CHEVALLIER, JEAN JACQUES. Barnave ou les deux faces de la Revolution. 1761 - 1793. Paris. Payot. 1936. 360 p.

ШЕВАЛЬЕ, Ж. Ж. Барнав или два лика революции.

LATZKO, ANDREAS. Le general Lafayette. P. Grasset. 5-e edit. 1935. 432 p.

ЛАЦКО, А. Генерал Лафайет.

ALBERT-CLEMENT, E. La vraie figure de Charlotte Corday. P. 1935. 318 p.

АЛЬБЕР-КЛЕМАН, Э. Подлинное лицо Шарлотты Корде.

За последние годы на западноевропейском книжном рынке появился в большом количестве особый род литературы, который некоторые называют "роман-история" (histoire romancee). Это большей частью биографии более или менее выдающихся и известных исторические деятелей, представленные на фоне эпохи (часто именно революционных периодов истории) с претензией на "историческую эрудицию и полную объективность изображения".

Появление этих книг, рассчитанных на массового читателя, несомненно, вызвано повышенным спросом на легкое, занимательное чтение, но вместе с тем помогающее читателю уяснить прошлое. Но на примере рецензируемых новейших изданий этого типа, черпающих свой материал из периода французской буржуазной революции 1789 года, можно убедиться, насколько различна, пестра по своему составу эта категория литературы, как не легко бывает найти в ней подлинно исторически ценное и как вместо обещанной беспристрастности явно обнаруживается политическое пристрастие автора.

Характерным признаком всех трех рецензируемых книг является нежелание обременять читателя ссылками на источники и требование поверить им на слово, что они опираются исключительно на солидный материал, частично указываемый ими в предисловии или послесловии. Другая черта, общая им и ряду им подобных, - применение "оживляющих" приемов, свойственных свободной форме романа: описаний природы, чувств и мыслей действующих лиц и самого автора, диалогов и пр.¹ .

Книга о Барнаве написана историком профессоров Гренобльского университета. В предпосланном ей предисловии член Французской академии Габриель Ганото всячески старается противопоставить ее именно отмеченному выше типу "histoire romancee", который, по его мнению, уже отживает свое время, а также сменившему его будто бы виду "histoire partisane", т. е. истории, заведомо подкрепляющей определенную политическую тезу наспех и не самостоятельно подобранным, непроверенным историческим материалом.

Нам кажется, что это определение Ганото не вполне правильно в отношении работы Шевалье и не является тем критерием, руководствуясь которым можно разобраться в ценности хотя бы трех рецензируемых произведений.

Автор книги о Барнаве, профессор Шевалье, действительно изучил и Барнава и соответствующий период революции по документам и по небольшой специальной литературе, и ему удается правильно определить место и роль Барнава в ряду действующих на переднем плане лиц. И там не менее это не вклад в научную историческую литературу, а серьезная, добросовестная популяризация - histoire romancee, написанная с достаточным вкусом и чувством меры в применении указанных выше приемов.

Вместе с тем Шевалье удалось лучше других замаскировать свое политическое лицо, свое личное отношение к событиям и лицам. Но, конечно, это далеко не "беспристрастная" История (с большой буквы), как выражается о ней автор предисловия - Ганото. Не даром подзаголовок говорит о двух "ликах революции". Первый лик - начало, такое, каким была французская революция до 10 августа, какой ома мыслилась Барнаву и его сподвижникам. Второй лик - все последующие ее этапы, включая империю.

Симпатии автора всецело на стороне первого этапа этой борьбы, и он готов упрекать Барнава за недостаточную гибкость, недостаточное коварство, наличие которых помогло бы ему избежать ошибок и остановить дальнейшее развитие революции.

"Начать, кончить - таковы "два лика революции! Зачем не были эти Барнавы, Ламеты, Дюпоры подлинно и до конца "людьми с двумя ликами", в чем их так свирепо обвиняли! Тогда не пришлось бы судьбе доварить Бонапарту закончить ее по-своему!" - восклицает автор (стр. 356).

Несколько иной характер носит другая работа - Лацко "Генерал Лафайет". Автор ее известен рядом новелл и романов, вышедших и на французском языке. И настоящая его "баллада", как называет свое сочинение сам автор в "Прологе" к нему, несомненно, принадлежит тому же жанру романа - истории.

Почти одновременно с немецким оригиналом работы Лацко вышли ее переводы на французский, английский и голландский языки, некоторые из них под

¹ См. например, биографию Шапталя (Pigeire "La vie et l'oeuvre de Chaptal". P. 1932).

заглавием "Всадник верхам на радуге". О распространенности этой книги говорит и 5-е издание французского текста.

Свои итоги автор подводит в главе "Апофеоз", которая, как и вся книга, представляет собой действительно апофеоз идеалов либеральной буржуазии, воплощением которых является для Лацко его герой, генерал Лафайет.

Книга написана на основании венских неизданных архивных материалов (хотя автор на ник и не ссылается) и на основании изучения опубликованных "Мемуаров, корреспонденции и рукописей генерала Лафайета"¹ , а также ряда других мемуаров и публикаций, как например изданные недавно Французским институтом в Париже письма Лафайета.

Использованы авторам и общая литература эпохи и ряд соответствующих монографий. Конечно, это далеко не все, что потребовалось бы для научного труда о Лафайете, но автор отдает себе в этом отчет, называя свой список литературы "Элементами библиографии".

В книжке Лацко имеется ряд расхождений с историческим и фактами. Так, Лацко понадобилось прекратить старинный род маркизов Лафайетов за три месяца до рождения своего героя, чтобы символизировать этим перерывом начало новой эпохи, созданной энциклопедистами: "Великие умы, - говорит автор, - энциклопедисты, Вольтер, Руссо, Дидро заполнили пропасть между новорожденным и его предками" (p. XI). По Готшальку же, Лафайет теряет отца уже двухлетним мальчиком, да и род Лафайетов оказывается вовсе не старинным, насчитывающим со времен крестовых походов всего три поколения захудалых мелкопоместных дворян шпаги: и богатство и близость ко двору достаются Лафайету благодаря выгодной женитьбе его отца и его самого. Лацко без всякой критики опирается на "Мемуары "героя двух континентов" и заявляет, что он с детства стремился "спасать слабых" и десятилетним мальчиком окотился за волком, наносившим большой вред окружным крестьянам. По поводу влияния на него Неккера, который выступал в салоне его дедушки со смелыми речами в защиту крестьянской массы против возмутительных притеснений привилегированного меньшинства нации, Лацко патетически восклицает: "Этот прирожденный рыцарь решает встать на защиту этого убойного скота против его притеснителей". Однако документы Готшалька - переписка управляющего имениями этого "рыцаря" - свидетельствуют о том, что доходы его за какие-нибудь 10 лет до революции, общая сумма которых достигала 140 тысяч ливров, состояли в основном из земельной ренты и феодальных прав, которые управляющий его беспощадно выколачивал из "убойной скотины" своего хозяина, используя момент наступившей феодальной реакции. Ежегодные расходы Лафайета составляли по этим же данным 96 тысяч ливров. Это все аргументы, которые вынуждают признать по меньшей мере преувеличением тезис Лацко о том, что Лафайет действовал всегда вопреки своим личным интересам. Верно, что Лафайет не наживал себе состояния ни во время революции, ни позднее, как Талейран, торгуя своим положением, но все же правильнее признать, что его идеалом была конституция, во всяком случае оставляющая за помещиками, за аристократией господство над массами. Лацко полностью признает, что Лафайет в конце концов "повисает над бездной на радуге своего идеала" (p. 207) и благодаря тому, что "в решительные моменты он становится на защиту трона против народа", так было, например, 5 - 6 октября 1789 г., "когда он спас королеву и ее охрану, апеллируя к великодушию толпы, на чем потерял доверие народа, не получив благодарности двора" (p. 207). Более того, он волей или неволей превращается в палача революции в руках буржуазной муниципальной власти и монархического Национального собрания, когда в 1791 г. расстреливает на Марсовом поле безоружный народ, пришедший голосовать за республику! Но эту тактику Лацко объясняет исключительно его "рыцарской верностью присяге нации, королю и королеве" и его слишком доверчивым отношением к последним. Итак, с фактической стороны работа требует серьезных поправок-оговорок.

Весь тон книги, а также ряд высказываний Лацко говорят о том, что он признает прогрессивное значение революции. "Кровавое пятно Террора скрывает... для многих историков все ее прогрессивное значение", - говорится на стр. 320. О его отношении к современности говорят следующие замечания: "За крестовым походом Америки во имя "справедливости и демократии" скрывались интересы магнатов вооружения, миллиардеров Уолл-стрита и Бетлеем Стиль Компани" (p. 422). Как когда-то "тень гильотины" и страх перед "эпидемией свободы" заставляли Европу объединиться для удушения революции, так и в наше время "русский большевизм - это тот чорт, которым пугают для оправдания перед общественным мнением всяких насилий" (р. 269). На основании этого можно заключить, что автор-либерал и демократ и настроен определенно антифашистски.

В основе третьей биографии лежит, по словам ее автора Альбер-Клемана, грандиозный рукописный материал - 45 папок заметок, документов, собранных некиим Шарлем Ванелем, адвокатам по профессии, который настолько увлекся

¹ В Брюссельском издании 1857 года. Новое издание, которое готовит Л. Готшальк, еще не вышло.

собиранием их, что уже не был в состоянии их обработать. Поистине "много шуму из ничего", ибо, как признает сам автор (стр. 163), "Шарлотта Корде - существо само по себе довольно банальное", а кроме тало "малейшие детали ее жизни известны и часто, хотя и не точно, рассказывались". Впрочем, предисловие он посвящает как раз перечислению всех этих неточностей и явно "грубых искажений люд влиянием политических страстей", которые до сих пор будто бы мешали понять подлинный образ убийцы Марата.

Но несмотря на принятую им позу беспристрастного историка автор сразу же превращается в адвоката своей героини, с одной стороны, и в обличители и прокурора ее только и не столько Марата, а и всей французской революции и всякой революции вообще. "Счастливо то поколение, - говорится на стр. 19, - для которого террор и Коммуна являлись уже лишь вопросами истории и которые не знали прелестей диктатуры пролетариата!"

Классовое лицо этого историка проявляется не только в этой выдержке, но также и на каждой странице этого определенно контрреволюционного "романа-истории".