У Человека мозжечок и мозг являются Верхней и Нижней парламентскими палатами: тело - народ, чувства - министерства, нервы - администрация. Человеческое тело - демократия, в которой душа назначена пожизненным Президентом, но без права распускать Парламент. Всякая общественная демократия берет за образец эту телесную демократию и происходит от нее с той, однако, разницей, что в общественной демократии властвует индивидуализм, тогда как в телесной - единственно и полно - общий дух, присущий всем составным частям.

По гладкой поверхности вода течет, извиваясь. По лаку листьев она катится на санках.

Природа - самая прекрасная книга с изображениями, но мы, увы, не проникаем дальше ее обложки. Чтобы перелистывать этот всеобъемлющий альбом, надо научиться разбирать по слоям каждое растение, цветок и фрукт, как шелушат лук или, подобно тому, как слушают оркестр, вкушать детали его компонентов, полностью сохраняя при этом восприятие целого. Таким образом, чтобы ощутить сполна красоту цветка, надо было бы суметь "вкусить" один за другим его полоски, зебровидные линии, цветные лужицы, фактуру, бархатистость, эластичные мраморные прожилки, блеск, тени и рисунок; плоть и дух; символы, чашу и окружение; сцену, рампу и кулисы; сочетание красок и гармонию форм; архитектуру и общую картину. Но чтобы "ошелушить" цветок, как разбирают лук по слоям, не следовало ли бы, по крайней мере, чтобы человек смог сначала создать для самого себя планы во взгляде?..

Прикосновения шеи веток; прикосновения губ цветов; прикосновения живота воды; прикосновения бедер фруктов; листья - влажные языки.

Пальцы видят ночью, как кошки. Но мы не отдаем себе в этом отчета. Чтобы получать зрительную информацию с кончиков пальцев, надо было бы закрыть физический глаз и открыть психический глаз - как делают слепые.

Также, как и идеи старых людей, нельзя изменить их жесты. В старости больше не вводят новшеств, каждый, как бы новый, жест у старика - на самом деле только тик, который усугубился.

Идеалист ходит на цыпочках, материалист ходит на пятках.

Быстрота перенесения запахов в пространстве не может измеряться только согласно физическим законам силы тяготения, объема и атмосферной среды. Кроме и сверх того, тут правят пренебреженные законы обонятельного притяжения, индивидуального магнетизма носа. Подобно магниту, который притягивает к себе с большей или меньшей скоростью металлические опилки, в зависимости от его степени намагничивания, ароматы, воздушные корабли, прибывают быстрее на большие, чем на маленькие, аэродромы носа.

Семя - это ручная сумочка растений.

Наши органы "сосут" наши вены, как ребенок сосет грудь матери. Кровь - это молоко клеток. Являемся ли мы ребенком, взрослым или стариком, сосет ли, жует или проглатывает кашу человеческое существо, мы все питаемся физиологически, от рождения и до смерти, из молочной бутылочки самих себя. Органически мы являемся нашими собственными детьми и нашей собственной матерью. В бесконечности вещей, в Единстве и в Целом, мы пьем молоко, истекающее от Бога.

В предчувствии ветра цветок качает головой, и его стебель склоняется, как женщина, которая соглашается, отвергая.

У цветов глаза бесконечной вариации колоритов, за исключением зеленого. Будь у растения зеленые глаза, оно бы выглядело сумасшедшим из-за "заблуждения" с зеленью листьев.

Наслаждение - это как в гонке борзых, то, к чему стремится желание: преследующий всегда падает до цели, не достигнув своей жертвы.

Свет - это белый флаг с желтым древком, белое, проходящее через все тона, от бесцветного до молочно-белого.

У дерева - плечи-руки; у четвероногих животных - ноги-плечи; у птиц - руки-туловища и у насекомых - пальцы-тела.

Балерина может танцевать, лишь поочередно двигая частями тела... Во всем природном мире только текущая вода танцует всем своим телом одновременно.

Цветы от ветерка качают головой; фрукты трясут бедрами; лиана колышит туловищем. Природа в ее целом мечется в урагане, как человек, пытающийся выбраться из сети.

Красное вечно беременно солнцем - его роды прерываются в розовом; оно рожает желтое в оранжевом цвете, а голубых и сиреневых близнецов в гранатовом цвете.

У голубых цветов взгляды - легковесы, а у красных цветов - тяжеловесы. В соревновании по боксу между цветами при полном свете побеждают всегда красные

Приводится с сокращениями.

стр. 62

цветы. Но в бою с рапирами ничто не может сравниться с желтым, а в сражении на саблях - с белым.

В крючковатых двжениях рук скупца, хватающего звонкую монету, пальцы стоят торчком на ладони, как столько же хромоножек на стольких же плоских бедрах.

Красное - всеобщий перекресток цветов. Если представить солнце в форме круглого витража, красное должно было бы быть его центром.

Как женщина, которая не смогла избежать поцелуя, а потом скрывает свои губы, так цветок, которого внезапно настиг ветер, сгибает стан и дает "украсть" свои губы, а потом отбрасывает голову направо и налево, утаивая все больше и больше свой рот по мере того, как домогания ветра становятся более настойчивыми.

Шум локомотива прерывистый, он усиливается и ослабевает под давлением паров. Шум вагонов постоянный и ровный. Тон также тянет за собой тембр в голосе, ничего в нем не изменяя.

От принужденного смеха худеют зубы.

Тут - крайний север слов; там - крайний юг; здесь - экватор.

У цветов взгляды детей и рты стариков - соединенные невинность и мудрость, соприкасающиеся полюсы жизни, замкнутый круг божественного.

Кружение птиц в огненном небе - их тени на земле сражаются при свете дня.

Вода, скользящая при полном солнечном свете по маслянистому наклону морской водоросли, тянет за собой свет, а свет "толкает" воду, как животное и всадник в рывках галопа.

Ступни и голени на воде, руки в любом другом месте, мы ощущаем туловище ветра, только двигаясь против него.

Каждый цветок, как Джоконда, взгляд которой, откуда бы мы на нее ни смотрели, следует за нами.

У всех цветов короткие платья, кроме розы, у которой плечи, выступая, переходят в бедра, подобно знатной даме, носящей манто со шлейфом и придворный наряд.

Нос, возможно, является чертой лица, которую мы больше всего замечаем у других; и он, одновременно, черта нашего собственного лица, которую мы наименее ощущаем на себе. В то время как мы полностью осознаем наш рот, мы воспринимаем нос как бы вне нас, вследствие чего мы гораздо больше замечаем нос соседа, чем наш собственный.

При разрываниях воздуха во время урагана - вода замазывает трещины ветра. При разрываниях воды в струях фонтана - воздух склеивает воду.

От повторяющегося материнства бедра женщин становятся овальными, подобно бедру дерева, которое долго плодоносило.

Разговор перевозбужденных мужчин - шум четвероногих животных. Возбужденные, кричащие женщины - птичий двор.

Рот - это фрукт, который едят вместе с кожей. Поцелуи, которые "очищают от кожуры", - притупленные чувства.

Идиот блеет взглядом.

Как сверкающие полдни на текучих равнинах "топят" воду и занимают ее место, слишком блестящая эмаль на фарфоре зубов топит губы и пускает их ко дну на лице.

Очень нежные голоса вибрируют затылком, как пленительные ноты, выходящие из корпуса скрипки.

Воздух - качели без веревок. Вода - это весы без точки опоры. Взгляд - качели-весы без поддержки и опоры, который магнит глаза приводит в движение на расстоянии, как кучер-солнце, управляющий в космосе колесницей планет.

Обрамленные в эластичную рамку космического пространства облака - это двигающиеся полотна, на которых солнце рисует, передвигаясь.

Жаба, которая от страха убегает, плывет, бегая; как рыба, выплывшая из воды, бежит, плывя.

Сладкое не имеет запаха, пока не дошло до стадии отвращения. Соленое не имеет запаха, пока не достигло стадии горечи. Чрезмерность кислоты превращает язык, нос и желудок в тройное обоняние.

Все чрезмерные вкусы пересекаются в горьком.

Серое усыпляет ум, а коричневое - нервы. Равнодушные, встряхните ваш ум в красном и ваши нервы в желтом.

Сиреневые цветы - сумерки при солнце. Багровые цветы - ночь при свете.

Низкие облака служат пресс-папье ветру.

Рот - это начальная станция отправления смеха, а глаз - его конечная остановка. Еще долго, после того как рот замолчал, глаз продолжает смеяться.

Гордость - удовольствие через затылок. Тщеславие -удовольствие через поясницу.

Свет - никогда не грязный, кроме как во взгляде человека.

Какова бы ни была вульгарность или физическая негармоничность других черт лица, королевская походка всегда будет сопровождаться у женщины красотой окидываемого ею взора.

стр. 63

Болезнь расширяет голос.

Сильный приступ гнева у женщин - буря в бедрах. Полугнев - ураган бюста.

Бедро - это табуретка бюста, табуретка, у которой ноги служат опорными ножками. Первый стул родился из тела, как символ.

Усмехаясь во всех других местах, только в источнике вода смеется.

Из глаз исходит психическое излучение. Укротители животных широко этим пользуются, чтобы ошеломить их. В день, когда мы поймем глубинный механизм этой силы, мы сможем ее использовать на этой, бесконечно более ощутимой, форме жизни, которой является цветок, и, фиксируя наш взгляд на нем, мы его оживим нашим флюидом, и он будет качаться, по нашей прихоти, на своем стебле - как воздушный робот.

Слух - это зритель, который аплодирует глазами.

Эластичность рта регулирует эластичность лица, и, в более широком понятии, эластичность тела на расстоянии, как натягивание резинки на одном ее конце, отражается на всем ее протяжении.

Цветок никогда не кажется больше, чем когда он обладает белой гортанью. Блестящие зубы увеличивают рот.

Дыхание, вызванное эмоцией, утончает губы, как лепестки на ветру кажутся тонкой кожурой.

Как шагреневая кожа, старея, превращается в "гусиную кожу", так шелковистые кожи, с возрастом, утолщаются.

Розовое - самый круглый цвет. Розовое откармливает.

Красное - тонкое на высоте и выпуклое на экваторе своего цвета. Красное утончает бюст и ляжки и расширяет талию. Откуда его тонизирующий эффект на желание.

Полные икры заставляют бедра опуститься в голень. Стройные голени растягивают талию к бюсту.

Красное, как магнит, привлекает к себе оттенки, которые его окружают, и передвигает формы. Красное платье плохо сочетается с другими оттенками, которым оно придает, если их соединить, неуклюжий вид. Красные розы, расположенные только на одной стороне венка, наклонят букет.

Кисло-сладкое - это кислота, посахаренная извне. Кислое - это кислота, посахаренная изнутри.

Цветок - это наивысший образец ложной худобы. Бедра цветов исчезают во всеобъемлющем корсете их поясницы. У мнимохудых поясницы съедают бедро.

У человека отчетливо звучит голос. У животного отчетливо звучат крики. Прислушайтесь внимательно к крикам человека, смешанным с криками зверей вдалеке, и вы убедитесь, что настоящее животное в этом случае - это вовсе не животное, а сам человек.

На сверхсладострастном лице женщин с ярко выраженными признаками их пола каждая черта середины лица "раздувается" и расстилается по главной части лица, как грудь, которая напрягается. Когда подобное лицо поворачивается к нам, наш взгляд, в порыве желания, сосет это лицо-грудь и пьет из него молоко.

Наслаждение осушает обоняние.

Несмотря на внутреннюю и внешнюю смазку клеток, растение, увеличиваясь, издает звуки как плохо смазанный мотор: крики, жалобные или радостные, стоны или хвалебные гимны, которые наше ухо и, возможно, даже ухо животного не могут воспринять из-за их сверхнизкого или сверхвысокого тона. Когда благодаря прогрессу радиотехники наука построит фонетические супермикроскопы, мы услышим, как говорят растения. Но мы услышим тогда звуки, смысл которых никто не сможет расшифровать, так как мы не способны понимать язык животных... Наука, с ее инструментом - мозгом, ведет нас все глубже и глубже в области материи. Только искусство, с его особым инструментом - мозжечком, могло бы дать нам возможность проникнуть глубже в душу вещей. Так как благодаря мозжечку мы возвращаемся в обратном порядке, путем инволюции, к самому происхождению жизни, призывая на подмогу прародительскую память. Подсознание же существовало с самого возникновения человеческого рода, когда мозг человека был еще ничем. Первый Адам не рассуждал - он чувствовал как животное. Чем больше человек будет продвигаться в науке, которая может привести только к оболочке психического универсального мира, тем дальше человек будет отдаляться от души животных, души растений, души цветов и фруктов, как это произошло бы с врачом, который пытался бы познать чувства человека по плотности его крови или его личность по пульсу.

Доброта цивилизует. Сколько святых начали крестьянками и кончили благородными, знатными дамами!..

У воды - голос мужчины в ручье и голос женщины - в фонтане.

Стыд придает нам круглый взгляд.

Для мужчины супружеская измена - возбудающее средство, а для женщины - успокаивающее.

Все мускулы увеличиваются от упражнений, кроме мускулов лица, которые служат для подтягивания его черт. Причина этому в том, что психика, которая управляет лицом, имеет другую природу, чем психика, которая управляет остальными частями тела, и она отклоняет физиологические законы от их естественных орбит.

Нос - это единственная черта лица, которую мы классифицируем по категориям. Что касается остальных черт, сколько людей - столько категорий.

В доисторическом периоде время являлось второстепенным понятием в жизни, потому что человек, будучи постоянно при деле, жил тогда полностью в настоящем. Со скукой родились стенные часы, а со стенными часами возросла скука. Праздность, которая отбросила человека вне настоящего и поставила его в положение расхождения с жизнью, снабдила его чувством внешнего ему времени - как находящийся на берегу человек видит текущий у его ног ручей. С тех пор время, которое было прежде понятием свободным и подвижным, находящимся в нас самих, ускользнуло из нашей души и сделалось нашим тюремщиком.

Страсть без свидетелей имеет короткую жизнь. Ромео и Джульетта на пустынном острове очень быстро превратились бы в пару, ведущую буржуазный образ жизни.

У женщин сердце - секс в замедленном темпе, а секс - сердце, которое бьется на полную мощность.

"Фиговый листок" добавляет к наготе. Цветок наиболее голый, когда он одет своими листьями. Цветок без листьев выглядит бесполым.

стр. 64

Возраст постепенно добавляет клеточки к фонарю глаза.

При полном солнце белое - лучший ориентир всех красок. Потому что белое остается неподвижным при свете, тогда как другие краски колеблются и раскачиваются в бушующих волнах сливающегося воздуха. Поэтому белый цвет, который укрепляет женские бедра, им заново слегка придает некоторую девственность.

У белого самые длинные руки и самые короткие ноги. Белое - лучший семафор на расстоянии. У красного самые длинные ноги и самые короткие руки. Красное - мгновенно несущийся, самый быстрый гонец.

В лесных чащах свет становится толстощеким.

У лепестка нет "севера", а есть только спина и лицо, потому что лепесток, будучи лишен полюсов, не имеет координат, и это то, что придает ему живость, воздушность, неопределенность и бесконечность.

Улыбка губ - смех глаз. Смех губ - улыбка глаз.

Ветер - это весла волн, а течение - кормовое весло. Вихрь - вода гребет веслом, кружась на одном и том же месте.

Крик птицы - наилучший диапазон. Голос птицы звучит фальшиво только от страха.

Волна зелени, колыхающаяся на ветерке и хлещущая наперекор чередующимся волнам теней, которые отбрасывают низкие облака, плывущие гуськом перед солнцем. Чехарда тени на спине листьев - чехарда листьев на спине тени. Обоюдные "русские горки".

Шум раковины, который слышится, - волна шепчет в ухо ветра.

Осел, который ревет сильнее всех, всегда самый породистый. Глупость громогласна.

Настоящая молитва заставляет нас вставать на колени даже локтями. В лице, в момент экстаза, рот преклоняется, как колено, которое молится.

Красное отдаляет цвета, находящиеся на заднем плане. Белое притягивает их к себе. Желтое их стабилизирует. Красные занавески у входа углубляют холл.

Совершенно круглая сфера, выкрашенная поочередно всеми цветами призмы, в каждом случае станет овальной в разном углу. Оси овализации образуют при этом как бы "розу цветов".

От сиреневого глазам становится холодно, а спине тепло. От красного глазам становится тепло, а спине холодно. Люди добрые, вы, которые легко простужаетесь, избегайте красного, но если вы простудились, то ищите сиреневое.

Во взгляде, тяжелом от желания, женщина "выпячивает" белок глаза, мужчина - зрачок, а те, у которых слабее выражены половые черты, - радужную оболочку глаза.

Красное в солнце горит в ширину, а желтое пылает в высоту. Красное - это низ пирамиды спектра, в котором желтое образует вершину.

Желтое - это в наивысшей степени краска-эхо. Среди всех цветов призмы желтое - это цвет, который мы видим дольше после того, как закрываем глаза.

Границы красного самые неопределенные. Красные флаги на ветру раздираются на огненные клочья. Красные лохмотья, "присоединяясь" к другим, делают их более заметными.

В дыме мы сметаем пыль взглядом, а в пыли мы подметаем глазами.

Настоящая ревность не издает громких криков. Сколько сцен ревности не имеют других целей, кроме как возбудить себя к любви!..

Солнце - это полный коммунизм, кроме городов, где оно является частной собственностью.

Ночью мы себе легче прощаем свои телесные тики, но труднее свои умственные мании.

Доброта цивилизует интеллигентность.

В гранатовом цвете красное спит в голубом. Гранатовый цвет - "гипнотический". От гранатового цвета зевают. Гранатовая гостиная усыпляет разговор.

В сиреневом цвете солнце догоняет луну. Пылание сиреневых рощ - и солнечно, и лунно.

Наши дополнительные цвета - наше психическое знамя - определяют место нашей чувственной национальности. Комнаты разных цветов добавляют повод для придирок между несходными личностями. "Дипломатические" залы должны были бы все быть покрашены в нейтральные цвета.

Бегущее рысью животное туго напрягает задние ноги и свободно вихляет шеей. У человека все наоборот.

От полураспустившихся лепестков у цветка разинутый рот.

Глаз - достаточно хороший фотограф, но довольно плохой кинооператор цветных фильмов. Чтобы полностью схватить на лету двигающуюся форму, глаз всегда упускает немного цвет.

Самый глубокий ад состоит из отвесно падающих удовольствий.

Безразличный взгляд - это постоянное прощание.

Лианы - эполеты природы.

Тень клеится к красному, плывет по желтому, проникает в фиолетовое. Тень находится внутри или снаружи цвета, в зависимости от окраски.

Лицо жирнеет от избытка белого в глазу.

Когда животные охотятся, они горбатятся бедрами, изгибаются ногами, и все принимают лошадиную походку.

Серо-голубое, серо-зеленое, серо-сиреневое, серо-черное и так далее. У серого жизнь во всех красках, и он по-настоящему умирает только в коричневом.

Быстрота восприятия цветов на сетчатке глаза меняется в зависимости от красок. Если палочка дирижера вместо черной была бы желтой, красной или зеленой, то темп оркестра изменился бы настолько, что произведения великих композиторов необходимо было бы переписать заново, чтобы адаптировать к меняющимся скоростям восприятия на сетчатке глаза в зависимости от различных окрасок дирижерской палочки.

Перевод с французского Э. ДЕВНАРАИН