Историографическое изучение опыта развития марксистского, а также буржуазного источниковедения, успешно осуществляемое в настоящее время в работах ряда советских историков, имеет важное значение для становления советского источниковедения в целом. Подлинно научное решение и успешное развитие теоретических и методических вопросов источниковедения может быть достигнуто лишь с позиций марксизма-ленинизма. Это важно отметить, поскольку вопросы методики анализа источников теснейшим образом слиты с проблемами методологическими. Представители буржуазной идеалистической методологии истории именно в специфике - методики работы с источниками пытаются найти доводы в пользу субъективизма, исторического релятивизма.

В данной статье предпринимается попытка показать, как во французской буржуазной историографии решаются вопросы теории, и проследить используемые ею методологические основы, определяющие подход к таким кардинальным вопросам, как понятие исторического источника, принципы классификации, приемы и методы критики и интерпретации источников и т. д. В то же время богатая источниковедческая практика французской исторической науки (применение теории источниковедения к отдельным видам и комплексам источников, привлекаемых для освещения определенных конкретно-исторических проблем; исследование конкретных источников; их публикация и др.) должна стать предметом специальных исследований и нами здесь рассматриваться не будет.

В специальной французской источниковедческой литературе для выражения понятия "исторический источник" чаще всего употребляется слово "документ", хотя одновременно существует и термин, обозначающий собственно "источник" (например, sources narratives - нарративные источники). Применение термина "документ" в смысле исторического источника нашло широкое место у Ш. -В. Ланглуа и Ш. Сеньобоса в их известном "Введении в изучение истории". Для авторов этой книги документ - "единственный источник исторического знания"¹ . Теоретики французского буржуазного источниковедения имели в виду, собственно, письменные источники, в более узком смысле - описательные и повествовательные памятники, с которыми, как им представлялось, "чаще всего приходится историку иметь дело"² .

В современном французском источниковедении понятие "документ" в значении исторического источника получило несколько иное истолкование. Шарль Самаран, формулируя основные принципы теории исторического знания, утверждает на страницах сборника "История и

¹ Ланглуа и Сеньобос. Введение в изучение истории. СПБ. 1899, стр. 174.

² Там же, стр. 50.

ее методы", что "нет истории без документов, если взять слово "документ" в самом широком смысле: документы письменные, вещественные, переданные посредством звука, изображения или другим способом"³ . Изменение смысла слова "документ" за счет включения ряда новых видов источников отражает здесь существенные сдвиги в развитии самой исторической науки. Оно связано не только с необычайным увеличением разнообразия видов исторических источников, оказавшихся в распоряжении современного исследователя. Главное состоит в том особом понимании задач исторической науки, которое в новых исторических условиях, под воздействием идей исторического материализма, постепенно проникает в буржуазное источниковедение. Характерна, например, та борьба против обветшавших догм старой позитивистской теории исторического знания, которую возглавили во французской историографии Люсьен Февр и Марк Блок. Слабость теоретического мышления, узость проблематики, сведение задач исследования исторического процесса к описательному фактографированию, ограничение кругозора историка лишь теми эпохами в истории человечества, которые оставили о себе письменные свидетельства, - вот что видели Л. Февр и М. Блок за "знаменитой формулировкой" Ланглуа и Сеньобоса: "история создается по документам". В глазах Февра последователи Сеньобоса стали воплощением традиций, тормозящих развитие исторической науки. Снова и снова Февр обращается к критике формулировки "история создается по документам", отмечая, что, хотя она и доныне не исчерпала своих достоинств (в том смысле, что в ней заключена законная гордость честного труженика и эрудита и его право бороться против лживых и легковесных работ⁴ ), буквальное ее понимание приводит к отбрасыванию дописьменной, "самой длинной главы в истории человечества", к неправомерному сужению круга источников, могущих служить историку. Возражая Сеньобосу, утверждавшему, что ранний период истории России не может быть изучен "за отсутствием" документов и событий, Февр возмущенно писал: "Величественно сидя на огромном ворохе грамот из бычьей кожи, которые вы называете своими документами, вы провозглашаете: история десяти веков непознаваема. Извините! Она более всего познаваема. Все, что выработано учеными, занятыми не только транскрибированием текстов, но и восстановлением прошлого при помощи конвергентных дисциплин, взаимно приложимых друг к другу, историк обязан использовать и написать эту историю, а не лепетать испуганно, что ничего нельзя поделать"⁵ .

Л. Февр давал весьма широкое определение понятию исторического источника, считая, что историк должен использовать "все, что было у человека, зависело от человека, изобретено или обработано им, а также отмечает присутствие, вкусы и формы бытия человека"⁶ . Он расширительно понимал круг вспомогательных дисциплин, дающих возможность извлечь из источника необходимые сведения. Задача историка - заставить говорить немые вещи, рассказать о человеке, обществе, воссоздать при помощи специальных дисциплин сведения, заменяющие письменные документы. Историк должен уметь "использовать все: слова, знаки, пейзаж и черепицу, формы полеводства и сорняки, экспертизу камня геологом и анализ металла сабли химиком"⁷ . Но расширение круга исторических источников, по мысли Февра, диктуется не только необходимостью изучения дописьменных эпох в истории че-

³ "L'Histoire et ses methodes". Volume publie sous la direction de Ch. Samaran. Paris. 1961, p. XII (рецензию на этот сборник см.: "Вопросы истории", 1964, N 7, стр. 179 - 183).

⁴ L. Febvre. Combats pour l'histoire. Paris. 1953, pp. 4 - 5.

⁵ Ibid., p. 71.

⁶ Ibid., p. 428.

⁷ Ibid.

ловечества. Не менее важным является введение в научный оборот источников, связанных с изучением новых аспектов исторического прошлого, прежде всего экономической истории, которую нельзя изучать "только по документам, написанным на пергаменте или бумаге, не зная техники". Исследователь должен овладевать приемами анализа данных статистики, демографии, психологии и т. д.

Столь же широко толковал понятие исторического источника другой французский историк, сподвижник Л. Февра по "Анналам", Марк Блок. "Все, что человек написал, создал, все, чего он касался, может и должно сообщить о нем"⁸ , - писал он.

Выдвижение на первый план значительных проблем, в первую очередь социально-экономической истории, и в связи с этим постановка по-новому вопроса о круге исторических источников, о системе вспомогательных исторических дисциплин, отвечающих новым задачам исторической науки, является бесспорной заслугой Л. Февра. Своеобразие мировоззрения Февра, испытавшего на себе определенное влияние марксизма-ленинизма, и в то же время идеалистическая основа понимания им вопросов методологии истории, приводившая к релятивизму, сказалась на тех позициях, с которых этот ученый вел свою борьбу против обветшавших догм теории исторического знания⁹ . Однако и эта борьба против узкого профессионализма, боязни теоретических обобщений, против кабинетной подготовки молодого историка для работы "при закрытых дверях и завешанных гардинах" сыграла большую роль. Недаром видный французский историк Ш. -Э. Перрен отмечает "множество и разнообразие документов, которые использует история в ее современной форме", и резкий контраст в этом смысле с идеями "Введения в изучение истории" Ланглуа и Сеньобоса ¹⁰ . Вот почему стал возможен выход в свет таких, например, книг, как уже упоминавшийся сборник "История и ее методы", содержащий разделы о методике исторической работы с фото-, фоно-, кино- и теледокументами, об использовании данных археологии, лингвистики, ономастики, психологии, исторической географии, статистики, демографии и т. д.¹¹ .

Круг исторических источников в понимании современных французских историков, как мы видим, существенно расширился и дополнился. В то же время специальная источниковедческая буржуазная литература не стремится к пересмотру методологических основ самого определения исторического источника, данного в свое время Ланглуа и Сеньобосом: документы (источники) для нее по-прежнему суть "следы, оставленные мыслями и действиями некогда живших людей"¹² . Это определение обладает некоторыми достоинствами. Нельзя не отметить, например, его широту, позволяющую без особой натяжки подключить к работе те новые виды источников, которые не имели в виду сами его авторы. Краткость и кажущуюся ясность этого определения отмечал еще А. С. Лашто-Данилевский, сравнивая его с гораздо более тяжеловесной формулой немецкого историка Э. Бернгейма¹³ , хотя он же заметил и присущие ему неточности (мысли не могут стать достоянием ис-

⁸ M. Bloch. Apologie pour l'histoire ou metier d'historien. "Cahiers des Annales", 1949, p. 27.

⁹ О сложности и противоречивости взглядов Л. Февра см.: И. С. Кон. Философский идеализм и кризис буржуазной исторической мысли. М. 1959; его же. Некоторые вопросы философии истории в современной французской буржуазной историографии. "Вестник истории мировой культуры", 1959, N1, стр. 20 - 22.

¹⁰ "Journal des savantes", 1962, juil. - sept., p. 147.

¹¹ См. об этом: О. М. Медушевская. Вопросы источниковедения в издании "Histoire et ses methodes". "Вопросы архивоведения", 1963, N2.

¹² Ланглуа и Сеньобос. Указ. соч., стр. 13.

¹³ А. С. Лаппо-Данилевский. Методология истории. Вып. II. СПБ. 1913, стр. 370 - 371; ср. E. Bernheim. Lehrbuch der historischen Methode. Leipzig. 1908, S. 252.

торика, если они не перейдут в действие, и др.). Живучесть определения Ланглуа и Сеньобоса объясняется, между прочим, тем, что его идеалистическая основа завуалирована. Это характерно вообще для всего позитивистского по своему духу произведения данных классиков французского буржуазного источниковедения.

Определение исторического источника как "следа" давало широкий простор различным толкованиям, ибо само понятие "след" не разъяснялось и не конкретизировалось. Это определение достаточно прочно вошло в 'Источниковедческую литературу. Поль Арсен, например, писал, что об исторических фактах историк узнает из документов, и определял последние как следы, которые "остаются после исторического факта"¹⁴ . Понимание исторического факта Арсен тесно связывал, в свою очередь, с понятием "документ", считая "историческим" любой факт прошлого, оставивший после себя след.

Понятие "след" использовал и М. Блок, говоривший об истории как о познании посредством изучения "следов". Блок проводил аналогию между восстановлением исторического прошлого по его "следам" и методами других наук (например, физики), видя различие в том, что историк не может повторить эксперимент, воссоздав "следы" явления и факта¹⁵ . В целом смысл понятия "след" остался этими авторами не объясненным. В современных работах по теории источниковедения мы также не находим попыток его уточнения. Так, Р. Маришаль, называя вышеупомянутое определение "растяжимым", не расшифровывает точно смысл понятия "след" и не делает попыток дать новое определение исторического источника¹⁶ .

Прослеживая эволюцию определения исторического источника во французской историографии, нельзя не обратить внимания на субъективистское его истолкование в книге А. Марру "Об историческом знании", излагающей субъективно-идеалистическую теорию исторического знания¹⁷ . Сущность взглядов Марру четко определена французскими марксистами как современный агностицизм¹⁸ . В полном соответствии со своей методологической концепцией Марру пытается отрицать объективный характер законов исторического развития и стремится соответственно поставить под сомнение объективный характер самого исторического источника, давая ему субъективистское определение. "Всякое наследие прошлого, - пишет Марру, - которое можно интерпретировать и которое дает какие-то сведения о существовании, деятельности, чувствах и мыслях людей прошлого, является нашей документацией. Это понятие зависит от двух изменяющихся и независимых величин. Столько же, сколько от прошлого, представленного материалами всех видов, дошедших до нас, оно зависит от самого историка, его инициативы, умения использовать инструменты работы, его знания и прежде всего от того, каков он сам, его интеллект, восприимчивость и культура"¹⁹ . Это определение, уравнивая в правах объективность исторической истины с различными путями постижения ее, фактически отрицает объективный характер содержания исторического источника, той информации, которую он может дать, и ставит его содержание в полную зависимость от субъективных факторов.

¹⁴ P. Harsin. Comment on ecrit l'histoire. Paris. 1933, p. 13.

¹⁵ M. Bloch. Op. cit., pp. 21 - 23. Весьма показательно, что определение источника как "следа" используется как одно из средств для доказательства "невозможности" постижения объективной истины средствами исторической науки (P. Ricoeur. Histoire et verite. Paris. 1955, pp. 28 - 29).

¹⁶ "Histoire et ses methodes", p. 1247.

¹⁷ H. I. Marrou. De la connaissance historique. 3-me ed., Paris. 1959.

¹⁸ См. критику первых изданий его книги: "Carriers du communisme", 1955, N7 - 8, p. 893"; "Nouvelle critique", 1955, mai, pp. 56 - 72; "La Pensee, nouv. ser., 1962, janv. - fevr., N 101, p. 36.

¹⁹ H. I. Marrou. Op. cit., p. 79.

Подобное определение ведет, по существу, к отрицанию самой возможности объективного знания; оно развязывает руки любому фальсификатору истории. Мысль о том, что история, а в известной степени и источник "создаются историком", ведет к тому произвольному обращению с историческим материалом, к тому выхватыванию отдельных фактов, против которого предостерегал В. И. Ленин, подчеркивавший, что в таком случае "неизбежно возникнет подозрение, и вполне законное подозрение, в том, что факты выбраны или подобраны произвольно, что вместо объективной связи и взаимозависимости исторических явлений в их целом преподносится "субъективная" стряпня для оправдания, может быть, грязного дела"²⁰ .

Исторический источник в марксистско-ленинском понимании есть историческое явление, продукт конкретно-исторических условий. Источник отражает определенные стороны исторической действительности, являясь результатом деятельности людей, создавших его. В силу этого объективное содержание источника не может быть поставлено в зависимость от историка, изучающего источник в меру своих субъективных качеств. Иное дело, что для правильного исследования источника и его понимания историк должен обладать суммой определенных профессиональных знаний. Это отнюдь не мешает тому, что в основе самого исследования лежит признание источника как фактора, порожденного конкретными условиями развития исторического процесса. Исторические источники в качестве материальных результатов человеческой деятельности сами по себе существуют объективно, независимо от сознания, представлений и намерений изучающего их историка.

История - "не что иное, как деятельность преследующего свои цели человека"²¹ . Исходя из объективных предпосылок, проявляющихся в процессе производства, люди осуществляют свою практическую деятельность, находящую воплощение в материальных результатах, продуктах этой человеческой деятельности. Одним из таких продуктов и является исторический источник. Когда историк обращается к изучению прошлого, источником могут и должны служить ему результаты всей деятельности людей в области экономики, политической жизни, культуры, науки, права, искусства и т. д. Историческим источником служит вообще всякий материальный результат человеческой деятельности. Историк-материалист видит за действиями отдельных лиц выраженные в них классовые интересы, а за этими последними (в конечном итоге) - обусловившие их экономические процессы. Поэтому советскому источниковедению глубоко чуждо идеалистическое определение источника лишь как результата психической деятельности человека²² .

Определенное значение имеет изучение вопроса о том, всякий ли результат деятельности человека может явиться историческим источником. Не следует ли снять из этого определения слово "всякий"? Ведь наряду с фактами, обусловливающими главные линии развития исторического процесса, имеются и второстепенные факты и "фактики", не поднимающиеся выше уровня исторического анекдота. Должен ли историк принимать в расчет "всякий" факт? Задача в том и состоит, чтобы, не упуская из виду никаких фактов, найти основные линии развития об-

²⁰ В. И. Ленин. ПСС. Т. 30, стр. 351.

²¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 2, стр. 102.

²² Об историческом источнике как реальном явлении см. Л. В. Черепнин. А. С. Лаппо-Данилевский - буржуазный историк и источниковед. "Вопросы истории", 1949, N8; его ж е. Русские феодальные архивы XIV - XV веков. М. -Л. 1948, стр. 5; см. также: Г. М. Иванов. Своеобразие процесса отражения действительности в исторической науке. "Вопросы истории", 1962, N12, стр. 26 - 28. Из такого же понимания источника исходят В. П. Данилов и С. И. Якубовская в статье "Источниковедение и изучение истории советского общества". "Вопросы истории", 1961, N5, стр. 5 - 6.

щества, опереться при помощи источников на важнейшие и наиболее типичные исторические факты. Но, чтобы послужить краеугольным камнем исследования или же быть отброшенным в качестве малозначащего, факт должен пройти через призму сознания историка, стать ему известным и быть оцененным. Поэтому исследователь хочет располагать всей совокупностью фактов, "без единого исключения", знать все относящиеся к делу источники. Ведь нет способа заранее определить, какой источник даст факты "с историческим значением", а какой их не даст. Часто незаменимые сведения содержит источник, который поначалу считали малоценным; наоборот, иногда самый многообещающий источник не выдерживает критической проверки.

Научное определение исторического источника обусловливает пути решения и другой важной проблемы теоретического источниковедения - классификации источников. Деление источников на две большие группы - исторических остатков и исторической традиции (преданий), - положенное в основу классификации в немецком буржуазном источниковедении, не нашло столь ясного выражения во французской историографии. Так, Ланглуа и Сеньобос в своем курсе, по существу, обошли этот вопрос и не оставили достаточно четких высказываний относительно целесообразности деления источников на остатки и предания, в их время уже обоснованного немецкими историками И. Дройзеном и Э. Бернгеймом. Здесь могло сыграть определенную роль и то обстоятельство, что первые как историки-профессионалы почувствовали невозможность достаточно последовательного осуществления такого деления на практике. Ведь не случайно ни один источниковед, придерживавшийся этой классификации (а таковых за сто лет ее существования было немало), не смог обойтись без самых категорических оговорок относительно ее условности, ограниченности и т. д. Недаром одни и те же виды источников попадали то в число остатков, то в число преданий²³ .

Проблема классификации источников и ее теоретическое обоснование привлекают внимание и современных французских источниковедов. Характерны в этом отношении мысли Р. Маришаля относительно деления источников на так называемые "намеренные" и "ненамеренные" свидетельства²⁴ . Деление это не совпадает, строго говоря, с делением на остатки и предания, потому что в их основу положены различные принципы. В первом случае принципом деления являются намерения людей, создавших тот или иной памятник с практической целью или же для осведомления последующих поколений. Такого деления придерживался И. Дройзен; отсюда - наличие в его схеме трех групп источников: ненамеренные, или остатки; намеренные, или источники; смешанные, или памятники²⁵ . Иной принцип у Э. Бернгейма, который в основу деления клал степень близости источника к фактам; отсюда - наличие в его схеме трех иных групп источников: результаты непосредственного наблюдения; остатки; предания²⁶ . Однако у ряда авторов первоначальное различие в принципе классификации стирается. Это заметно, например, у Н. И. Кареева, группировавшего источники в зависимости от того, дошло ли до историка что-либо непосредственно от факта (остаток) или же благодаря воспоминаниям (предание), и в то же время считавшего, что "главное различие" этих двух групп состоит в "намерениях авторов памятника"²⁷ .

²³ Так, И. Дройзен включал исторические сочинения "как продукты своей эпохи" в число исторических остатков (см. J. G. Droysen. Historik. Vorlesungen iber Enzyklopadie und Methodologie der Geschichte. Munchen. 1958, S. 333).

²⁴ R. Marichal. Critique des textes ("Histoire et ses methodes", pp. 1351 - 1353).

²⁵ J. G. Droysen. Op. cit., SS. 332 - 335.

²⁶ Э. Бернгейм. Введение в историческую науку. СПБ. 1908, стр. 34 - 48.

²⁷ Н. Кареев. Историка. (Теория исторического знания), Птгр. 1916, стр. - 52 - 54.

М. Блок делил источники на "намеренные" (от Геродота до современных автору газетных сообщений) и "ненамеренные" (от "кьеккен-меддингов", изучаемых археологами, до "Книги мертвых" древнего Египта и иммунитетных грамот монастырей), чтобы подчеркнуть свою мысль о необходимости перехода от нарративных источников, составлявших опору историков-позитивистов, к изучению новых комплексов исторических документов. Наиболее ценными он считал "источники группы "ненамеренных остатков", при помощи которых реконструируется эпоха дописьменной истории, а также исследуется почти вся (по его мнению) экономическая я социальная история²⁸ . Мысль Блока о расширении круга источников сама по себе важна. Но нельзя не видеть, что использованная им терминология весьма уязвима. Какие свидетельства можно, строго говоря, считать ненамеренными и какие намеренными? Разве этот признак определяет в конечном счете достоверность и значение исторических источников? Эту слабую сторону рассуждения Блока хорошо подметил Р. Маришаль. Он отмечает, что даже среди вещественных источников лишь немногие могут быть отнесены к "ненамеренным" свидетельствам. Вся же остальная масса вещественных источников, включая произведения искусства, дает вполне определенное толкование событий, связанное с представлениями людей данной эпохи. Поэтому такие источники являются "намеренными" свидетельствами. Что касается письменных источников, то уже самый факт записи, облечения в письменную форму говорит о сознательном намерении запечатлеть те или иные факты, и в данном случае будет второстепенным, на кого именно рассчитана эта запись, - на современника или потомка²⁹ . Интересна мысль Маришаля о том, что, собственно говоря, не существует и источников, которые можно отнести только к "намеренным" свидетельствам. Ведь каждый источник, созданный ради передачи потомкам определенной группы фактов, одновременно сообщает "невольно" еще ряд категорий других фактов, независимо от намерений автора. Здесь Маришаль близко подходит к критике самой сути деления источников на остатки и предания. Действительно, деление источников на "остатки" (факта) и "предания" (о факте) могло сложиться лишь при взгляде на источник как на носитель информации об одном только факте либо группе однородных фактов, по степени близости наблюдателя к которым и проводится деление. Отсюда - столь же узкое представление о достоверности, когда утверждается, что для "преданий" вопрос сводится к тому, насколько они достоверны, а для "остатков" - насколько они подлинны³⁰ , как будто решением вопроса в таком плане можно исчерпать проблему достоверности, одну из коренных в источниковедении.

Важнейшую часть теории источниковедения составляет разработка приемов анализа исторических источников, методики их критики. Современное французское источниковедение уделяет этим проблемам большое внимание. Недаром самая обширная глава книги "История и ее методы" посвящена вопросам критики письменных источников. К этим вопросам постоянно обращаются и авторы других глав того же сборника, стремясь применить приемы критики источников к специальным их видам и расширить в этом плане рамки традиционного цикла вспомогательных исторических дисциплин. Таковы главы Г. Тесье о дипломатике, А. Дэна о палеографии, Ж. Садуля о фото- и кинодокументах, Ж. Тевено о фонодокументах и др. Однако некоторые авторы, особенно Р. Маришаль, во многом следуют все же традиционным приемам подхода к источнику, разработанным еще Ланглуа и

²⁸ M. Bloch. Op. cit, p. 28.

²⁹ R. Marichal. Op. cit., p. 1351,

³⁰ См. Н. Кареев. Указ, - соч., стр. 54.

Сеньобосом. Это заметно таких сферах, как внешняя критика источника (восстановление текста и анализ происхождения, даты, места создания, определение автора) и внутренняя (интерпретация отдельных фактов). Сохраняется порой и традиционная терминология (хотя уже давно отмечалось, например, несоответствие термина "внешняя критика" содержанию проводимых операций)³¹ . Указанная схема приемов и методов источниковедческого анализа оказалась достаточно прочной и устойчивой потому, что многие ее положения явились результатом обобщения практического опыта, превращенного в норму, в руководство для начинающих исследователей. Именно на практический опыт опиралась и потому прошла проверку временем последовательность аналитических операций, начинаемых, как известно, с установления времени и авторства источника. "Беря в руки документ, - писали Ланглуа и Сеньобос, - прежде всего следует задаться вопросом, откуда он происходит, кто его автор, к какому времени он относится"³² . А. И. Тюменев справедливо заметил, что в их книге "многое идет от практики историка-профессионала, и, в частности, необходимость введения фактов и источников в условия определенного места и времени"³³ .

В целом последующая модификация отдельных положений традиционной схемы источниковедческой критики не привела к изменению ее сущности, хотя были сделаны некоторые дополнения. Так, несколько расширил исследование вопроса об авторстве П. Арсен, включив сюда такой момент, как степень компетентности автора (понимал ли и мог ли он судить достаточно компетентно о том, что он описывает?)³⁴ . В то же время современные французские источниковеды отмечают узость круга источников, к которым приложима прежняя схема анализа, и практическую неосуществимость выяснения ряда вопросов происхождения и авторства, в особенности относительно специальных видов источников. Но вносимые ими коррективы не колеблют самих основ традиционной схемы.

Марксистское источниковедение, широко используя богатый практический опыт источниковедческого анализа, накопленный в течение веков, строит, однако, свою теорию на иных методологических принципах. В буржуазной схеме критики источника отсутствует то главное, что делает его анализ подлинно научным, а именно - принцип историзма в понимании явлений развития общества, умение увидеть в источнике продукт социально-экономического развития общества на определенном этапе. Истолкование источника осуществляется в советском источниковедении на базе глубокого, марксистско-ленинского анализа исторических условий, расстановки тех классовых сил, которые вызвали к жизни данный источник. Идеалистическое определение источника как факта лишь психической деятельности человека не может служить прочным фундаментом источниковедческой критики. Для буржуазного источниковедения характерен отрыв вопросов анализа источников от вопросов синтеза, сосредоточение внимания на вопросах одного анализа, иначе говоря, на разложении источника на составные части, отдельные свидетельства о фактах, каждое из которых вне связи с целым подвергается различным критическим операциям, проверке и т. п. Источник превращается в "длинный ряд авторских понятий и свидетельств о фактах". Показательно сохраняющее свою силу для буржуазной науки утверждение, что "на практике весьма редко встре-

³¹ Так, П. Арсен писал, что термин "внешняя критика" не кажется ему пригодным, ибо для установления происхождения источника "настоятельно необходим внутренний анализ" (P. Harsin. Op. cit, p. 44).

³² Ланглуа и Сеньобос. Указ. соч., стр. 69.

³³ А. Тюменев. Индивидуализирующий и генерализирующий метод в исторической науке. "Историк-марксист", 1929, N12, стр. 161.

³⁴ P. Harsin. Op. cit., pp. 71 - 73.

чается потребность знать, что думал автор. Цель критики - выяснить, точно ли он передал факты"³⁵ . Для марксиста, напротив, немыслимо приступить к анализу отдельных свидетельств, не выяснив образ мыслей и мировоззрение автора источника. Оценка источника в целом как исторического явления, его содержания, значения, места среди других источников при освещении определенной проблемы является для советского источниковедения неотъемлемой частью работы с источником, логическим продолжением и завершением предварительного этапа источниковедческого анализа. Может ли марксист ограничиться, например, при изучении мемуаров только получением (и проверкой) тех сведений о внешних фактах и событиях, свидетелем которых был автор? Разве это не сузит представления о мемуарах как источнике? Не менее важно получить сведения о том, каковы были люди той эпохи, их мировоззрение, мысли и чаяния. Игнорирование вопроса о том, "что думал автор", не только обеднит содержание мемуарного источника, но, по сути дела, лишит исследователя самой возможности должного его использования.

Таким образом, марксистско-ленинское источниковедение на базе научной методологии критически переоценивает и использует все то прогрессивное, прошедшее проверку временем, чего сумела достичь историческая наука и практика исторического исследования в течение веков.

Принципиально иным является отношение к теоретическим принципам традиционного источниковедения со стороны представителей так называемой "критической философии истории". Это - особенно реакционное, субъективно-идеалистическое направление в буржуазной науке, проповедующее агностицизм, непознаваемость законов истории и иррационализм. В условиях, когда "все современные философские атаки против марксизма основываются на субъективистской концепции истории и социологии"³⁶ , наметилась определенная тенденция к пересмотру традиционной теории буржуазного источниковедения в сторону отрицания самой возможности разработки научных методов критики источника. Подобную попытку предпринимал целый ряд авторов³⁷ , но наиболее законченное выражение эта тенденция нашла в уже упоминавшейся книге А. Марру "Об историческом знании" и других его работах. Избрав в качестве объекта критики ряд реально существующих слабых сторон теории позитивистского источниковедения, Марру попытался поставить под сомнение самое идею о возможности постижения исторической наукой объективного, достоверного знания. Как правильно отметил Ф. Шатле, "для начала Марру берет в качестве противников позитивистских эрудитов с их рабским преклонением перед фактом, с их частой методологической наивностью и, удовлетворившись этим бесславным триумфом, отбрасывает разом все усилия по конструированию научной истории"³⁸ . Избрав замаскированную форму выступления против положений исторического материализма, Марру уходит от спора о познаваемости исторического процесса, по существу, в плоскость критики позитивистских приемов и методов анализа источников, достаточно уязвимых и ныне устаревших. В качестве мишени он избрал теорию "методического недоверия" Сеньобоса. Анкета, разработанная Сеньобосом для проверки достоверности, кажется Марру заслуживающей сравнения с методами плохого детектива. Он иронизирует по поводу того, что именно позитивисты "считают главным

³⁵ Ланглуа и Сеньобос. Указ. соч., стр. 132.

³⁶ R. Garody. La Lutte ideologique chez les intellectuels. "Cahiers du commu-nisme", 1955, N7 - 8, p. 893.

³⁷ L. Halkin. Initiation a la critique historique. "Cahiers des annales". 1951; P. Ricoeur. Op. cit., etc.

³⁸ F. Chatelet. Non, histoire n'est pas insaisissable. "Nouvelle critique", 1955, mai, pp. 59 - 60.

критическую мысль, методическое недоверие как отправную точку науки". Марру видит, что схема проверки достоверности разработана Сеньобосом применительно к нарративным источникам. Но он отмечает несовершенство этих приемов анализа не для того, чтобы способствовать их дальнейшему развитию, а для обоснования нападок на любую систему анализа источников, цель которой состоит в "установлении реальности факта". Он выступает против любой концепции, в которой "исторические изыскания концентрируются на установлении реальности факта, то есть человеческих действий, констатируемых объективно"³⁹ .

Если позитивистское источниковедение кладет в основу вопросы анализа, разложения источника на отдельные свидетельства с последующей проверкой каждого из них, упуская из виду оценку содержания и значения источника как целого, то Марру, напротив, сводит приемы критики источника к "пониманию", к определению его "существа", толкуемого им с субъективно-идеалистических позиций. "Вся проблема "критики", - пишет Марру, - это сумма операций (которым историк подвергает документ перед тем, как его использовать в работе познания прошлого), сводящихся в окончательном виде к определению природы, существа этого документа. Вместо негативной анкеты критики (установить, чем документ не является, - не обманывается ли автор, не лжет ли и т. п.) нам кажется более полезным определить "понимание" документа"⁴⁰ . Однако это "понимание" имеет у Марру сугубо идеалистический смысл; ведь для его достижения нет нужды прибегать к научным приемам исследования. Если марксистское источниковедение приходит к оценке содержания, значения источника и его места среди других источников в результате изучения конкретно-исторических условий, в которых возник документ, сочетая при этом критические приемы проверки достоверности и происхождения с обобщающей оценкой полноты и значения содержащихся в нем сведений, то Марру рассчитывает достичь "понимания" документа наполовину иррациональным путем. "Поскольку документ существует, он обладает неким бытием, которое постигают определением через понимание и благодаря симпатии"⁴¹ . Для постижения сущности документа Марру не нужны, по-видимому, ни научные знания, ни методика анализа. Все это заменяет "интуиция".

Следуя неокантианской теории В. Дильтея о "вживании" и "сопереживании" чувств и мыслей людей прошлого как методе гуманитарных наук (по его терминологии, "наук о духе") и под влиянием идей А. Бергсона, Марру противопоставляет научной критике источников свою теорию их иррационального интуитивного понимания. Эти идеи о "симпатии", о "понимании" как методе исследования источников настолько усиливают субъективно-идеалистический характер его теории исторического знания, что Марру самому не остается в конце концов ничего другого, как признать, что процесс изучения прошлого основывается в конечном счете на "акте веры". С таких же позиций критикует Марру теорию Сеньобоса о методе проверки достоверности путем сопоставления свидетельств, согласования источников и согласования фактов внутри них. Изложив суть данного метода, Марру заявляет: "Против этих принципов ничего нельзя возразить, кроме того, что они почти всегда неприменимы на практике"⁴² . Марру сознательно нагнетает атмосферу неуверенности, относительности всякой возможности достижения достоверных знаний. Независимость свидетельств? Но как мы можем утверждать, что они независимы? Согла-

³⁹ H. I. Marrou. Op. cit, p. 107.

⁴⁰ Ibid.

⁴¹ Ibid., p. 108.

⁴² Ibid., p. 128.

сование нескольких свидетельств? Но как мы можем быть уверенными, что свидетели говорят об одном и том же событии? Даже если свидетель занимал удобное место для наблюдения, я не могу быть уверенным, говорит Марру, что он не мигнул глазами в момент события, о котором он рассказывает⁴³ .

Для Марру признание относительности человеческих знаний на определенном этапе развития науки неизбежно влечет за собой релятивистский вывод о том, что историческая наука вообще неспособна постичь объективную истину. Став на путь релятивизма, Марру, несмотря "а все оговорки, оказался на позициях агностицизма. Если следовать ему, то любому абсурдному утверждению нельзя будет ничего противопоставить. Придется усомниться в самых очевидных вещах, в тех простейших "вечных, абсолютных истинах", сомневаться в которых, по выражению В. И. Ленина, "позволительно только сумасшедшим"⁴⁴ . Даже простейшие истины стали бы недоступны историку, который решил бы пойти за Марру, считающим, что любому утверждению (например, попытке отрицать существование Наполеона, Декарта и т. д.) ничего нельзя противопоставить. "Собственно говоря, мы не можем, - пишет он, - ни обнаружить у наших гиперкритиков действительно ложных заключений, ни опровергнуть их реальными, обязательными очевидностями"⁴⁵ . Таков печальный итог его "теории исторического знания".

Хотя в буржуазной печати и можно встретить восторженные отзывы о работах Марру⁴⁶ , характерно, что среди историков-профессионалов его взгляды не встретили сочувствия. Такая реакция вполне естественна, ибо трудно представить себе настоящего историка, который мог бы согласиться с теорией, отвергающей историю как науку, и отказаться от самой мысли критического исследования источников. Крупный специалист Ж. Лефевр, полемизируя с Марру, утверждал, что история есть знание; что она стремится к истине; что историка нельзя приравнивать к поэту, интуитивно схватывающему неповторимые черты человеческой индивидуальности. Историк препарирует материалы при помощи эрудиции, технических приемов и методов анализа; нельзя согласиться с тем, что историческое знание улавливает только единичное, что исторический факт невосстановим, объективность - химера, а история субъективна⁴⁷ . Возражал Лефевр и против теории "симпатии", "понимания" между объектом исследования и историком как главном методе работы последнего: "симпатия", определяемая лишь вкусом и желаниями историка, легко перерастает в тенденциозность, давая возможность отбирать и комбинировать факты любым образом, подчеркивал Лефевр.

С критикой взглядов Марру выступил и такой историк-позитивист, как А. Пиганьоль. Как и Лефевр, Пиганьоль не принял положения о "вере" как необходимом условии познания прошлого, о том, что историческое знание в конечном счете не наука, а "акт веры"⁴⁸ .

Характерен и отзыв Шарля-Эдмона Перрена. В рецензии на сборник "История и ее методы" он уделяет внимание критике взглядов Марру на методы работы историка, подчеркивая, что для исследователя они не могут быть приемлемыми. Перрен не соглашается прежде всего с тем, что Марру, по существу, подменяет изложение вопросов методики анализа источников и их источниковедческой критики перечислением тех индивидуальных качеств, которыми должен обладать историк. Марру утверждает, что эти качества состоят в "даре симпатии" и критическом

⁴³ Ibid., p. 129.

⁴⁴ В. И. Ленин. ПСС. Т. 18, стр. 134.

⁴⁵ H. I. Marrou. Op. cit., p. 137.

⁴⁶ См. например, "La Nouvdle revue franaise", 1956, juin, pp. 1063 - 1072.

⁴⁷ "Revue historique", t. CCXVII, 1957, avril - juin, p. 336.

⁴⁸ "Revue de metaphysique et de morale". 1955, juill. -sept., p 229.

уме (причем Марру явно подчиняет критический ум "симпатии"), не раскрывая понятия первой и не объясняя, как примирить необходимость научного анализа с этим иррациональным "порывом симпатии". Перрен же считает, что подобное понимание сущности исследовательской работы доводит субъективизм Марру до предела, и подчеркивает, что "все эти вопросы порождают... сдержанность со стороны историков, и они остаются верными заветам Ланглуа и Сеньобоса"⁴⁹ .

Последовательная критика методологических основ субъективно-идеалистических концепций буржуазной философии истории осуществляется историками-марксистами. Журнал "Новая критика" в статье "Нет, история не неуловима"⁵⁰ показывает классовый смысл теорий Марру, Рикёра и других представителей "критической философии истории", ярко отражающих страх буржуазии перед неотвратимыми законами истории, перед неизбежностью гибели капиталистической системы.

В 1961 г. Научным центром марксистских исследований во Франции была проведена ставшая ежегодной традицией "Неделя марксистской мысли", явившаяся значительным событием в общественной жизни страны. Один из диспутов, был посвящен проблеме "Историк и эпоха" и проходил под названием "Историк перед лицом своего времени"⁵¹ . Обсуждались вопросы о возможностях и задачах научного подхода к явлениям современной социальной жизни. Жорж Коньо уделил большое внимание раскрытию научного значения марксистского диалектического метода для познания объективных законов истории и критике буржуазной философии историй, проповедующей агностицизм и иррационализм. Он отметил, что возражения против необходимости для историка изучать современную эпоху имеют своей методологической основой отрицание принципа партийности, в конечном счете агностицизм, отрицание познаваемости исторических процессов, и подчеркнул, что только историки-марксисты полностью заинтересованы в истине, в познании объективных законов истории. Многие из этих вопросов ставились и в ходе выступлений во время одной из последующих "Недель марксистской мысли" во Франции (март 1963 г.)⁵² .

Пересмотр основ классического буржуазного источниковедения с позиций агностицизма и отрицание возможности постичь объективную истину средствами и методами исторической науки является одним из проявлений краха современного буржуазного историзма в сфере специальных исторических дисциплин. Бесперспективность подобных построений, ведущих к ликвидации истории как науки, очевидна и для многих ученых-немарксистов, стремящихся к дальнейшему развитию теоретического и особенно практического источниковедения. Определенные достижения современного французского буржуазного источниковедения, приведшие к значительному расширению круга исторических источников различных видов, вводимых в научный оборот, к совершенствованию приемов и методов источниковедческой работы, основывающихся на богатейшем многовековом опыте развития французской буржуазной науки в области специальных исторических дисциплин, бесспорны. Критическое использование этого опыта может и должно послужить дальнейшему развитию научной, марксистско-ленинской теории источниковедения.

⁴⁹ "Journal des savants", 1962, juill. - sept., p. 149.

⁵⁰ "Nouvelle critique", 1955, mai.

⁵¹ См. "Вопросы истории", 1962. N10, стр. 189 - 190.

⁵² "France nouvelle", 1963, N909, pp. 25 - 26. (см. также "France nouvelle", 1964, N953).