вокруг стал другим. Пришла новая смена акушерок, они смеялись чему-то, гремели инструментами и Люсю не ругали. За окном всё стало белым, светило солнце, было слышно машины и троллейбус, из приоткрытого окна тянуло холодом. Всё изменилось. Где-то там был её ребёнок, он был мальчик, и она была его мамой. Потом Люсю увезли в палату, и она опять уснула.

Роддом располагался в облезлом особняке дореволюционной постройки, одном из тех в городе зданий, где про ремонт говорить уже неприлично. Операционные, родовая и коридоры выходили окнами на проезжую часть, вокруг на тротуарах с утра до вечера стояли почётным караулом молодые мужчины и пожилые женщины с задранными вверх головами. Стены в этом заведении были толщины необычайной, поэтому услышать своих дочек, невесток и жён стоящим внизу было совершенно невозможно. Виднелись за стёклами размытые силуэты в халатах. В отсутствие персонала девочки заворачивались в одеяла, влезали на подоконник и открывали форточку, но и тогда было плохо слышно из-за транспорта. Внутри, естественно, присутствовала парадная мраморная лестница и две боковые чугунные, высоченные потолки с лепниной, окна во всю стену, обваливающаяся штукатурка и драный линолеум. Если бы роддому полагался флаг, то им надо было сделать кусок рыжей заскорузлой клеёнки. Она здесь была повсюду - в палатах, моечных, процедурных. Даже в столовой на топчане и на постовом столе - ею был обложен журнал движения больных.

стр. 42


--------------------------------------------------------------------------------

Палата была большая. На восемь панцирных коек, застеленных рыжей клеёнкой, легли 16-го шесть женщин, а утром 17-го привезли ещё одну - Катю Звонцову.

Когда нечего было делать, Люся подходила к окну и наблюдала внешнюю жизнь. Палата N 4 второго этажа смотрела огромным окном во двор. Это был внутренний дворик довольно колоритного вида: в одноэтажных бывших конюшнях располагались лаборатории и кухня, единственное подвальное окно было окружено чугунной оградой, в которой росло корявое старое дерево. Под этим деревом прямо на жидком снегу спала беспородная беременная собака песочного цвета. Собака жизнью была довольна совершенно. Ей приносили из кухни еду в миске, она обстоятельно ела, потом долго облизывалась и опять уютно сворачивалась на снегу, а иногда уходила по своим собачьим делам. Во дворе всё время шла какая-то жизнь - носили пробирки в лабораторию, возили на железной тачке еду, потом мусор. Каждый вечер через забор во двор перелезал муж Кати - тощий взъерошенный парень в мятом пуховике, и они подолгу разговаривали через форточку. Вечером Люся стояла в очереди в душевую и смотрела во двор с другой стороны. Там, в глубине, в том месте, где здание поворачивало и огибало двор, на первом этаже горело окно. Были видны лампа с красным абажуром и часть письменного стола. Видимо, это была ординаторская. Люсе почему-то было очень приятно смотреть на это окошко, казалось, что там очень уютно, лампа напоминала дом. От этого Люсе становилось грустно, и она плакала, на что никто не обращал внимания, потому что здесь плакали все, даже повторно рожавшие взрослые тётеньки, и все по разным поводам.

"Дорогая Люсенька! Как вы там? Малышу уже почти 2 дня. Как он кушает? Глазки открывал? С работы звонили девочки. Они придут сегодня вечером. Тут у меня потихоньку продвигается, в комнате разобралась, занавески повесила тоже чистые. Помнишь, те, с малиновыми цветами? Нарезала ещё пелёнок, тряпочка у меня была, теперь только постирать. Надя принесла штанишек и кофточек, правда, великоваты будут. Представляешь, ещё от Сашеньки! Всё получается очень дёшево, уж постарше вещи будем покупать поновее. Позвонила ещё по объявлению - они не продали ни кроватку, ни ванночку. Завтра, наверное, поеду. Теперь самое главное. Приходил Вадик, принёс деньги. Ты будешь ругаться, потому что денег много и я их взяла. Нам они понадобятся. Я не хочу ничего решать за тебя, по малышу нужно будет всего, всего, а он человек не бедный, и в любом случае малыш его. Сын. Ты сама с ним поговоришь, когда приедешь, но деньги я взяла и буду тратить на детские вещички. Ты уже его как-нибудь называешь? Черкни записочку, если что-нибудь ещё нужно. Звони. Карточки у тебя есть? Всё будет хорошо. Целую. Мама".

Тамаре Викторовне иногда казалось, что всю свою жизнь она провела в одиночестве. То есть, конечно, сначала была мама и даже папа, потом тётя Люба, лучшая со школы подруга Наташка Кротова, Виталик и в конце концов Люсенька, но жизнь её собственная, происходящая внутри в виде непрерывного тихого разговора, шла, никогда не выплёскиваясь, никому не докучая, внешне очень ровно и спокойно. Если бы сейчас её увидел кто-то из знакомых, то, наверное, даже не узнал бы. В квартире дым стоял коромыслом. Играло радио, в ванной полным напором текла вода, что-то кипело и на плите, форточки были открыты. Тамара Викторовна сидела на полу в комнате, которая собиралась стать детской, и разбирала тюк с тряпками, "Славное море, священный Байкал. Славный корабль, омулёвая бочка...". Надо же, решила спеть, а в голову лезет только какой-то Байкал! С работы отпустили сегодня пораньше, все входят в её положение. Маленький ребёночек - это не шутки! Когда у Маши Славиной полгода назад дочь родила, её вообще выгнали в административный, и то той дочке всего 25 лет, и рожала она уже второго. Вот Люсенькино платье, она в нём ездила в пионерлагерь, кажется, в пятом классе. Мальчикам платьев не надевают, на лоскутки разве что, расцветка очень девчачья. Это блузки - оставайтесь в узле, эту можно даже и выбросить, дыра на дыре. Как она сюда попала? Вот что-то белое. Простыня, что ли, можно на подгузники. Нет, не простыня. Это халат. Белый больничный. В нём она ходила к маме в больницу.

стр. 43


--------------------------------------------------------------------------------

На слове "мама" монолог всегда спотыкается. Мама была много лет уже не живая. Она не знала, что Люсенька родила мальчика. Она вообще не знала, кто такая Люсенька, потому что умерла раньше. Наверное, она бы думала, что Тамара Викторовна живёт одна, если бы могла сейчас думать. Когда-то мама была молодая, у неё были длинные косы, свёрнутые колбасками на затылке, и платье из чего-то лёгкого, кажется, крепдешина, в тёмный цветочек по розовому фону. Она наклонялась над кроваткой и говорила: "Томусенька-Мусенька! Поедем на трамвайчике, с папой на трамвайчике!" - и голос у неё был ласковый, журчащий. И вся старая квартира пахла мамой, теплом и домом.

Когда началась война, Тамаре исполнилось три годика. В эвакуацию она поехала с тетей Любой, мама осталась. Потом Тамара её долго не видела, и без неё стала "совсем взрослой девочкой", а потом мама уже стала другая. Она носила тёмно-синие костюмы из грубой ткани, которые никогда не кончались, а сменяли один другой, и Тамаре казалось, что этот один бесконечный унылый наряд будет преследовать её всю жизнь. Мама работала по профсоюзной линии, в особо торжественных случаях надевала белую блузку, а на Новый год и 8 Марта ещё и брошку. Похоронили маму в последнем из костюмов (серо-синее сукно, обтянутые тканью пуговицы, прямая юбка, сшили специально в ателье к Тамариному выпускному), собственно, - больше было и не в чем, потому что в шкафу кроме него висело два байковых совсем новых халата (последнее время мама ходила всегда в халате, и в больнице так было удобнее, а эти, видно купленные впрок, не успела сносить) да пара сильно застиранных летних платьев в цветочек. То довоенное коммунальное детство больше не вернулось, как не вернулось ласковое "Мусенька". Больше никто никогда так Тамару Викторовну не называл. Да.

Вот этот белый халат 52-го размера с перекошенной проймой Тамаре принесла соседка Надя. Тогда уже стало ясно, что мама в больнице пробудет долго, а после выписки вернётся обратно. Надя всегда была личностью незаурядной, способной практически на всё. Она могла везде устроить, всё достать, разузнать любые подробности о чём угодно. Когда у мамы появилась та роковая, "нехорошая" опухоль, именно Надя нашла и больницу, и правильного врача, и лекарства в долг по баснословной цене. Только вот болезнь у мамы оказалась неправильная.

Даже удивительно - всё это было в этой же жизни! Так давно, что уже стало чужой историей, хотя иногда что-то происходит со временем, и кажется, что не 35 лет назад, а только год или два здесь ещё была мама, жила, дышала, прошаркивала утром из своей комнаты на кухню (засаленный косяк, за который она придерживалась, давно заклеен обоями, по закрытые глаза помнят и бежевую краску, и пятна от пальцев). Всё ещё существуют мамины пепельницы, Тамаре Викторовне и сейчас мерещится запах горького табака из дешёвых папирос. Интересно, как бы мама называла Люсю? Люся? Или Мила, или Люда? А Виталика? Никогда мама не говорила этих слов. Сохранились, чудом откуда-то явившись, тёти Любины очки. Люся, кажется, в 4-м или в 5-м классе ходила в драмкружок, на спектакле нужно было чем-то оживить скучное зелёное платье из занавески. "Я у тебя в тумбочке видела очочки, такие забавные, круглые?" Тамара Викторовна, конечно, дала, Люся вертелась перед зеркалом, демонстрировала подружкам удачное дополнение образа - "Осторожно!"

Тамара училась на втором курсе филологического, от матери была очень далека и даже не сразу поняла, что опухоль в груди. Утром они вставали одновременно, обе торопились, пока одна завтракала, другая умывалась, старались не мешать друг другу. Вечером Тамара читала у себя в комнате или сидела у Наташки, мама что-то делала на кухне или тоже читала. В магазин они ходили по очереди, готовили что-нибудь на раз. Две жизни не пересекались, только касались краешками. Жили, как две кошки у соседки, мать и дочь, вроде родственницы, но уже забыли об этом. Кошки быстро забывают.

В больнице Тамара была на хорошем счету - приходила каждый день, в выходные иногда и по два раза, носила продукты, неумело сваренную "Диетическую пищу", выносила горшки у всей палаты, меняла бельё. Два

стр. 44


--------------------------------------------------------------------------------

раза маму оперировали, и она лежала в реанимации, куда Тамару не пускали. Тогда она просто приходила и ждала около двери. Персонала она панически боялась, соглашалась со всем, с соседками по несчастью и другими посетителями не конфликтовала, но и отношений особых не поддерживала. А там существовал целый клуб, выносились на рассмотрение списки народных средств, размеры презентов врачу, в зависимости от тяжести болезни или лечения. Лечение тоже было тяжёлым - "химия" (тазики, тазики вонючие, туалет в другом конце коридора, ложечка воды, и снова рвёт, рвёт...), операции, боли и крики и... "Вот как переживает! Ведь слова не скажет. Придёт, поделает и уйдёт. Одна она у неё, видать, никого больше нет".

Тамара с мамой разговаривать не привыкла, рассказывать было нечего, о болезни говорить нельзя. "Вот тебе тут вымыла тарелку. Давай бельё переодену. Завтра суп принесу куриный, купила курицу". Мама обычно отвечала, что ничего не надо, что есть не хочет, что чувствует себя по-старому. Тамара знала, что надо сидеть и разговаривать, а о чём - она никак не могла придумать, может быть, спрашивать что-то из прошлого? Вот к бабке у окна приходит дочка, тётка уже сама сильно в возрасте, и шуршит, шуршит что-то старухе на ухо просто целыми часами, и так каждый день! Как ты жила, что ты делала, мама? Вместо этого Тамара брала швабру и мыла в палате пол - так было легче. Всё-таки они дотягивали до выписки. Заказывали такси, собирали все сумки, тщательнейшим образом выгребали тумбочку - примета такая: чтобы не возвращаться. Некоторое время мама находилась дома, именно находилась, то есть ждала, затаившись, того момента, когда уже нельзя будет не ехать обратно в диспансер.

Жизнь была ровной и однообразной, видимо, нарочно никуда не спешила: в институт, домой, в больницу, домой. Мелочи какие-то и сейчас не забылись - подшила салфетку на тумбочку в палате - фиолетовая клетка и синяя окантовка. А как она ездила по выходным на рынок! Утром в дустом трамвае через весь город на дальний базар, где подешевле. Вот весна, Тамара вынула только что лёгкие туфли, вышла из подъезда и сразу сняла шапку. Очень тихо, только трамвай, как взрыв, неудобно за такой громкий звук на утренней улице. Тамара в вагоне одна, на коленях матерчатая сумка с застёжкой, от которой отражается солнечный зайчик, на лице сама собой появляется улыбка, заходят женщины на остановке и улыбаются ей в ответ - счастливая, молодая, даже красивая сегодня. А мама в больнице у меня умирает. Моя мама. Тамара не перестаёт улыбаться.

Она сама тогда не знала, как к этому относиться. Смерть была не понятна. Тамара не знала, что это такое, как это будет. Просто жизнь была такая - с больницей, со страданием, с ожиданием. С ожиданием чего? Хотелось сделать что-нибудь приятное, повкуснее накормить. Аппетита у мамы не было, она ела очень мало, даже не ела, а так, возила ложкой по тарелке и очень ругалась за ненужную трату денег на продукты. Денег, конечно, не хватало. Тамара сама доедала прокрученное рыночное мясо, виноград, и ей было вкусно и стыдно за это, и видно, что маме всё равно. На ночь Тамару выгоняли, и мама оставалась одна, нужно было просить санитарок, чтобы помогали с судном, подали, если что, тазик, позвали врача или медсестру. Мама стеснялась сама беспокоить, терпела, вставала и шла в туалет. Пару раз упала в коридоре (сказали утром соседки). Надя всё ругалась, что надо заплатить. Тамара всё ходила и молчала, потная от стыда, с денежкой в кармане. В конце концов Надежда собралась сама с коробкой зефира. С тех пор повелось, что она приходила в больницу раз в неделю и "осуществляла общий контроль". "Ты, Тамарка, малахольная какая-то! Надо быть смелее, давать денежки, крутиться, узнавать расценки, это, в конце концов, давно известно, нечего комплексовать!"

Но Тамара не крутилась, не была смелее и не узнавала. Она никак не могла понять, что происходит с её жизнью. Не было ни счастья, ни пока горя, а была просто жизнь вот такая - с мамой в больнице, а потом должна была стать без больницы, но и без мамы. Надя каждый день приходила попить чайку и давала умные советы. Она находилась в состоянии почти развода и беременности третьим ребенком для укрепления разваливающейся семьи. Двое старших вызывали у неё приступы тошноты, свекровь - вспышки гнева,

стр. 45


--------------------------------------------------------------------------------

а собственный дом - раздражение, поэтому соседкина тяжёлая болезнь пришлась кстати и очень отвлекала. Надя была старше на двенадцать лет, восемнадцать и тридцать были несравнимы, как небо и земля, плюс Надин опыт и практическая хватка, поэтому Тамара советов слушалась и была благодарна за возможность прилепиться и не решать самой. "Надо что-то продать, чтоб были деньги, это же элементарно. Что-нибудь из побрякушек, наверняка должны быть". Ценность представляли только бабушкины серьги с опалами, но они были всегда на маме.

После долгих колебаний была продана (Надиному свёкру) древняя энциклопедия Брокгауза и Ефрона в восьмидесяти двух томах 1896 года издания. Когда ещё не отлучённый от дома Надин муж вынес в руках последнюю стопу пыльных темно-коричневых книг со стершейся на корешках позолотой, Тамара поняла, что мама из больницы не выйдет и деньги эти ни к чему. Энциклопедия была тёти Любина и должна была стать Тамариным приданым. Тётя сама уезжала "замуж за друга детства", но её преклонный для свадьбы возраст - 48 лет, видимо, в приданом уже не нуждался... Много лет на верхние полки стеллажа никто не ставил книг. Уже вместе с Виталиком была куплена дешёвая стенка, которая закрыла полосы на обоях, Надины муж и свёкор очень быстро стали бывшими и сейчас вроде бы уже оба умерли... Вот тебе и приданое, вместо пыльной непрактичной энциклопедии целая двухкомнатная квартира, просто богатая невеста! Тамара Викторовна встала, зашла в Люсину комнату. Чехов, тоже довольно длинный - 12 томов, Толстой Алексей, Горький почему-то (переплёт красивый, но Люся не читала, только "Мать" в школе). Полки новые. Купили в прошлом году из отпускных, обои тоже совсем не те, зато под ними и ещё под другими - те. На которых полоски в ряд темнее фона.

"Дорогая Люсенька! Очень меня беспокоит молочко! Ты не ленись, надо давить, давить, да и выдавишь что-нибудь. Надина сноха, помнишь, которая маленькая, пила какой-то импортный чаи специальный, таблетки принимала, всё без толку, а стала сцеживать - и раздоилась аж к пяти месяцам! Купила на выписку конфет акушеркам, Надя сказала, что надо. От неё большой привет и конверт для мальчика чудесный синий. Её Мишка может в пятницу подъехать, а то и такси вызовем? Еда, как ты просила, ещё кладу "Ессентуки" и шоколадку. Как там наш маленький? Я его бабушка. Всё у меня готово дома, везде уже помыла. Маслице вскипятила и перелила в бутылочку, можно носик чистить или просто протирать, мне сказали, что надо кипячёное. Всё будет хорошо! Держись, Люсенька, всё будет хорошо! Мама ".

Какая мама стала сентиментальная, просто не узнать! "Люсенька", "молочко", "маслице"! Невозможно представить маму сюсюкающей: "А вот кто у нас такой холосенький, такой манюсенький!" Она писала в пионерлагерь: "Здравствуй, Люся. Как дела? У меня всё хорошо". Мысль, точка. Другая мысль, ещё точка. Нельзя сказать, чтобы Люся была очень суровой, просто мама стала непривычно мягкой.

Из книг Люся знала, что когда хотят отказаться от ребёнка в роддоме, его не берут на руки, не кормят, в общем, не привыкают, поэтому она старалась кормить и привыкать. На второй день мальчик научился есть и хватал Люсин намученный сцеживанием сосок с необычайной жадностью, по потом быстро засыпал. Глаз он не открывал, иногда орал довольно громко и вертел покрасневшей от натуги крошечной недовольной головой. Люсе всё время хотелось развернуть пелёнки и посмотреть: вдруг это всё-таки девочка?

В 5 утра жизнь начинал бодрый голос акушерки: "Встаём кормить! Женщины!" Люся доходила до окна, чтобы проснуться, и втыкала кипятильник в розетку. Откуда, интересно, у матери кипятильник? Может, Надя дала? Быстро готовились, укладывались каждая на свой бок. Гомон в соседнем отделении усиливался и наконец прорывался в коридор тележкой с вопящими коконами, которых сестра мастерски разносила по мамкам, захватывая двоих сразу в одну руку.

Справа от Люси лежала девушка, совсем молоденькая, с пушистым хвостиком на макушке и детскими обкусанными ногтями. Оказалось - адвокат по гражданским делам. У неё была девочка, вся жёлтая, даже оранжевая, как апельсин, кричала непрерывно, есть не хотела, с отвращением выплёвывала

стр. 46


--------------------------------------------------------------------------------

неумело вложенный сосок. Адвоката звали Леной. Единственной причиной её переживаний после родов был муж (вроде как тоже какой-то следователь, Люся не поняла), который мог дома от радости напиться. И поэтому ежедневно велись долгие переговоры по телефону, и беготня у форточки. Всё кончилось тем, что он всё-таки припёрся под окна совершенно пьяным и орал всякие разные вещи, размахивая недопитой бутылкой пива. Гвоздём программы стало оглушительное: "Ларионова! Я тебя люблю! Спасибо за дочку!" Люсе было очень стыдно и неудобно за чужого мужа, вид у него был самый непотребный, в довершение всего он плюхнулся на колени прямо в грязный снег. Вся палата дежурила у окон, наблюдая шоу. Лена скромно молчала, время от времени появляясь в поле зрения артиста, и Люся с удивлением поняла, что Лене вовсе не стыдно, она была героем дня, все ей завидовали. Можно ли гордиться тем, что твой мужчина, напившись пьяным, признаётся тебе в любви, вопя при этом, как неандерталец, и используя ненормативную лексику? Люся не знала.

Она попробовала представить себе Вадика, с его квадратными очками, залысинами и кашемировым пальто в снежной луже и с бутылкой. Не получилось, зато явился он сам - передал три гвоздики, баночку красной икры и бананы. Помахал с противоположной стороны улицы и уехал. Икру было нельзя кормящим из-за аллергии, бананы тоже - экзотический фрукт, цветы Люся отдала детским сестрам. "Людмила, поздравляю сердечно с рождением сына. Искренне рад за тебя. Сохрани эту открытку на память. Я постараюсь позвонить, когда ты уже будешь дома". И надо же, без подписи! Дорогая открытка с медвежонком: "Поздравляю с рождением мальчика!". Люся поставила открытку на тумбочку, для имиджа, но когда всё кончится, решила порвать. Что кончится - было непонятно. Всё только началось, но этот орущий мальчик никак не хотел встраиваться в Люсину жизнь, в их женскую тихую квартиру, размеренный быт и наличие у Вадика жены и двоих детей.

Люся весь вечер куксилась, глаза были на мокром месте. В семь часов принесли кормить. Ребёнок кричал, потом сильно срыгнул, грудь не брал совсем. Чтобы успокоить его и успокоиться самой, Люся встала, взяла маленького на руки и походила по палате. Он затих и вдруг на секунду приоткрыл глаза - они были тёмно-синие с кровавыми точечками на белках. Люся забыла про Вадика и про всё остальное, она перехватила мальчика поудобнее и пошла на кровать докармливать.

. В двадцать лет Люсенька пережила глупый, но очень бурный роман. Её герой был шофёром такси, он привёз директрису школы, где у Люси была практика, на субботник, и как-то они там друг друга заметили. Звали его Сергеем. Тамара Викторовна, конечно, себя особо интеллигентной не считала и сказать могла по-всякому, но его жизнерадостное "бля" почти за каждым словом и обращение "мамаша" очень напрягали. Он как-то очень быстро освоился у них дома, приходил обедать, а однажды остался ночевать.

Тамара Викторовна, к удивлению своему, ничего не смогла сказать. Сначала она думала, что ночью сойдёт с ума, но нет, заснула быстро. Потом никак не находила слов для утра, но "молодые" проспали, а она сварила быстренько кашу, как всегда, на двоих и уехала на работу. В полседьмого, вместо девяти. И Люся промолчала. Так и повелось: "Внуков-то, мамаша, рановато, сама молодая, работаешь ещё!" На кухне он занял Люсино обычное место, садился у плиты, расставив толстые ноги в физкультурных штанах и удобно уместив между ними жидкое пузо. Он ел макароны ложкой, выпивал обязательную бутылку пива и притягивал Люсю на одно колено. Люся криво улыбалась и щурилась от удовольствия.

Жизнь стала невыносимой, Тамара Викторовна плохо ела и спала, по выходным ездила гулять в парк часа на три и похудела на четыре килограмма. Они привыкли жить вдвоём, у них с Люсей было два дивана, два постоянных места на кухне, две чашки на сушилке. Годами устоявшееся равновесие не нарушалось. Так соседские кошки - мама Муся и дочка Кася - спокойно существовали в одной квартире: ели из разных мисок, любили разных хозяек, Кася сидела на подоконнике в кухне, Муся - в спальне, они рядышком

стр. 47


--------------------------------------------------------------------------------

бежали к звонку в дверь и выпрашивали рыбу, но... Стоило мамаше облюбовать для сна кресло в большой комнате, дочка непременно решала спать именно там, и начиналось страшное побоище. Они напрочь забывали, кто кого в детстве кормил молоком и облизывал, нежно мурлыча. Шерсть летела клочьями, рушились все родственные связи, пока их не шугал кто-нибудь из домашних. Как только дистанция между ними восстанавливалась, а вожделенное кресло становилось недоступным обеим в закрытой комнате, воцарялся прежний мир с трогательным лаканием молочка из одинаковых плошечек и параллельным укладыванием хвостов.

"Человек устал на смене и спит!" - Люся перебиралась почитать в комнату матери. Она сидела на стуле, негигиенично подложив под себя йогу, грызла ноготь и шмыгала носом. Тамара Викторовна читала каждую строчку по три раза и не понимала прочитанного. Телевизор у них стоял на кухне, "усталый человек" громко смеялся, комментировал и сильно выражался по поводу любой программы. Он занимал много места, Люся с мамой сидели вместе на сундуке. Люся любила ставить тарелку на колени, Тамара Викторовна любила залезть с ногами. Люся надевала под халат выходные чёрные колготки (чтобы ноги казались стройнее, дура!), от неё пахло одеколоном "человека". Тамара Викторовна чувствовала, что ещё немного, и она зашипит и начнёт хлестать себя хвостом по бокам. По ночам раздавался громкий храп, Тамаре Викторовне снились черви и гнилое мясо. По вечерам она выпивала флакон валерьянки, но Сергей при этом выпивал флакон водки, и это не помогало. Люся утром говорила неестественно высоким голосом: "Ой, Серёжка опять сегодня храпел, как паровоз! Папа у тебя не храпел? Я прям не знаю, что делать!" Кульминацией стал утренний выход в Люсином махровом халате, не сошедшемся на обширной волосатой груди: "Ну, мамаша, ты у нас ещё сама хоть куда, надо тебя, бля, пожалуй, замуж выдать!"

В этот день удачно позвонила из Москвы Наташка и, уяснив ситуацию, велела немедленно приезжать. Тамара Викторовна взяла за свой счёт, написала дочери записку ("Всего на пару дней, и ВАМ будет посвободнее...") и укатила в совершеннейшем расстройстве. "Она собирается замуж. Он такой урод, что тебе и не снилось, не читает даже газет, а разговаривает...". Наташка кормила её своими коронными котлетами и пирогом с яблоками. "Ну почему сразу замуж, может, ещё рассорятся? Если он такое чучело, как ты рассказываешь... Твоя Люся не слепая, и потом - она всё-таки твоя дочь". Тамара Викторовна первый раз за много дней ела с аппетитом, Наташу она не слушала. "Ты не понимаешь! Она млеет от него. Просто млеет, как кошка! Он же у нас ночует! А я хожу как дура и... Нет, ты можешь представить, он собирается меня выдать замуж!" Наташа села на своего любимого конька: "Вот видишь, это становится очевидно даже посторонним людям! Он совершенно прав!" - "Да, но в какой форме!" И обе засмеялись...

С возрастом Наташа не менялась - маленькая, подвижная, всё те же брючки-маечки, растрёпанная тёмная стрижка до плеч (красит или нет?), манера поднимать верхнюю губу над зубами, как у белки. Домашняя жизнь проходила на кухне, Тамара Викторовна подключилась к производству котлет и пирогов. "Живу, как на войне. Сплю в редкие минуты затишья. Недавно Стасик покормил на улице собаку, и мы все болели лишаями! Да ты не беспокойся, всё прошло уже. Я тебе здесь постелю, только поздно". Наташе всегда нравилась такая жизнь, чтобы ни минуты покоя, толпа народа и белка в колесе. Скученность в квартире была неимоверная, люди приходили и уходили, кто-то ел, кто-то постоянно спал, и надо было потише, у плиты дежурили собаки (на этот раз - спаниель и овчарка), текла в ванной вода, и звонил телефон. Соблюдая принцип парности, Наташа приобрела двух одинаковых иногородних невесток с осветлёнными стрижками. Внукам было два и два с половиной года. "Я бы с девочками не знала, что делать, а тут по проторенному пути - Федя и Петя".

Малыши Тамаре Викторовне понравились, так понравились, что стало завидно. Она уже забыла, какие бывают тоненькие шейки, щёки, как яблочки, и оранжевые кофточки в клетку, какие бывают чудесные коричневые глаза, маленькие носы и пальчики... У них почему-то не совпадал режим: "Етя пит,

стр. 48


--------------------------------------------------------------------------------

а я кутяю!" Спит, значит, Петя? Или Федя? "А ты кто?" - "Я? Етя!" "Петька, иди к дедушке, он тебе почитает". (Значит, не угадала, это Федя спит, младший. А "кутяю" - это "скучаю"?) В полпервого ночи они пошли с Наташей во двор с собаками. "Сука эта элитная, не даёт спокойной жизни, приходится ходить в такую поздень!" Тамара Викторовна сначала не поняла и испугалась, а потом сообразила, что это Наташа про соседскую собаку. В Москве уже была весна, асфальт высох, они шли тихонько по тёмной улице, вдыхая запах дотлевшего в сквере прошлогоднего мусора, две старинные подруги. У одной сыновья, у другой дочка, у одной уже внуки, а у другой скоро будут, у неё и дочка помладше.

Тамара Викторовна успокоилась, восстановился прерванный монолог, захотелось чего-то нового, Серёжа издалека не казался таким гнусным и тупым. "Правда, Наташа, зря я так. Ну и Бог с ней, с моей дурочкой. Хочет замуж, пусть будет замуж. Устроим свадьбу, я с Надей посоветуюсь, она уже своих всех троих женила. Будет, действительно, ребёнок, может, Люся разведётся, а может, и нет, что это я на неё взъелась...". Наташа не слушала: "Боже мой, я деградирую, я ничего не читаю, мои лекции устарели, а эти две лахудры не в состоянии сварить кашу..." - "А как он спросил, ты слышала? - ты бабушка или мама, или тётя? Будет, действительно, внук, а то живём как чужие, ни о чём не разговариваем!" - "Кирилл Николаевич писает по 30 раз на день и никогда не закрывает дверь в туалет, я понимаю, что он старый больной человек, но всё я, я и я, почему я должна за всеми... У Миши какой-то редкий грибок, ему надо всё время мазать пальцы, у нас уже все простыни в зелёнке, а скоро будет климакс и уже не захочется ничего. И мама там болеет, я даже не имею возможности поехать!" Помолчали. Наташа свистнула собак. "Ты, Томка, не раскисай, займись личной жизнью, съезди в санаторий. Захотят жениться, ты свою Людку всё равно не убедишь, только нервов натреплешь. Я вот сама скоро соберусь и приеду, посмотрю, как вы там все. Домой!" - это уже собакам. Тамара Викторовна тоже пошла послушно, как собака: "Наташ, хочешь я тебе у нас в библиотеке в справочнике посмотрю, чем лечить грибок?".

В поезде Тамара Викторовна ехала уже почти счастливая, с мыслью о том, что станет бабушкой. "И стану. И очень скоро. И буду с коляской ходить!" Будет мальчик (ну, в крайнем случае, девочка), и будут у него такие вот пушистые глазки и маленькие пятки, и шёлковые волосёнки. И она сошьёт штаны на лямках из синего вельвета, который лежит 10 лет Люсе на юбку, а потом Люся выйдет за хорошего человека, может быть, постарше... Размечталась, старая дура! Для начала надо потребовать, чтоб называл по имени-отчеству, чтоб обнародовал своих родителей. И телевизор пусть покупает в ИХ комнату! Вариант, что Люся сама может уехать, Тамара Викторовна не рассматривала. Когда она приехала домой, полная решимости и с отрепетированным по дороге текстом: "...надо соблюдать правила общежития... не мешать жить и работать... создать обычную семью...", то обнаружила Люсю на диване с книгой, в слезах и без колготок. Синий вельвет остался лежать в шкафу, потом Люся сшила из него наволочки на диванные подушки. Явление миру маленького мальчика задержалось ещё на 10 лет.

* * *

При слове "акушерка" Люсе всегда представлялась толстенькая, мяконькая, добренькая бабушка в косынке, как в старых фильмах про войну изображались сестры милосердия. Они должны были говорить "милая", "потерпи, родная" и гладить по голове. Здесь, в роддоме, акушерки все как на подбор были молодые девицы, сильно накрашенные и увешанные бижутерией, как новогодние ёлки. Тяжёлая работа, женщина в форме сильнее других хочет быть привлекательной, украшается, как может. Руки почти всегда в перчатках, поэтому кольца вешаются до конца смены на шейную цепочку. (Люся сначала думала, что это такая больничная мода.) В смысле отношения - сплошное остервенение, хотя Люсю, конечно, подруги подготовили заранее. Чего стоит только это универсальное обращение - "женщина"! Приходят после родов, нажимают

стр. 49


--------------------------------------------------------------------------------

на живот, сильно, прямо искры из глаз, всё ещё больно, плакать хочется, никого рядом нет: "Женщина, это кровь, не водица! Была бы вода, так наплевать на тебя, а это кровь! Вот вожусь с тобой, думаешь, заняться нечем?" - это самая жуткая, Рита, из-под шапочки ярко-жёлтого цвета челка. "Куда пошла, женщина! Навернёшься - не поймаю, у меня спина не казённая, всех на горбу таскать!"

Люсю это обращение ужасно раздражало, вот Катя, какая же она "женщина" - ручки-ниточки, ножки-макаронинки, а Лена-адвокат? Больше 18 лет ни за что не дашь, да и она сама, Люся, ещё не тётка совсем! Рядом лежала ещё такая Таня, тоже совсем молоденькая, со вторым. Она не спорила никогда, ко всем этим стервам обращалась на "вы", говорила тихо, пелёнки ей принесли свои, она их прятала под матрацем, потому что не положено, а больничных не просила, таблетки послушно принимала, не спрашивала для чего, а их, кстати, тоже приносили в зависимости от смены - кто вспомнил, кто нет. На Таню кричали больше всех. Детские сестры были поспокойней, несмотря на ад, в котором работали. День и ночь из-за старинной двустворчатой двери детского отделения раздавался настойчивый высокий писк.

Примерно на третий день Люся вдруг поняла, что дома ребёнок будет всё время с ней, никто не придёт и не заберёт его после кормления, никто не скажет ей, что делать, если он плачет, если не ест или сильно срыгивает. Здесь, несмотря на грубость, всё было просто: не сосёт - прикормили, срыгнул - бывает, раскричался - всё равно придёт сестра: "Ой, женщина, ну плачет, что-то ему не нравится, он же маленький, не скажет!" Дома никто его не унесёт, это её ребёнок, она сама решила его оставить, чтоб не одна, чтобы помощь на старости лет (мама не вечная), чтоб было оправдание жизни. А то спросит высший суд (соседи, знакомые, подруги, мама) - что она живёт на белом свете, Сорокина Людмила Витальевна? Ходит каждый день в свою дурацкую библиотеку, выдаёт книги научным работникам, дома немножко вяжет и смотрит телевизор, с мамой они живут, как соседи, мама, слава Богу, пока здорова, ухаживать за ней не надо. Раз в неделю, по средам, она ездит к половине пятого в гостиницу "Ладья", N78, встречается там с Вадиком. Зачем, кому это нужно, в чём высший смысл? Оказывается, смысл в том, чтобы в жутких муках родить это орущее существо неожиданно мужского пола, с которым она совершенно не знает, что делать. Вот тогда жизнь её можно считать оправданной! Дескать, она не побоялась! Без мужа, в 30 лет! Родила! Вот и родила. Ночью она пошла в туалет и долго стояла там перед зеркалом. На неё из мутного прямоугольника смотрела растрёпанная, усталая тётка в казённой байке (фиолетовые ромашки по рыжему фону) - "женщина", серая кожа, серые волосы, вялые плечи. Какая тоска! "Сыно-о-очек, сыночка! Игорёчек? Игорё-ё-чек!" Получается или нет?

Сто лет назад маленькая Люся стояла в коридоре перед зеркалом и, глядя на своё тощее отражение с двумя крысиными косицами, пробовала: "Папа! Па-а-апочка?" Ей тогда девочки в классе сказали, что любая мама может взять да и привести домой нового папу, как у Маши Рябининой, - не было отца, а теперь есть. "Моего папы лучше не найти, он у меня был...", - но тут девочки отвлеклись на Валю, она заявила, что у неё сразу два папы - родной папа Дима и ещё папа, который живёт в другом месте. Заспорили, который всё-таки роднее. Вечером Люся впервые спросила маму, кто был её отец. ("Он был, доченька, знаменитым лётчиком, писателем, капитаном и погиб при выполнении секретного задания, при испытании нового самолёта, ну, в крайнем случае, утонул, спасая чужого ребёнка, а лучше сразу нескольких, так было красивее".) "Твой папа, Люся, был по образованию химик, он умер от сердечного приступа на пляже, когда тебе было два года. Он много работал, хотел, чтобы ты хорошо училась и помогала маме". Тогда, в третьем классе, Люся с мамой ссорились из-за беспорядка в комнате, поэтому все разговоры заканчивались тем, что надо помогать маме...

Ещё через десять лет Люся стояла у того же зеркала в белоснежном прибалтийском лифчике и пробовала новую роль - "Кольцова Людмила Витальевна". Посмотрела исподлобья, потом повернула вперёд плечо: "Мой муж... мне должен муж позвонить...". Закончилось, естественно, - объелся

стр. 50


--------------------------------------------------------------------------------

груш. Господи! А как ей тогда хотелось, чтобы всё было по-настоящему! Вылезать утром из постели, из-под его руки и готовить "мужской" завтрак из сосисок или яичницы, жаловаться подругам, как он жутко храпит, и восклицать, засидевшись в гостях: "Ой! Кольцов меня убьёт, у меня ужин не готов!" Как она хотела познакомиться с его матерью, потому что у каждой приличной девушки, в двадцать один уже почти год, должна быть настоящая свекровь! Родители у Серёжи работали на заводе, была ещё сестра на четырнадцать лет его моложе, и Люся уже представляла, как она будет забегать к ним из школы, болтать за обедом о том, о сём, как сестрёнка будет её во всём слушаться, а Серёжа гордиться, что у него такая добрая жена, и будут они одна большая дружная семья. Сколько раз Люся представляла, как он приведёт её домой знакомиться с родителями, а потом сделает предложение... "Он просто не говорит всего, мама, но почему ты считаешь, что человек без образования не может глубоко чувствовать!" Это уж только теперь она поняла, что его немногословность была связана исключительно с тем, что сказать, собственно, было нечего. У него внутри было пусто и не очень чисто, как в только что вынесенном мусорном ведре. Свекровь не состоялась.

"Людк, чё-то мерзну я. Не пойму. Чё-то, Людк, мерзну! Надо заехать домой, взять кофту". Они возвращались вечером из кино, перешли на другую остановку, ехали долго, потом ещё на трамвае. Дом жёлтый, "народная стройка" с вонючим деревянным подъездом, квартира на первом этаже. Люся думала: вот сейчас, сейчас... Сергей открыл дверь своим ключом, в коридоре было очень мало места, что-то висело на стене, закрытое старым покрывалом, в открытую дверь комнаты Люся увидела толстую девочку с капроновым бантом на макушке, она сидела за пианино на белой кухонной табуретке и играла что-то одним пальцем, из кухни доносился шум воды, ругался женский голос: "Мишка, ты? Где тебя носит, паразита?" Серёжа взял с вешалки зелёную турецкую кофту: "Не, это я, ухожу уже!" Когда они заворачивали за угол дома, из окна высунулась толстая тётка в чём-то красном, на голове - белая завивка с отросшими корнями: "Чё не ел-то, Серёня, куда опять! Иди, отец щас будет!" Сергей даже не обернулся, Люся на ходу сказала "Здрассти". Тётка ещё долго что-то кричала... Вечером Люся рассказывала маме: "Были сегодня у него... Мама? Ну, обычная женщина довольно приятная... Скомканно только всё получилось как-то, торопились...".

Видела она год назад на улице Серёжу, свою первую любовь. Машину разгружали у продуктового ларька, а он рядом стоял, руководил. Штаны физкультурные так и остались, сигарета заложена за ухо, брюхо ещё больше, два небритых подбородка. Она шла с Вадиком в модном плаще и с розой в руке - мечта! Идеальная ситуация для встречи "бывшего". В последний момент решила не подходить, ещё Вадик может о ней подумать Бог знает что, если увидит, какие кадры у неё в знакомых. Сейчас она сама не могла припомнить, как вообще могла с ним... А ведь откопала тогда пачку каких-то снотворных, ещё от бабушки оставшихся! Две недели она умирала и не могла больше жить, потом мама принесла ей четыре тома Агаты Кристи, Надя достала, Люся зачиталась и как-то забылась. Потом они с институтской подругой Ольгой поехали на турбазу. Там в процессе длительных обсуждений на пляже Серёжа сильно трансформировался. Надо сказать, что ни одна Люсина подруга с ним знакома не были, то ли Люся так была погружена в свой роман, что отпала потребность общаться с девчонками, то ли всё-таки было слегка стыдно за низкий уровень объекта, точнее, за отсутствие всякого уровня. Так или иначе, но на турбазе ОН превратился в тонкого интеллектуала, заброшенного судьбой за баранку такси, что не мешало ему быть порядочной сволочью, посмевшей бросить Люсю. Острота ситуации заключалась ещё и в том, что они ЖИЛИ, можно сказать, стали мужем и женой, и тут такое! К концу смены в Люсином мозгу уже родилась воображаемая беременность, но, к счастью, она смогла вовремя остановиться, тем более что Оля уже устала всплёскивать руками и закатывать глаза. Страстный монолог сменился трагическим молчанием.

В общем, Люсино томление вулканизировалось и потухло, всё вернулось на круги своя. Ещё пару раз она с кем-то знакомилась, почти всегда у Оли на днях рождения, но без продолжений. В оправдание одиночества Люся поставила

стр. 51


--------------------------------------------------------------------------------

свою "несчастную любовь" и очень вжилась в эту роль, мама даже считала, что слишком. Люся, конечно, ждала. Не то чтобы принца, но и не шофёра, кто-то же должен был заметить такую замечательную Люсю, даже на улице она примерялась к каждому симпатичному мужскому лицу - а вдруг это ОН?

...Подруги повыходили замуж, Оля тоже вышла, а потом развелась, родила, бросила библиотеку (они уже работали) и выучилась на парикмахера. И всё именно в такой последовательности. Некоторое время Люся занималась Ольгиным семейным сумбуром - ребёнок Вова был от первой школьной любви, разведённый муж платил алименты и добивался права видеться, добился-таки через суд, принёс огромного белого медведя и больше в Олиной жизни не появлялся. Люся участвовала, одних кухонных разговоров хватило почти на два года, пару раз она даже посидела с Вовой, когда Оля параллельно ругалась с мамой и не с кем было его оставить. "Правильно ты, Люська, замуж не выходишь, нечего там делать! А родить всегда можно для себя, а пока молодая, жить нужно в полную силу!"

Вот Люся и жила в полную силу: сидела по вечерам перед телевизором, вязала, иногда сопровождала Ольгу с очередным претендентом в кафе или в кино, копошилась в своём научном абонементе. В обед она со своими бутербродами переходила дорогу до салона, где работала Оля, и они вместе перекусывали, в подсобке у них было очень удобно - кресла и микроволновка. Оля каждый месяц перекрашивалась в новый цвет и прилично зарабатывала, она была мастер и мужской и женский, именно она стригла тогда Вадика в неурочное обеденное время.

Люся уже привыкла, что клиентов можно не замечать, разговаривать при них на любые темы, они всё равно никогда в разговор не включались. А Вадик включился. Что-то там такое пошутил, довольно удачно, они похихикали. Поели наспех, времени уж было много, Люся побежала к себе. Оказалось, он её ждёт у дверей, подвёз (с ума сойти, на иномарке!) три метра до библиотеки. Телефон спросил, она сказала, и самое главное - он вечером позвонил! Люся приободрилась, купила плащ. На маму стала смотреть немного свысока, специально не подходила к телефону. "Да, можно Людмилу". А потом - "Люся, это кто?" А она небрежно: "Да так, немного не в моём вкусе...". Ольга была в восторге, давно уже у них не было такой встряски! "Женат, у него двое детей, с женой живут плохо, это уж ты поверь моему опыту, я это за версту чую. Работает - мечта! В банке. Денег уйма, ты, Люська, вцепись и не вздумай отпускать, а то я отобью!" Люся вцепляться не умела, некому было учить, в голове упорно вертелось пошлое выражение "жена не стена". Они стали встречаться, ездили по городу на его машине, ходили в зоопарк, в планетарий (там поцеловались). Он подарил Люсе дорогие духи, Оля сказала: "Очень дорогие". Потом появилась гостиница "Ладья".

Первый раз Люся очень волновалась, накануне вечером он во время уж очень страстного поцелуя в машине взял её за обе коленки руками больно и стал говорить, что они оба не дети и надо просто снять номер, сейчас это стало можно, для "деловых переговоров". Но Люся-то как раз была "дети", она совершенно не знала, как себя вести. Тогда, давно, в первый раз, вёл себя только Серёжа - пыхтел и всхрапывал, а она ждала, когда он закончит либо когда на неё снизойдёт неземное блаженство (на Ольгу снизошло в самый первый раз, и об этом знала вся группа). Сейчас Люся уже была девушкой с прошлым, поэтому нужно было как-то продемонстрировать свой богатый опыт. Ночью были красным лаком накрашены ногти на ногах и сшита сорочка на бретелях из бежевой подкладочной ткани.

Тамара Викторовна от стука машинки никак не могла заснуть, а когда дочь наконец легла, встала, вскипятила чаю и у себя в комнате отгладила Люсино творение по швам и вытачки. Получилось, в общем, ничего себе, только слегка перекосила подол. К утру Тамара Викторовна, прикинув так и сяк Люсину ситуацию, пришла к выводу, что шансы на замужество невелики и максимум, чего можно ожидать, это что Люся "залетит", если отношения продлятся долго. Слово неожиданно привязалось "залетит, залетит", грубое и для Тамары Викторовны нехарактерное. "Она у меня уже старая, может,

стр. 52


--------------------------------------------------------------------------------

решит чего-нибудь...". Опять впереди смутно забрезжил призрак маленького мальчика в байковой рубашке...

Она даже позвонила Наташе, чтобы посоветоваться. У Наташи за последние три года умерли мать и свёкор, муж защитил докторскую (ни одного слова в названии не понятно, хотя все они написаны по-русски), а дети вроде бы съехали, но в трубке из Москвы доносился привычный ребячий крик, лай и что-то падало. "Томка! На кой тебе этот бесхозный младенец? Разве твоя способна кого-нибудь развести? Поиграет и отстанет!" Помолчали. "Ты хоть спроси у неё, может, она предохраняется, а ты будешь ждать чего-то там! Ты хоть сама знаешь, как дни рассчитывать, старая перечница?" В общем, Тамара Викторовна собралась с духом и поговорила с Люсей. Та, естественно, долго фыркала и говорила "ну, мам" с очень большим количеством восклицательных знаков, но потом сказала, что вообще ничего не собирается, и вообще... Потом она заболела в апреле простудой, а с больничного отправилась не куда-нибудь, а в женскую консультацию, а потом загадочно молчала, а потом её вырвало после завтрака прямо на кухне... И вот теперь декабрь, и уже есть этот мальчик. Почему она про себя его называет Игорёчком? Может, Люся что-то говорила?

Сама Тамара Викторовна прекрасно помнила, как она рожала Люсю. В этом же роддоме, в марте. Утром 23-го сидела у соседки за чаем, и вдруг заболела спина, а потом потекла водичка. Виталик был в командировке, приехал только через день, Надя его подстерегла с новостями. Он примчался в роддом, принёс цветы и записку со стихами: что-то типа "Тома скоро будет дома". Записка и сейчас лежит в ящике стола, давно не читала. Вызвал её к окошку. Тамара волновалась сильнее, чем перед свадьбой, заплела зачем-то две тонюсеньких косички с бинтиками, завязала халат потуже. Хотелось быть красивой, новой и необычной. Она стеснялась своего непривычного тела - без живота, но пополневшего, большой груди, всяких физиологических подробностей, которые дома обязательно обнародуются. Рубашка внизу промокла от неприятной жидкой крови, болела спина, и хотелось плакать. Что за интерес на неё смотреть сейчас в окно? Вдруг подумалось, что надо было бы мальчика, мужчины обычно хотят сыновей, свекровь её не любит, Виталик ей совершенно чужой человек, она одна, всё равно одна. В палате, кроме неё, никого ещё не было, она пошла в коридор к окну совсем расстроенная, вспомнилась ещё его игривая рифма в записке. Окно было в углу коридора, рванула раму так, что стало больно плечу, слёзы застилали глаза, она видела только его силуэт прямо внизу. "Ты вот сына хотел, а у меня дочка!" - крикнула, и получилось неожиданно громко, нянечка у палаты обернулась и пробурчала что-то. "Томка, ты что, дурочка, какого сына? Ты как сама чувствуешь? А всё говорила "отвези, отвези", а сама уехала без меня". Он говорил тихо, но слёзы высохли, и она его услышала и увидела почти рядом - на макушке намечается плешь, куртка старая, костлявые руки торчат из рукавов, дурацкие усы (она представила, как они пахнут табаком), очки...

Ей было 25 лет, она была замужем полтора года и впервые полюбила своего мужа там, в роддоме у окна, после рождения Люсеньки, которая ещё не была Люсенькой. Полюбила за эти усы и костлявые руки, за редеющие на макушке волосы, за тихий голос, за то, что он стал для неё и мамой, и тётей Любой, стал всей её семьёй, за то, что он был рад девочке, за "уехала без меня"... Это были самые счастливые минуты в её жизни, минуты настоящего счастья, от которых и сейчас перехватывает дыхание. Что отпечаталось в памяти из четырёх лет её скоропостижного брака? Вот это окно роддома, Виталик внизу, и она в халате с двумя косичками, а между ними пространство одного высокого этажа, заполненное вместо воздуха пронзительной, сжимающей горло радостью. Это она запомнила навсегда. И пляж. Да, через два года был пляж - и всё. Больше ничего не было - ни любви, ни счастья, только Люсенька. И вот теперь опять появился в её жизни этот роддом и малыш, не рождённый ею мальчик. ("Захотим - родим ещё сына, а не захотим - будем жить с дочкой"). Где-то там Люсенька, кто стоит под её окнами и стоит ли вообще? Что она там чувствует? Какие-то записки сухие, схематичные: "ничего не надо", "потом сама" и подпись - "Люся", а вчера написала "Людмила", думала, наверное, о другом. Была ли у неё такая радость, от которой трудно

стр. 53


--------------------------------------------------------------------------------

дышать? А сейчас? Как спросить тридцатилетнюю дочь, счастлива ли она? Как говорит Наташка: "Так и спросить".

За несколько дней в роддоме Люся немного привыкла и освоилась, познакомилась немножко со всеми в палате, научилась издалека отличать свой кокон от других, ей стало казаться, что и плачет он как-то по-своему. Назывался кокон окончательно Игорёчком, не казался он уже таким страшненьким, прошли красные пятнышки на лбу. Она не боялась теперь его трогать, очень приятно было гладить его по головке, ничего подобного, такого же нежно-горячего, бархатного и живого Люся ещё не держала. Но на третий день опять начались неприятности - надулась ужасными шарами грудь, было очень больно, молоко никак не хотело сцеживаться, сводило пальцы. Акушеркам было наплевать. Докторица говорила, что акушерка покажет и, если надо, поможет, никто, конечно, не помогал, ребёнок ничего не высасывал. Весь Люсин день прошёл в непрерывном и безуспешном сцеживании. Настроение испортилось, вечером она опять плакала.

Хотя, если не считать мучений со сцеживанием, жизнь всё-таки налаживалась. Люся уже знала, что она не одна такая одинокая. Красивая, похожая па нежного длинноногого жеребёнка Лена у окна родила без мужа ("у меня бойфренд") и пребывала в чудесном настроении. Тихая Таня всплакнула всего разок, а к ней, между прочим, приходила только мама со старшим мальчиком лет двух или четырёх, Люся в маленьких не разбиралась. В другом ряду, у правой стены, лежала разговорчивая "тётя Зоя", действительно тётенька по виду за сорок, так к ней приходила исключительно дочка - тощее, разукрашенное всевозможной косметикой и бижутерией чучело, само, кажется, беременное. Муж тёти Зои "погулять ушёл", "а тут мы ему, стервецу, сыночка родили". Люся сказа, что у неё гражданский брак, муж очень занят по командировкам, наверное, и забрать не сможет... "Все они такие, их могила только и исправит! Рожаешь им тут, измучаешься вся, а им или зенки налить, или по делам ускакать!" - это Лена-адвокат. Таня промолчала. "Воспитывать их надо. Я вот опоздала уж воспитывать, а вы, девчонки, давайте", - это тётя Зоя. Лена - красивая - фыркнула: "Главное - чтобы кроватку купил, ванночку, всякую всячину, а ребёнка надо самой хотеть, мужчина тут вообще пи при чём!"

Вадик был ни при чём - это уж точно. "Людочка, я вообще в этой жизни не хотел детей, а у меня их уже двое. Ты и представить пока себе не можешь, что значит дорастить детей хотя бы до возраста моих чудовищ! Я не хотел бы, прости, испытать ещё раз все прелести и непрелести. Ну, Люда, ну что ты...". У неё щипало в носу, глаза наливались тяжёлыми слезами, ребёнок метался в животе, она его боялась. И плакала от страха, от панического ужаса! Господи! Что будет с ней, что она будет делать с ребёнком? Она не любит детей, у неё была истерика на практике в школе, ей никогда не доверяют детские мероприятия на работе! Рожать очень больно, в комнате нет места для кроватки! Да мало ли ещё причин! Сейчас он её пожалеет, успокоит, а потом всё равно исчезнет и оставит её один на один с этим ужасным живым животом! Ему-то хорошо, его чудовища уже взрослые - восьмой и шестой класс, тем более что ими занимается жена, а Люсиным животом кто будет заниматься? Мама?

Маме Вадик понравился: "Очень приятный мужчина!" Этим титулом в её жизни владели Надин и Наташин мужья и ещё один архивный старичок. Вадик подарил маме цветы, он беседовал с ней о ситуации в архивном деле и современной литературе, он поцеловал ей руку. Он остался "очень приятным", даже когда Люся сообщила, что у него есть семья. Да уж! Такой замечательный! Сделал Люсе ребёночка, как будто она горбатая или живёт в лепрозории и не может себе найти свободного и за него выйти! Вот найди и выйди! Они с мамой не ругались, просто мама волновалась, и Люся волновалась. Вначале у неё был токсикоз, а один раз вдруг заболел ещё маленький тогда живот, потом, уже в декрете, стали отекать ноги и лицо. Оба раза она послушно пугалась, собирала пакет и ехала в больницу. Больше всего она боялась, что ей будут что-то делать болезненное. Гинекологическое кресло вызывало потный ужас, в памяти всплывали жуткие рассказы про погибших эмбрионов, которых вытаскивали по кусочкам, и ещё неприятное слово "чистка". Но всё обошлось, живот перестал болеть, отёки согнали таблетками, ребёнок жил себе и жил

стр. 54


--------------------------------------------------------------------------------

в животе своей собственной необратимой и серьёзной жизнью и собирался родиться в декабре.

"Мама! Кефира больше не приноси, и колбасы не надо, скоро уж домой. Детская врачиха говорит, что много белковой пищи в сутки нельзя, может быть диатез. У нас у одной женщины в палате у ребёнка всё лицо в пятнах и корочках. Ей позволяют есть только овсяную кашу без сахара и капусту!! Журнал не дочитала ещё, мне кажется, какая-то белиберда. Как ты там? Как ты поставила? Надо, как мы раньше хотели, а то остаётся очень мало места. Я тебя прошу не обсуждать ничего с Вадиком! И не бери у него больше денег! Он нам никто. Очень болит грудь. Сегодня приходила докторша, молодая практикантка, показывала на мне, как надо сцеживать, так до синяков! Сегодня скажут, что принести на выписку. У ребёнка вроде всё в порядке. Приходи завтра часов в 10? Люся".

Ну вот, Люся немного ожила, а то все записки из трех слов, а на обороте - "Сорокина Людмила, 4-я палата". Пусть потерпит, поцедится, а то живёт как оранжерейный цветочек. Любая ссадина и ранка с детства приводили Люсю в ужас, каждые месячные она брала отгул и возлежала на кровати как чахоточная царевна - бледная и страдающая.

Тамару Викторовну всему учила Надя - как и в чём стирать пелёнки, из чего делать подгузники, какие надо бутылочки. Про грудь тоже она объяснила, а то первое время Люся никак не могла научиться есть. Вообще Надя была самым верным помощником на протяжении многих лет, да и сейчас, пожалуй. Помогала, как могла, совершенно бескорыстно, задушевные разговоры они вели редко - некогда было, но случись чего - сразу стучали в соседнюю дверь. Конечно, Тамара больше стучала. Надя и на свадьбе оказалась её единственной родственницей, да Наташка свидетельницей, да две девушки из архива, никаких бабушек до десятого колена и пьяненьких дядюшек.

Тамара к моменту свадьбы с Виталиком была знакома год, она очень хотела замуж, она очень хотела, чтобы кто-нибудь наконец-то поселился в её квартире. Мамы не было уже три года, Тамара комнату её не трогала, только сложила в наволочку одежду и убрала в шкафу. Что ей было делать одной в двух комнатах? Виталик был добрый, нерешительный и мягкий человек. Его предложение руки и сердца друзья считали подвигом. Плюс мама и сестра, хоть и младшая. Свекрови Тамара очень боялась, ей было стыдно, что она не умеет готовить домашние котлеты, и кулебяку, и солянку, а ведь Виталику уже 30, не мальчик, у него больной желудок, ему нужны уход и забота.

После замужества начались трудовые будни. "Виталик, Тамара могла бы одеться и понаряднее, она приходит к нам в гости, а не ведро выносить! Что это за свитер? Может быть, Леночке помочь?" Тамара сидела слишком близко к двери и услышала. А потом: "Твоя принцесса могла бы и помочь немного, не в гости пришла, мы теперь её семья, нечего сидеть как на именинах...". В результате Тамара по выходным мыла у свекрови посуду в выходной блузке и юбке.

После похорон и поминок свекровь и ее дочь забрали все Виталикины вещи до единой, кроме домашних тапочек, старых рубашек да ещё наручных часов, которые Тамара спрятала для Люси.

А случилось все так. Они в кои-то веки оставили маленькую Люсю бабушке и поехали на пески купаться. Был конец июня и очень жарко. Взяли половичок, бутерброды и две бутылки лимонада, Тамара одолжила у Нади розовую панаму с большими полями от солнца. Они доехали на автобусе, потом долго шли просёлком, потом через луга наугад без тропинки. Жара была дикая, сдуру забыли открывалку и не могли открыть бутылку. "Встретим кого-нибудь, там небось полно народу купается, вон какое лето!" Пить хотелось очень, а ещё больше - скорее дойти и залезть в реку. Наконец начались ивовые заросли и появился песок, уже было близко, Тамара отстала, у неё в туфлю попала соломинка и никак не вытряхивалась. Вот она - вода! Пляж был совершенно пустой, видимо, они сильно забрали влево, ну и ладно, так даже лучше. "Томка! Догоняй!"

Он побежал, как мальчишка, высоко подбрасывая ноги в закатанных брюках, и упал у самой кромки набок. "Виталик!" Она пошла быстрее, но ещё издалека

стр. 55


--------------------------------------------------------------------------------

поняла, что он неживой. Почему? Он лежал на правом боку, жёлтая пятка вывернулась из сандалии, мелкая речная волна заплёскивалась в открытый глаз. Надо было его потрогать, поднять, но она не могла и стала кричать, просто без слов, наверное, она не помнила.

Помнила только, что сбежались какие-то загорелые люди, много, видимо, там рядом был палаточный лагерь. Помнит, что первым появился из кустов молодой парень, ей потом долго снились его синие шорты с железной пуговицей, спиннинг и малиновая вельветовая кошёлка. Потом Виталика понесли какие-то дядьки, её посадили на песок, кто-то съездил в деревню и вернулся на милицейском "газике", у них там было отделение в бревенчатом домике. Она отдала раскисшие бутерброды местной собаке. Потом ей сказали, что он уже точно умер, потому что там был врач, а она отказывалась звонить Зое Андреевне и не сразу вспомнила телефон. К вечеру приехала Лена и спросила, почему Тамара в такой жуткой панаме. Потом они поехали домой, а его привезли на следующий день. Пришла Наташкина мама, помочь, и Надя, забрали Люсю, примчалась из Москвы сама Наташка. А оказалось, что ничего не нужно, всё уже устроили, и никто не собирался везти Виталика к Тамаре, и поминки были на той квартире. Зоя Андреевна побоялась прогнать нищенок, которые привязались на кладбище, и так получилось, что Тамара вошла и села вместе с ними.

И всё это произошло так быстро! Не успела оглянуться - и вот уже она опять одна, и даже странно было, что ходит вокруг неё какая-то маленькая девочка... Тамара Викторовна действительно считала, что должна была остаться совсем одна, а Люся - это какое-то недоразумение. Наташа звонила каждый день, присылала то маму, то сестру, Надя варила ей еду и ругалась на неё, на судьбу, на своих пацанов, говорила, говорила, пыталась растормошить. На работе написали за неё административный. Тамара молчала, сидела на кухне или в комнате, с трудом заставляла себя вставать, ходить и что-то делать, даже девочку в ясельки отводила утром другая соседка-пенсионерка. Подняла её, конечно, Люся, которая заболела скарлатиной, и очень тяжело, поэтому пришлось жить дальше и лечить дочку, а теперь вот она выросла и сама стала мамой. "Томка, догоняй!" Она и догоняет, но сейчас спешить не будет, потому что надо мальчика растить.

"Мама! Куда ты мне опять эти плюшки! Нам тут сказали, что даёт департамент подарок, где будет одеяло и разное другое, поэтому надо только поискать шапочку. У меня всё в порядке. Оля отдаёт кроватку, уже точно, принесла из сарая и помыла. Надо как-то забрать. Всё, к окну не выйду, несут кормить. Постараюсь позвонить вечером. Люся".

Вадика она не любила. Там всякое было: и льстило, что богатый и старше, и всё-таки не одна, нужна кому-то, показаться с ним было не стыдно в любой компании. Он вёл с Люсей умные разговоры, она подбирала ему книги в библиотеке для диссертации. Образований у него было два - техническое и экономическое, и фамилия под стать образованию - еврейская многоярусная, как мамина этажерка. Всё, что надо, - было, а любви - нет. Сплошная показуха. Ольга ругалась: "Ты, Люська, - полная дура! Зачем тебе любовь? Тебе семья нужна, ребёнок, деньги, гормональная опять же поддержка, а ты - любовь! В тридцать-то лет! Вот у меня была любовь, так то ж в двадцать, ну, ты сама знаешь, а теперь уж Вовка школьник давно, теперь надо просто жизнь устроить, чтоб одной не остаться!" Люся соглашалась. Ольга на фронтах устройства и переустройства личной жизни перебрала уже такое количество вариантов, что оно вот-вот должно было перейти в качество, и её опыту, безусловно, можно было доверять. "Не будь ты такой сонной! Если надо - поскандаль. Пусть почувствует, что тебя такая ситуация не устраивает!"

Люсю как раз ситуация устраивала - Вадик её как-то уравновесил, она перестала ссориться с матерью, записалась в бассейн, завела "ресторанное" платье. В общем, свежая струя. Так уже у Люси было, только не с мужчиной, а с работой. Мать всю жизнь ковырялась в своём архиве, что-то перепечатывала, переводила со своего маловостребованного немецкого, сводила концы с концами. После перестройки половина маминых гуманитарных приятельниц перекочевали на рынки и во всевозможные фирмы. Денег катастрофически не хватало,

стр. 56


--------------------------------------------------------------------------------

мама на бухгалтера переучиваться не хотела и запрещала Люсе, ссылаясь на то, что всё ещё образуется. Люся ходила в старье, на обед жарили ставриду и мелкий минтай, злились друг на друга. Надя пыталась пристроить к своей продаже-перепродаже, но потом махнула рукой и подыскала репетиторство по русскому языку. Тамара Викторовна подростков боялась и общаться с ними совсем не умела, зато она умела быстро и без ошибок писать школьные сочинения, в результате тот самый первый ученик под отцовским ремнём выучил их наизусть и на выпускном экзамене получил аж четвёрку. Потом появился ещё кто-то, потом Надя принесла газету "Рекламный вестник": "Пишу дипломы, курсовые работы, рефераты".

Ну и началось. Мама тут же взяла в помощницы Люсю - она лучше печатала, а сама подбирала цитаты и надиктовывала, получалось очень быстро, благо доступ к литературе всегда был. "Вот видишь, человек с высшим образованием всегда найдёт достойный способ заработать себе на кусок хлеба!" Ну да, вчера ещё мать по вечерам перевязывала драный секонд-хэнд по десятке из корзины, а сегодня уже вспомнила про своё образование! Но, в общем, Люся, как всегда, воодушевилась, изображала деловую женщину. Клиентов встречала при параде - помада, туфельки, костюмчик из белорусского трикотажа (с искусственной Чебурашкой на воротнике и обшлагах): "Проходите, пожалуйста, в комнату, можно не разуваться. Какие темы вас интересуют?" А потом всё стало опять рутиной. Люся выходила в халате: "Сколько страниц? Название написали? За срочность будет дороже". Бывало, что сидела в последнюю ночь, халтурила. Интерес пропал, её контингент - женатые на заочном и уставшие от тусовок маменькины сыночки-дочки, которым некогда тратить время на писанину.

Ну, вот и Вадик так же. Сначала конфеты-букеты, летящая походка, ожидание звонка, а потом... Непонятно что. Сердце не замирало, и коленки не дрожали, как тогда, правда, тогда ей действительно было двадцать. А может быть, она вот и есть такая Люся - спокойная, без горения? "Раз завёл любовницу, значит что? Значит, дома плохо! У детей наверняка в школе проблемы, это уж поверь мне, я по Вовке знаю, - просвещала Ольга. - Это раз. Два - они женаты много лет, он её из секретарш вытащил, тёща вообще деревенская неотёсанная баба. Откуда там может быть дома взаимопонимание? А ты? С Блоком, с Кафкой, со своей библиотекой, с мамой-гуманитарием? Соображаешь? Вот и куй железо, пока оно очень даже горячее".

И Люся ковала - всегда была дома по вечерам, лишнего не просила, улыбалась, в постели изображала радость, то тихую, то громкую, в зависимости от его настроения. В этом плане Вадик был тривиален, как простыня, - в хорошем настроении шутил и смеялся, в плохом - молчал или ругал сотрудников своего ненаглядного банка. С Сергеем Люсе было гораздо сложнее, он мог заорать на фоне полного благополучия или развеселиться от бутылки пива после вспышки гнева. Один только раз Люся позволила себе с Вадиком выступить, да и то с маминой подачи. Он всё время сокрушался по поводу их старенькой печатной машинки: "Как вы работаете, это уже даже не вчерашний день, вот закончу отчёт и к 8 Марта принесу вам компьютер!" Мама вечером покачала головой: "Я надеюсь, это не прощальный подарок?" Люся на следующий день повторила мамины слова. Он промолчал, только посмотрел как-то странно. Компьютер так и не появился, что-то там долго не получалось, потом возникла Люсина неожиданная беременность и стало не до чего.

Ольга была категорична: "Рожать, рожать, конечно, и без всяких разговоров! Большего счастья, чем ребёнок, у женщины нет, уж поверь мне как матери". Люся вяло сопротивлялась, надо же от любимого и чтоб оба хотели, а она не любит. "Кто тебе сказал такую чушь! Будь практичнее, рассматривай Вадика как хороший генетический материал, а остальное потом приложится. Если бы ты знала, что такое ребёнок, тебе же ещё не дано прочувствовать!" Люся не знала, в каком месте у Ольги находилось счастье и каковы были его критерии, но рожденный от большой любви и, видимо, неудачного генетического материала Вовка большую часть жизни проводил в углу и был круглый год лишён за провинности сладкого, кино и мороженого, Ольга не гнушалась рукоприкладством, сыночек, бывало, посылал маму на три буквы, это в десять-то лет!

стр. 57


--------------------------------------------------------------------------------

Люся представляла себе, как наяву: вот Вадик приходит с работы домой, сопливые дети, не отрываясь от дурацких мультиков, протягивают ему дневники с двойками, на кухне гора немытой посуды, жена в мятом халате, расплывшаяся от двух родов, начинает ежедневную вечернюю ругань, у неё тёмные усики над верхней губой трясутся от ярости, ей вторит визгливым голосом тёща. А здесь? Тихо, чисто. Мама - работник архива, общается на интеллигентные темы, Люся - нежная, юная (душой) и покладистая, кормит кудрявого иконного младенца грудью... Получалось, что жена - устаревшая плюшка-кошёлка, а она, Люсенька - молодая, сильная и активная любовница, бес в ребре сорока-четырёхлетнего Вадика. Банально, но даже приятно. В таком радужном убеждении Люся пребывала, пока на городском празднике не встретила Вадика со всем семейством. Ольга в качестве исключения потащила Вовку смотреть на салют и прихватила Люсю. Детей она плохо рассмотрела, они ездили вокруг на роликах, отметила только, что девочка красивая, тёмненькая, в распущенные волосы вплетены какие-то красные бусинки. Посреди толпы вышагивала девица или дама ростом около метра восьмидесяти, из которых полтора метра занимали худые мускулистые ноги на "шпильке", в красных кожаных брюках, выше располагалось что-то обтягивающее и сверкающее с глубоким вырезом, затем два пласта блестящих чёрных волос с огненно-рыжими прожилками, ярко-красный рот и тёмные очки в красной же оправе. Сзади семенил Вадик, почти на голову ниже жены. Прошло по крайней мере минут пять, прежде чем Люся с помощью Ольги смогла связать всех этих людей в одно целое. "Вон твой свою выдру вывел погулять, как кобылу! Кобыла и есть!" Вадик действительно победно скалился и был похож на мелкого лавочника, которому неожиданно привалили деньги, и он купил вот это длинное пальто и вот эту породистую лошадь. Куда-то девались его солидность и значительность.

Сказать, что Люся была поражена, значит не сказать ничего, она была просто в шоке. Вадик её не заметил. Эта ровесница и деревенщина из секретарш, наверное, и халатов-то никогда не носила. В общем, как говорится в книгах, "она проплакала всю ночь", поняла, что роль плюшки-кошёлки Вадиком была отведена как раз ей, и решила бороться. На следующий же день она в обеденный перерыв покрасились у Ольги в рыжий цвет и постриглась модными неровными прядями. Краска была дешёвая и довольно яркая. Ольга неуверенно сказала, что "освежает", мама пришла в ужас. Люся всю неделю принципиально ходила в красной водолазке. К моменту встречи с Вадиком причёска уже потеряла форму и стала похожа просто на неопрятную отросшую стрижку. Про цвет Вадик ничего не сказал, они были дома, мама ушла на юбилей к своей начальнице. Люся решила, что теперь всё будет по-новому, изображала молодую тигрицу и вместо обычного чая угощала красным вином и шоколадкой. Вадик ничему не удивлялся, у него было плохое настроение, молодые тигрицы ему не нравились, он предпочитал домашних кошек и Люсю обнимал вяло, как муж привычно обнимает в постели жену после многих лет брака. Люся поняла, что всё это большая глупость - и наигранный темперамент, и её оранжевая голова, и вино... Она спросила, как зовут его жену. "Марина". Потом он немножко разговорился, стал рассказывать про предстоящую командировку, и прощались уже нежно, и "что ей привезти из Москвы?", и "чтобы она не скучала". Так получилось, что в тот вечер она забеременела.

А теперь дикий цвет волос, конечно, смылся и волосы отросли, мальчика надо назвать Игорем, Вадик будет заходить, они как-нибудь с мамой справятся. У неё там ещё остались деньги из декретных, мама не знает, на них как раз получатся новые джинсы. Будет скоро весна, она будет гулять с коляской в новых брюках, и про компьютер всё-таки можно напомнить. Может быть, Люсе понравится новая жизнь, которая как раз и есть настоящая, а не придуманная?

Люсе никто никогда не говорил "люблю", ей не посвящали стихов, не играли на рояле романтических пьес, её никто не носил на руках. Люся не напивалась допьяна, не курила, никогда не видела всех серий "Семнадцати мгновений весны", она бывала принцессой только в детстве перед зеркалом, она не умела петь, она двадцать лет просыпалась на одном диване и видела в окне край соседского балкона и цветок алоэ на подоконнике. Люся восемь лет

стр. 58


--------------------------------------------------------------------------------

сидела на одном и том же стуле в библиотеке и в десять минут шестого шла выключать свет во всех залах. Люся не знала, что большинство бабушек обожают своих внучек, она не видела ни одного своего деда, она не помнила отца... Люся умела готовить пирожное "картошку", она всегда хотела собаку, но соглашалась с мамой, что будет лениться с ней гулять, Люсе нравилась мамина Наташка, не нравились микстура от кашля и писк резиновых игрушек. Люся жила на свете тридцать лет, у неё на левом локте был шрам от давнего падения. Всё это теперь стало глупо и не важно. Детский врач сказал, что ребёночек хороший, анализы все правильные и можно домой, если маме разрешит акушер. Теперь Люся ждала обхода "взрослого" врача, и ей казалось, что она уже очень хочет домой и не согласна задерживаться ни на один день.

Теперь в доме появится мальчик. У них в семье лет сто рождались одни девочки. Вот и тогда, очень давно, были две дочки: Люба - старшая, тихая, серая мышка, бояка и скромница. Младшая, Соня, побойчее, поярче, студенткой познакомилась в трамвае с молодым инженером Витей и вышла за него замуж. Родители умерли рано, у сестёр была комната в коммуналке - двенадцать метров. Инженер был из района, стали жить втроём, Любу отгородили буфетом. По ночам она накрывала голову подушкой, чтобы не слышать тишину за его дубовыми боками. Витя человек был лёгкий, острослов и балагур, называл старшую сестру на "вы" и "Любушка", дарил к праздникам подарки. Люба жизнью такой тяготилась, у неё случались истерики, один раз прямо на работе, а работала она в библиотеке, было очень стыдно. Начала ругать практикантку, что не так заполнила формуляры, а потом стала кричать, кричать и ничего не помнила. В другой раз её соседка у себя отпаивала водкой.

Потом родилась Томочка, и старшая сестра превратилась в тётку и очень к племяннице привязалась. Кроватку поставили к стене, между буфетом и Любииым диванчиком, Соня вышла на работу, уставала и ночью на девочкин плач не просыпалась, тогда вставала Люба. Топталась с малышкой на руках в своём закутке, грела молочко в бутылочке и кормила у себя в кровати. Началась война, Соня на своём заводе вступила в партию, Виктор ушёл на фронт, тётя Люба собрала нехитрые пожитки в два полотняных узла и уехала на заводской машине на вокзал, на коленках у неё сидела четырёхлетняя Тома в сером зимнем пальтишке и трёх бабушкиных платках. В эвакуации они жили в Ташкенте, тепло и даже довольно сытно. Тётя Люба работала учителем в школе, потихоньку потрошила семейные узлы. Жили они у пожилой бездетной женщины, тоже русской, она к квартирантам относилась как к родне, баловала Тамару, нянчила в тёткино отсутствие. Несмотря на заботу и неплохое питание, Тома часто болела - то завезённой ещё из дома малярией, то тяжёлой дизентерией. В липком лихорадочном бреду ей являлась весёлая крепдешиновая мама, мама прижимала её тёплыми руками и баюкала тёти Любиным голосом.

Вернулись они в самом конце войны, никак не подыскивалась учительница на Любино место. К тому времени Тамара маму не помнила, тётку называла "мама Люба", по-взрослому рассуждала и была научена читать и писать. Она пошла в школу со старой квартиры, мать видела редко, про отца никто не говорил, в Тамарином классе было только три папы. После уроков она заходила к тёте Любе на работу, опять в библиотеку, перекусывала бутербродом и учила уроки. У тёти Любы зимой открылся старый ревматизм, она стала часто болеть, дома пахло лекарствами, и Тамара перешла спать в комнату к маме. Ночью на кухне издалека слышались голоса: "Там тепло, курага, в кураге много калия, врач говорит, тебе полезно... Машенька, правда, зовёт, там и в школе может быть место...".

Потом родилась история про замуж за старинного друга. Тётя Люба собрала вещи в два полотняных узла и уехала. Теперь Тамара из школы приходила домой и грела на плите картошку. Мама однажды сказала: "Гордая, ни строчки не напишет...". И всё. Тамара выросла из детства, закончила школу, поступила в институт, работа в библиотеке ей казалась самой подходящей. Мама уже болела, была в больнице, Тома сама вытащила из ящика толстый, весь в марках, конверт: "Уважаемая Софья Николаевна, пишет вам бывшая сослуживица и соседка вашей сестры. Уже 5 лет прошло, как нет Любочки, а письма эти мы нашли только что, видно, она Вам писала, да не отправила. Мы их нашли в

стр. 59


--------------------------------------------------------------------------------

школе, там был такой архив небольшой, в общем, долго рассказывать. Пересылаю Вам то, что сохранилось. Желаю всего наилучшего Вам и Вашему семейству, а Тамару я помню, она уже большая. Извините, если что не так, я знаю, что отношений вы не поддерживали. С уважением, Адрианова Мария Фёдоровна".

Тёткиных писем было всего три, на тоненькой плохой бумаге, блёклыми каллиграфическими буквами была написана горькая история пожилой больной женщины, тоскующей, обиженной и одинокой. "...Здоровье моё совсем теперь стало никудышное, особенно трудно во время сочинений, надо ходить по классу, а ноги прямо идти не желают, Машенька, спасибо, достала траву какую-то, примачивать от отёков... Как вы там, Соняша, как Томочка? Мне б найти сил да отослать тебе свои писания. Тяжело здесь мне будет умирать без вас... Всё думаю, если б Виктор вернулся, где бы мы все были? Как у Томы с математикой, у кого спрашиваю, сама не знаю... Ты прости меня, Сопя, и я простила...". У Тамары сил не было читать.

Маме она ничего не сказала, а мама потом сама начала, это ещё было в самом начале её болезненного пути, но она тогда после операции получала первый раз тяжёлое "химическое" лечение, у неё пятый день не опускалась температура. Врачиха всё качала головой, мама решила, что не выберется. "Тётя Люба умерла". Тамара молчала. "В Ташкенте. Давно. Лет пять уже". Тамара молчала. "Мы поссорились с ней. А отец твой жив. Он с фронта не ко мне поехал. Женщина его одна выходила в госпитале, он у неё остался... Ребёнок у них должен был родиться... Не знаю, кто. Может, сестра у тебя, может, брат... Он деньги мне посылал, я не брала. Не могла простить никак, развод не давала, потом по суду развели... Не могла я, понимаешь? Никого у меня не осталось - ни мужа, ни родителей, ты меня матерью не считала, "мама Люба" да "мама Люба"... Пропадала у неё в библиотеке, а она и рада, своих не завела... Господи! Чего говорю!" Тамара молчала. "Сердце у неё было, ты знаешь, а там тепло, подруга её всё звала, они переписывались. И врачи там не хуже наших! Она сама потом не писала, из школы мне сообщили, что умерла, я и поехать не могла, тебя куда девать?"

Мать не оправдывалась, а, наоборот, говорила с гневом, с обидой, распалилась, сёла на кровати. На соседних койках жадно слушали две тётки, делая вид, что их это не касается. Мама, казалось, не замечала никого. "А у меня и адрес его есть, если со мной чего, ты найди в столе у меня, внизу. Он тебе не чужой, помогал бы, это я не хотела. Там всё написано. ...Доча, поди врача, тошнит, прямо нет сил!" Потом маму рвало, долго, мучительно, Тамара забегалась. Ночью она лежала дома без сна, ей было страшно, жизнь становилась чужой, мать говорила незнакомым голосом, Тамара не хотела такой взрослой жизни! Зачем-то отец. У неё нет отца, она его не помнила совсем. Один только раз она вечером бросилась во дворе на шею незнакомому человеку, ей было 6 лет, они с тётей Любой возвращались из школы. Тома вдруг закричала "Папа! Папа!" и бросилась. Откуда там, в Ташкенте, мог взяться её отец? Но она потом с жаром доказывала, что у папы был раньше "в точности плащ и голова такая". Мужчина тот её подхватил на руки, не оттолкнул. Время было такое... Тётя Люба извинилась, они пошли домой. Вот и папа. Кто был в Тамарином сердце жив, тот умер, а кого никогда не существовало, вдруг оказался живым.

Через три дня уколы прекратили, мама совсем поправилась, вернулась домой и даже ещё выходила на работу почти на год. Они больше к тому разговору не возвращались. Тамара писем не показывала, отцу не написала, даже на похороны не звала. Долго не рассказывала Наде, знала, что та начнёт её уговаривать найти. Адрес с маминой бумажки она помнила наизусть, потом забыла отчество, ну просто вылетело из головы! А сейчас всплыло. И телефон был простой, московский, похожий на Наташин. Когда Люсенька родила, Тамара Викторовна позвонила бабе Зое, сбегала сказать Наде, у Наташки было занято. Тогда она взяла и быстро набрала тот номер, ведь не может быть, чтобы за столько лет не поменяли... Взяла девушка. "Мне Виктора Степановича! Кто спрашивает? Это межгород, давняя знакомая...". Это было невероятно, но велели подождать, "он долго подходит". Тамара Викторовна

стр. 60


--------------------------------------------------------------------------------

вцепилась в телефон. Что она скажет? Папа? Я твоя дочка? Дочка Сони? У тебя родился внук? А это что же за девушка подошла, наверное, тоже внучка? Он долго подходит, сколько ему лет? Восемьдесят пять? Она подождала ещё минуту и положила трубку.

А потом дозвонилась Наташке и плакала, плакала полчаса, наплевать на междугородние деньги! И рассказывала: "Уже мамы больше тридцати лет нет, а он всё ползёт к своему телефону, скрюченный старикашка, и это мой отец, кому он нужен!" И опять плакала, плакала... Наташка понимала. Её папаша с фронта пришёл контуженный, напивался пьяным, крушил мебель, лупил домочадцев, валился на пол в страшных припадках. Наташина мать прятала девочек по соседям, скручивала его сырыми простынями. "Зачем ты вернулся, почему ты не погиб там? Господи! Зачем ты вернулся?" Потом его разбил паралич, и пять лет он лежал в кровати, злобно оскалившись, и мычал. Тётя Катя за ним все пять лет подтирала и плакала, и сестёр приучила, что отец, хоть лежачий и злой, но отец....

"Тома, ты не оттого рыдаешь! У тебя отца не было никогда, а номер этот выброси из головы, у нас с тех времён все станции поменяли, и номера стали другие! Это просто совпадение, слышишь! У тебя внук родился, Томка! Я тебя поздравляю! Хочешь, приеду, помогу? Сейчас как раз могу дня три выкроить. Тома! Ну что ты плачешь! Меня ведь тоже как будто нет! Если убрать телевизор, собак, детей, телефон и Мишку, я исчезну! Я разговаривала вчера с утюгом, я схожу с ума! Мои мама, и сестра, и отец ничего мне уже не скажут, они не дойдут пи до какого телефона! Тома! Дай я приеду к тебе! Мне всегда нравилась твоя Людка, мне всегда нравилась твоя тишина! Тома, пусть я приеду, и мы ни о чём не будем говорить, пусть наши скелеты останутся в шкафах! Алё! Ты слышишь?"

"Дорогая Люсенька! Всё у нас готово. Вчера Вадик позвонил, он пришлёт машину завтра к часу дня. Я объяснила, куда. Сам приехать не сможет. Кроватку привёз вчера мужик какой-то от Оленьки. Я ещё помыла, матрасик твой подошёл, он у меня в чехле уже, слава Богу, машинка шьёт!

Купила кой-чего нам из еды, чтобы потом не бегать, не тратить время. Жди завтра, собирайся, не торопись, ещё раз всё про малыша расспроси. Я-то уж забыла всё. Целую крепко. Наталья приедет послезавтра, дня на три, я взяла раскладушку у Нади. Уберёмся! Мама".

Тамара Викторовна подошла закрыть форточку, замёрзла. За окном падал крупный снег, деревья все стояли белые. По тёмному стволу в палисаднике носились спиралью друг за другом две рыже-серые белки... Она остановилась как вкопанная. Это было уже когда-то или нет? Снег, и две белки так же бегали по стволу. Называется дежавю. С Виталиком? По-моему, это было с ним, в парке. Тамара ещё удивилась, что белки не рыжие, а серые, раньше никогда не видела. Нет, не с Виталиком! С папой! Это было сто лет назад! С папой! Они ездили зимой за город! "Папа, а почему беичка сеинькая, она же лыженькая?" Остановись, мгновенье! И очнулась. Какие белки? Снег продолжал падать, бегали вокруг старой знакомой липы две кошки, у них уже, наверное, наступила весна. Тамара Викторовна закрыла форточку и пошла собирать Люсеньке вещи на выписку: синий конверт для малыша, шапочка, памперс, голубая капроновая лента. Люсе новые трусики, маечка, колготки шерстяные - это в другой пакет...

"Мама! Нас уже точно выписывают! Завтра. Ты узнай точно во сколько в приёмном. Мы очень хотим домой! Доктор сказал, у мальчика всё в порядке! Я его называю уже Игорем. Тебе как? У меня всё хорошо, уже собралась! Поставим как-нибудь всё сами. Вадик сказал - придёт домой, я тебе не говорила, он заезжал сюда. Маленький похож на отца. Вчера открывал глазки! Я имею в виду на моего, на папу. Достань, пожалуйста, какую-нибудь фотографию посмотреть. Встречай нас завтра, поедем на такси. Пусть будет так. Твоя Люсенька ".

Пусть будет так.

стр. 61