УДЕЛ МУСУЛЬМАНКИ: О ГОСПОДНЕМ ЗАМЫСЛЕ И ЛЮДСКОМ УМЫСЛЕ (по следам женских откровений алжирских писательниц)

С. В. ПРОЖОГИНА

Доктор филологических наук

  
  
 ...Ничто не может  
 Отнять у меня  
 Ни молчания дня,  
 Ни света в ночи-Поль  
  
 

Элюар

Казалось бы, давно ушли в прошлое 50-е - 60-е гг. XX в. - время мощного расцвета литературы алжирцев, озаренное мечтой о независимости страны, опаленное пожаром одной из самых затяжных антиколониальных войн (1954 - 1962). И было вполне понятно обращение алжирских писателей той поры к поэзии французского поэта Поля Элюара, чье имя неразрывно с эпохой Сопротивления фашизму в годы Второй мировой войны. Это его стихи Ассия Джебар - одна из первых женщин-алжирок, взявшихся за перо, чтобы рассказать миру о своем народе, - поставила эпиграфом к своей книге "Дети нового мира":

  
  
 Бедам всем вопреки и строго 
 Дети нового мира сплотились, - и тень 
 Ночи им не страшна, и хозяева наши 
 Не страшны. Светит им наступающий день1. 
  
 

Не надо уточнять, кто были тогда эти хозяева: у французов в ту эпоху - свои, ненадолго, у алжирцев - свои, почти на сто тридцать лет... Главное, что народ по ту и по другую стороны Средиземного моря мечтал о пришествии Нового мира, а потому страстно и уверенно ждал Рассвета Нового дня, нетерпеливо различая Свет в Ночи.

Но вот, почти полвека спустя, вновь читаю строки Поля Элюара, предваряющие одно из знаковых произведений алжирской современности, - роман Маиссы Бей "Вначале было море"². Я их поставила эпиграфом к этой статье, потому что в них заключена главная интонация и сегодняшнего творчества алжирцев, особенно характерная именно для женщин-писательниц.

Возможно, эпоха ожидания Свободы и Счастья перекликается с нынешней - Ночь Прошлого снова опустилась над страной, повергнув ее в ужас новой войны*, на этот раз с врагом не чужим, но собственным, и кто в этой войне прав, кто виноват - рассудит История. Неслучайно в названии романа М. Бей упомянуто именно "Море". Оно - символ вольного простора, дыхания надежды, определявший эпоху борьбы за независимость³, вновь обозначило жажду Счастья, жажду Свободы⁴ для человека, отягощенного "системой запретов", воцарением исламских догм и тенденций искоренения "западной культуры" в стране, давно уже ставшей поликультурной, совершившей когда-то свою битву за независимость и как революцию своих социальных устоев, дарующую человеку, но особенно - женщине, надежду на полноправность, на свободу собственного выбора дороги Жизни...

НОВАЯ ВОЛНА "ЖЕНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ"

О том, как были убиты надежды, как не свершилась мечта о Счастье, как было снова попрано человеческое достоинство, как снова унижена Женщина, забыты идеалы Революции, как постепенно воцарялось "Молчание моря", глухая Тишина, исполненная человеческим страхом за Жизнь, а в "горле застрял крик отчаяния", Маисса Бей напишет в своих книгах⁵. Яркие примеры из них будут приведены на страницах этого журнала и подтверждены и примерами новеллистического творчества Зинеб Лабиди. Желание ознакомить читателей с этими образцами современной алжирской прозы продиктовано не только их особой созвучностью эпохе, о которой долго молчали и мало писали наши политологи и социологи, да и литературная критика почти совсем забыла об Алжире конца XX - начала XXI столетия. Дело даже не в созвучности судеб писательниц (З. Лабиди родилась в 1946 г., а М. Бей - в 1950 г., и по "первой" своей профессии они преподавательницы французского языка, и обе начали издаваться в то время, когда именно французский язык был практически "искоренен" из обращения в стране в период усиления исламизма и ужесточения расправ именно с франкофонной алжирской интеллигенцией⁶). И не в очевидности их пронзительного мастерства рассказчиц: в конце концов, для алжирской литературы в целом свойственна высокая художественность (вспомним творчество Катеба Ясина, Мохаммеда Диба, Мулуда Маммери, Малека Хаддада, Рашида Буджедры, Рашида Мимуни, Тахара Ваттара и многих других выдающихся прозаиков и поэтов Алжира XX в.⁷). А "женская литература", новая волна которой, как это ни парадоксально, высоко поднялась именно в тяжелые для страны послед-

* В 1989 г. в Алжире вспыхнул террор, продолжавшийся вплоть до начала 2000-х гг., развязанный Фронтом исламского спасения, но практически переросший в гражданскую войну, вызванную во многом политической нестабильностью в стране, экономическим спадом, безработицей и чиновничьей коррупцией.

ние десятилетия XX в. и в первые годы XXI в., давно имеет в Алжире славную традицию. Именно здесь засверкала плеяда имен (и мусульманок, и христианок), которыми гордится страна: Джамила Дебеш, Фадьма Амруш, Маргарита Таос, Анна Греки, Ассия Джебар. Женские имена разгораются сегодня все ярче на небосводе художественной культуры "этнических" алжирцев, горизонты существования которой теперь - и по одну, и по другую стороны Моря: Малика Моккедем, Сония Мумен, Латифа Мансури, Фарида Бельгуль, Нина Бурауи, Джюра, Зулика Буккорт, Лейла Себбар и многие другие, о творчестве которых доводилось писать немало⁸.

Но в новеллистике Зинеб Лабиди и Маиссы Бей, на мой взгляд, слышится особое звучание, вобравшее в себя и умение Ассии Джебар услышать пульс эпохи, и лирическое искусство "женского откровения", "душой исполненный полет" воображения Маргариты Таос, и экспрессивный трагизм Нины Бурауи, и меланхоличность Лейлы Себбар, и художественный документализм Джюры, и неподражаемое мастерство перевоплощения в свою героиню Фариды Бельгуль...⁹ Но главным, конечно, остается их, Маиссы Бей и Зинеб Лабиди, прямое свидетельствование, их ничем не прикрытая отвага "взятия слова" (как сказал когда-то марокканский писатель, лауреат Гонкуровской премии Тахар Бенджеллун о героине своего романа "Харруда") именно там, где оно уже практически было запрещено, а для женщин - особо.

Перефразируя известное "казнить нельзя помиловать", можно определить "формулу" сборников новелл (достаточно красноречиво названных писательницами "Новости из Алжира", "Прошедшие по жизни"*, или строкой старинного романса "Жасмином ночь благоухала...") как "МОЛЧАТЬ НЕЛЬЗЯ ГОВОРИТЬ". Именно так. Нельзя говорить, потому что в рассказах героинь произведений писательниц затронуты болевые точки женского удела, определенного религией, традицией и новой войной -войной двух разных времен, существующих вместе, а потому и противостоящих друг другу: прошлого, еще живущего в настоящем, и настоящего, которое пытается смотреть в будущее...

Но и нельзя молчать, потому что "тишина, - как сказано в одной из новелл М. Бей, - может раздавить". Слишком велик страх, слишком много сдерживаемого гнева и отчаяния страдающих не только от того, что происходит вокруг, когда повсюду льется кровь, не только от постоянной своей женской униженности, но и от тягостного осознания женщинами своего "бесчестия", ибо "норма благочестивости" достигается ими невероятной ценой своего смирения с тем, что кажется им противоестественным, или даже ценой ухода из жизни, которая приносится "обесчещенными" в жертву Богу - "Всемилостивейшему" и "Всепрощающему"...

Порой (как это показано в новелле М. Бей "В молчанье утра") осознание "нечистоты" своей души, исполненной сомнениями в собственной правоте, но что еще хуже - в правоте своего любимого, становится как бы сродни утрате девичьей невинности, и тогда концепт "бесчестия" может терзать женщину, ибо она, мусульманка, не может не знать, что "благочестивы" только те женщины, кто понимают, что мужья их всегда "выше по достоинствам" (Коран, сура 2; аят 228¹⁰), а потому и сомнения в достоинстве намерений мужа воспринимаются героиней как тяжкий грех. Она, не последовавшая за мужем, которому грозили смертью террористы, не захотевшая бросить свой дом и укрыться (и может быть, спастись) с любимым в чужом, невольно ускорившая его гибель, терзается теперь своим "нечестивым" поступком не меньше, чем девочка с истерзанной бандитами плотью, не знающая, что лучше - повеситься, как ее подруга по несчастью, или продолжать жить - "обесчещенной" среди людей, которые никогда не простят ей "зла", лишившего ее той "чистоты", которую ей предназначено было блюсти (новелла М. Бей "В ночной тиши").

Молчание** невыносимо, ибо оно разрывает душу человека грузом невысказанного, потаенного, порой "стыдного", "запретного". Но и в бесконечности, "несмолкаемости" разговоров о несчастьях "страны и народа", в попытках замещения словом необходимости действия, хотя и осознаваемого "говорящими" как бесполезное, - груз пустоты, который тоже тянет душу человека в бездну отчаяния от гражданского своего "бесчестья" (новелла М. Бей "Давайте поговорим о чем-нибудь другом!"). И психологический этюд женской души, страдающей от своего "бесчестья" - мнимого "предательства" мужа; и жестокий реализм зарисовки измученного тела тринадцатилетней девочки, идущей на встречу со смертью, чтобы спастись от своей "нечистоты"; и сгущенная в уродливый гротеск салонной болтовни "хроника текущих событий" - расправ террористов со своими жертвами (как "бесчестие" самой страны), - все становится необычайно точным и важным свидетельствованием современниц о состоянии общества, переживающего глубокий кризис ценностных ориентиров. Ведь когда уже прожившие полсотни лет в независимой, самостоятельной, богатой природными и человеческими ресурсами, некогда процветавшей стране люди ощущают свою жизнь и судьбу как "проклятие"¹¹, вечно тяготеющее и над самой историей народа, или как невозможность спастись от унижений и постоянной угрозы "бесчестья", значит, нет твердости в самих устоях жизни, ее социальных, этических, духовных основах.

Но люди пытаются выжить, даже зная, что цена такой жизни слишком завышена, что унижение свое и смирение со "злом" - слишком тяжко для души, а порой - и бесполезно, и опасно. Ибо нельзя поверить человеку, сумевшему как-то "умерить свою гордыню", примириться с тем, что противно его сознанию, противоречит разуму, стесняет и плоть, и дух. Поэтому "повстанцы" - "воины Аллаха", взявшись за очищение общества от "скверны" его светскости, от "заразы" привнесенных в него западных норм жизни и морали, спасая его от "бесчестья" и "бесстыдства", насаждая запреты на образование женщин,

* И то, и другое название можно перевести по-другому ("Les nouvelles d'Algerie" Маиссы Бей как "Алжирские рассказы", а "PassagHres" Зинеб Лабиди как "Встретившиеся в пути"). Однако, как мне кажется, предлагаемый выше перевод названий больше соответствует смыслу сообщаемого и обобщаемого писательницами.

** М. Бей трактует слово "silence" - как "тишина", "безмолвие".

повелев им снова "закрыться", носить хиджаб, покрыть голову, не верят той, которая учила их когда-то в школе французскому языку, но теперь одевшей одежду "благочестивой" мусульманки (новелла Зинеб Лабиди "Смирившаяся"). Они убьют ее, как убивают всех, кого считают виновными в несчастьях и бедах народа, так и не одолевшего нищеты, безработицы, неграмотности, болезней, массового исхода из деревень, эмиграции... Среди их жертв - и алжирская интеллигенция - отважная "выразительница общего несчастья", - именно таковыми считали себя алжирские учителя, поэты, прозаики, журналисты...

Но даже зная, что смерть может ждать человека теперь где угодно, повсюду, где достанет пуля или полоснет по горлу нож; даже зная, что тебе грозит "развод" или мужнино "отлучение", отсыл жены в родительский дом за непослушание, а значит за "бесчестье"; даже принимая постулат о том, что "женщина - ниже по достоинству своему, чем мужчина; даже понимая, что поступок твой - уход из дома - может стать вечным твоим позором и лечь клеймом "бесчестья" на весь твой род, твою семью, женщина может найти в себе способность преодолеть страх, переступить через "Запрет", забыть на время о жгучести стыда за содеянное, за вкушение недозволенного, и отдаться порыву души, томлению тела, учащенному ритму сердца, зову Жизни, еще пульсирующей на этой земле.

Вот почему в новеллах Зинеб Лабиди - только "мимолетности" женского существования, фиксации отдельных состояний женского естества, не устрашенного свирепствующим повсюду террором. "Танцующая" ли вопреки желанию мужа на свадьбе своего брата; "убегающая" ли из вполне благополучного дома на встречу с неизвестностью, не выдержав "диктата" мужа; размышляющая ли о причинах своей "униженности" мужчиной, либо не стерпевшая привода им в дом четвертой жены; вспоминающая ли о горделивой "непокоренности" своих предков, страдавших от чужих набегов; одевшая ли хиджаб - "как все", - чтобы слиться с массой женщин, пытающихся использовать традиционное "закрытие" тела как "завесу" от воцарившейся повсюду угрозы Смерти, - героини рассказов З. Лабиди так или иначе еще находятся в пространстве Жизни, ценя тот ее миг, который дает пусть краткое, но такое радостное ощущение Свободы. Надо ли говорить о том, как бесценен этот миг?

ЗАЧЕМ КУЛЬТИВИРУЕТСЯ В ОБЩЕСТВЕ КОНЦЕПТ "БЕСЧЕСТИЯ"?

Однако литература, сосредоточенная именно на проблеме женской свободы, и на исходе XX в., и в начале XXI в. не может не вызвать вопроса о том, зачем культивируется в обществе и по сей день концепт "бесчестия", насколько реальны опасения и страхи, а главное, действительно ли они связаны именно с "запретами" религии, возвратом к "чистым истокам", который проповедуют исламские фундаменталисты, так или иначе, но усилившие практически повсюду в мусульманском мире свое влияние на общество, совершая битву свою за "очищение прогнившего до основания мира" именем Аллаха? И, не переставая удивляться все возрастающей ответной, особой реакции именно художественного сознания алжирцев, а точнее, алжирок, писательский "отряд" которых не только не замолк, но даже вырос¹², не только не сложил своего оружия под давлением "исламистов", но и отточил его, демонстрируя свое мастерство, удивимся главным образом тому, что в Священном писании мусульман не содержится ни смертельных угроз женщине, ни даже намеков на необходимость ее принижения, угнетения и отнятия у нее свободы, если таковую она желает обрести.

Не поленимся заглянуть в Коран и хадисы пророка Мухаммеда. Поскольку "праведные" и "неправедные" дела в мире, где ислам - основная религия, с некоторых пор все чаще и чаще совершаются "во имя Аллаха Всемогущего", то сверить "Замысел" Аллаха с "умыслом" людских деяний порой становится настоятельной необходимостью. Это позволяет различить изначальные установления, наставления, предписания и рекомендации, содержащиеся в тексте Корана, и их "бытовые" трансформации, иногда гипертрофированные (а иногда и "стертые")¹³ многовековой Традицией, укоренившимися в народе обычаями (хранящими еще иногда и доисламские традиции жизни, а потому по-своему либо усиливающие, либо дополняющие исламскую). Сюда можно добавить вполне патриархальные предрассудки и поверья, с "именем Аллаха" напрямую не связанные, однако "проецирующиеся" на общественное поведение и общественное сознание в совокупности с религиозным.

Предлагаем читателям обратиться к русскому переводу арабского текста Корана, выполненному не столь давно с учетом многих других переводов (и научных толкований) и изданному под грифом Российской академии наук и ее Института востоковедения¹⁴, к фрагментам, где речь так или иначе идет об отношении к женщинам: сура 2, аяты: 148; 187; 215; 221; 228; 229; 231; 232; 233; 237; 240; сура 4, аяты: 3; 4; 11; 15; 19; 20; 34; 128; 129; сура 24, аят 31; сура 33, аят 59; сура 65, аяты 2; 6; 7. Их подобралось немало, и, полагаю, они по-своему отразят и засвидетельствуют не только исторически конкретную обусловленность определенных исламом установлений и предписаний, но и непреходящий смысл онтологической оппозиции "мужчина и женщина", а также сущностное единство их общечеловеческого предназначения.

Не исключаю, что в тексте Священного писания от нашего внимания могло ускользнуть еще немало того, что могло бы проиллюстрировать рассматриваемую нами тему, но и эти ссылки вполне красноречивы.

И в хадисах Пророка Мухаммада нет никаких "отступлений" от данного Ему Аллахом Откровения, и вся основная "гендерная парадигма" и здесь может быть выражена формулой: "Милость моя берет верх над гневом моим"¹⁵.

Не найдя в наставлениях Аллаха ни особых угроз, ни устрашения (кара Судного дня - для всех грешников), а в запретах Его - ничего особо противоестественного, вернусь к "женским откровениям" в новеллах современных алжирских писательниц и задамся вопросом, отчего же так горек и Рассвет, и

День женской жизни, фиксируемой художниками, отчего так давит Ночь, опускающаяся в душах героинь и Зинеб Лабиди, и Маиссы Бей, да и других современных алжирских писательниц? Почему сама жизнь их превратилась в "оковы", и нет конца того Пути, который был когда-то, еще в начале 50-х гг. XX в., определен героиней романа марокканского писателя Дриса Шрайби "Простое прошедшее" (1953) как путь, уготовленный для мусульманки: "Между тюрьмой малой (в Доме) и тюрьмой большой" (в окружающем мире)?..

Алжирки именно в 50-е гг. прошлого века попытались разрушить стены хотя бы одной из этих тюрем - Дома, где испытывали "гнет" мужской части своей семьи, не позволявшей жить так, как жили почти по соседству с ними девушки и женщины другого мира: француженки, другие европейки колониального "сообщества". Сосуществование на одной земле не могло не влиять на самоощущение мусульманок в пространстве наблюдаемой ими "современности", несмотря на все барьеры конфессионального и социального различия.

Но Алжирская война за независимость странным образом совместила извечные человеческие принципы защиты отечества, родной земли, родного народа с древними обычаями этой земли - восстановления "чести" семьи, рода, племени¹⁶, отмщения за поруганное врагом их достоинство, "достояние", - издавна связанные не только с понятием "территориальной целостности", но и с женским "целомудрием", равно охраняемыми как сокровища, в границах, запрещавших нарушение их "чистоты". (Исламская религия только "впитала" в себя уже существовавшие во многих странах, куда проникала, древние обычаи и понятия, усилив "запреты" повелением Всевышнего и Всемогущего.) И переход человеком границ "дозволенного" всегда воспринимался в народе как состояние разлада основ, устоев, крушения "опорных столбов", на которых держалось, в отличие от западного, традиционное восточное общество, неохотно и по сей день "впускающее" в свои недра так называемые "современные" нормы нравственного, социального и политического мироустройства.

Не удивительно поэтому, что завоеванная Алжиром в 1962 г. независимость особых, радикальных перемен в традиционном укладе жизни народа не принесла, хотя именно женщины все-таки стали свободнее, получив и доступ к образованию, и многие гражданские права, которых были лишены раньше, в том числе и право на обретение профессии, на самостоятельную работу, а значит - и выход за пределы Дома. Однако главное в их жизни осталось: брак и семья, где редко кто думал "расправляться" с вековыми обычаями, где "мужское превосходство" так или иначе (или в той или иной мере), но обусловливало и зависимость дочери в семье от отца и братьев, их выбора ей жениха, и "покорность" жены мужу, и его преимущественного права и на развод, и на новую свою женитьбу при сохранении брака с первой женой... И по-прежнему женщина здесь (как и повсюду в мусульманском мире) будет ждать рождения именно сына¹⁷ - будущего хранителя "рода и племени", защитника и матери своей, и имущества семьи, и "чистоты" своих сестер, основное предназначение которых - выйти замуж, не нарушив главное: ни свое, ни своей (родительской), ни мужниной семьи достояние, именуемое "честью"...

В ПЛЕНУ НЕИЗБЕЖНОСТИ

Но, может быть, не так уж и противоречив и неуместен сегодня этот "принцип превосходства", обрекающий женщину на зависимость от мужчины, если героини Зинеб Лабиди - и "вдовствующая", и "замужняя", и "униженная", и "убегающая", - все они, так или иначе ощущающие усиление гнета запретов, власти предрассудков и древних обычаев, неполноправность свою и даже неполноценность, не то чтобы смиряются с вековой Традицией жизни, но возвращаются так или иначе на круги своя: вдова будет уповать на своего старшего сына; двое из трех жен "вернутся в кухню" в ожидании четвертой; будущая свекровь уже предчувствует возможность высказать невестке свои "претензии" и свое неудовольствие, - иначе как одолеть извечную свою "униженность" в доме мужа? Ну, а "убегающая" никуда так и не убежит, несмотря на уже почти открытую дверь своего дома: ибо знает заведомо, что тайный возлюбленный не будет достоин ее выбора, - не нарушит никогда запрета брать в жены ту, которую "познал до свадьбы"... (Любовь здесь отнюдь не "дитя Свободы" - она всегда осознавала границы дозволенного религией и обычаем. И женщина тяжко расплачивалась за их нарушение...) Но, ведь, и добровольно надевшая хиджаб женщина ("как все"), прекрасно понимающая парадоксальность самой этой странной моды на древний, почти сакральный атрибут, рожденный страхом, а не радостью "обновления" своего облика, неожиданно почувствовала себя более свободной, и однажды даже позволила себе "полную свободу" - одела хиджаб на обнаженное тело свое...

Так в чем же дело? Почему же, вот уже почти семь десятилетий, с тех пор, как написан роман Лейлы Дебеш "Азиза"¹⁸, не прерывается цепь женских свидетельствований (в рамках только художественной словесности) о "деспотизме" исламских запретов, о жестокой власти Традиции Жизни, но одновременно и непрекращающейся жажде женщин изменить ее тесное, узкое "русло", выйти на простор, где вольно дышит грудь и взор открыт дальним горизонтам?.. Отчего эти "слезы души", страдающей и мечтающей о Свободе и в годы колонизации страны Францией, и в годы борьбы за независимость, и в годы "строительства Новой Жизни", и в годы, даровавшие стране возможность распоряжаться своей судьбой и плодами своей политической самостоятельности, и в годы наступившего "похмелья" после упоения Победой, изгнания Чужих (колонизаторов и иже с ними), и в годы неожиданного обретения страной массы врагов "внутренних", Своих, недовольных ни новой Властью, ни новым Порядком, так и не избавившими народ от нищеты?¹⁹ Ведь лейтмотив многочисленных уже книг и Малики Моккадем, и Латифы Бен Мансур, и Лейлы Маруан, и Маиссы Бей, и Зинеб Лабиди²⁰ и др. алжирок - это горечь несостоявшегося Счастья, так и не обретенной Свободы, извечности женского удела, неодолимости русла Жизни в оковах берегов, на одном

из которых деспотизм Традиции, на другом - диктат Современности. Но это - неизбежность... И женщины это знают. Здесь так было и так будет всегда. А потому - "замужняя" останется "замужней", зависимой от воли мужа, даже если восстанет против его власти; "вдова" останется "вдовой", т. е. женщиной так или иначе "ущербной", никому особо "неприглядной", почти "нечистой", - ибо был у нее уже "мужчина", а "опозоренную" или обесчещенную ничто уже не спасет, - ни отмщение за поруганную бандитами ее честь, ни долг врачей, пытающихся вылечить ее потрясенную несчастьем душу. Измученная уже своим "позором" она сама избавит себя от своих мучений, и именно Женщина придет ей на помощь, указав на выход из больницы, ведущий в мрачный овраг, ведущий в Смерть, ибо только она спасет девушку от жизни в "бесчестье"... Да и "надевшую хиджаб" все равно убьют: не потому что она "зналась с "чужими", но просто потому, что обучала "чужому" языку алжирских же детей...

А потому в книгах алжирок - и вызов, и протест, и отчаяние, и смирение, и поиск компромисса, и вечная неутоленность Жажды "полета", Танца души и сердца, и Трепет тела, слышащего пульс "изначала Жизни", ощущающего его ритм... Но больше всего они ненавидят Время страха, кровавого террора объявивших свою беспощадную войну не только нищете, безработице, чиновничьей коррупции, но и "всему чужому". В этом Времени сошлись в смертельном поединке древний Замысел охранения "Чести племени"²¹ как женского целомудрия и злой умысел людского "спасения" достоинства общества от "нечистоты", понимаемые и как непринадлежность к вере в Аллаха, и как несоблюдение верующими в Него Учения Его. Но именно в этом Учении, или лучше даже Поучении людей верить в Его, Аллаха Всемогущество и Всемилостливость, блюсти свою и своей семьи Благочестивость, уметь защищать свои достоинство и достояние, помогать бедным и сиротам, пытаться жить в мире с женами, даже с "отвергнутыми", - трудно найти угрозу кровавых расправ с "непослушными" или намек на необходимость убийства их новорожденных детей и жестокость мщения их близким... Но именно от этого творящегося в окружающем их мире Зла и воцарившегося повсюду страха страдают героини новелл Маиссы Бей и Зинеб Лабиди, как страдают и героини романов Малики Моккадем, Латифы Бен Мансур и Лейлы Маруан. Именно об этом кошмаре новой войны, превратившей любимый Алжир в "место казни", где торжествует только "язык Смерти", написала и свои новые книги Ассия Джебар²², как и многие ее соотечественники и соотечественницы, вынужденная жить теперь в эмиграции...

Но книги эти - не просто свидетельства безысходности Войны Времен - Прошлого и Будущего, бесконечности крушений Надежд и Идеалов, неодолимости Судьбы, предназначенной Женщине. В них - живое дыхание Настоящего, попытка снять с него Завесу Молчания и взять Слово, чтобы сказать в беспросветной Ночи о том, что Жажда Рассвета не иссякает в душе человека, что сердце женщины все также отзывается на "ритм земли", зовущей к Движению, к радости ощущения биения Жизни, солнечного тепла, "вкуса Моря", вольный простор которого снова и снова рождает мечту о Счастье и Свободе. И главное - извечную Надежду на Будущее...

¹ Djebar Assia. Les enfants du Nouveau monde. P., 1962. Русское издание: И светит им наступающий день. М., 1965. Пер. Э. Лазебниковой.

² Bey Maissa. Au commencement etait la mer. P., 1996; 2003.

³ "Кто помнит о море" (Qui se souvient de la mer. P., 1964) - так назывался роман классика алжирской литературы М. Диба, связавшего с метафорой Моря эпоху антиколониальной войны. О нем см. подр.: Прожогина С. В. Франкоязычные писатели Магриба 60 - 70 гг. М., 1980.

⁴ Именно так - "La soif" ("Жажда") - называлось первое произведение Ассии Джебар (1957), отразившее чаяния и надежды молодого поколения алжирок, вступавшего на порог Новой Жизни (см. русск. перевод романа в: Ассия Джебар. Избранное. М., 1990).

⁵ Bey M. Nouvelles d'Algerie. P.. 1998; Cette fille-Ia. P., 2001; Entendez-vous dans les montagnes. P., 2002; Sous le jasmin la nuit. P., 2004; Surtont ne te retourne pas. P., 2005 и др.

⁶ Мне довелось уже рассказывать о произведении Ассии Джебар "Оран, мертвый язык", частично посвященной и этой проблеме в книге "Любовь земная" (М., ИВ РАН, 2004).

⁷ Об их творчестве см. подр.: История национальных литератур стран Магриба. Т. Литература Алжира (колл. авторов). М., 1993.

⁸ См.: Прожогина С. В. Между мистралем и сирокко. М., 1998; ее же: Иммигрантские истории. М., ИВ РАН, 2003; Женский портрет на фоне Востока и Запада. М., 2006 и др.

⁹ Я имею в виду написанную от лица маленькой девочки - алжирской иммигрантки, потрясшую франкоговорящий мир повесть "Жоржетт!"(1986).

¹⁰ Но и у христиан сказано: "...всякому мужу глава Христос; жене глава - муж" (Св. Апостол Павел, Первое послание к Коринфянам, гл. 11:3).

¹¹ Именно так назывался последний роман безвременно скончавшегося в годы новой алжирской войны Мимуни Р. La malediction. P., 1992.

¹² Явление, характерное для стран Магриба, наблюдаемое и в Марокко, и в Тунисе, где женщин-писательниц становится все больше и больше. См. об этом: Азия и Африка сегодня, 2008, N 10, с. 70 - 74.

¹³ Имею в виду убийства и расправы над людьми, часто ни в чем не повинными, не являющимися ни рьяными сторонниками, ни ненавистниками как официальной власти в стране, так и сил "исламского возрождения", прибегающих к террору: действия последних особо расходятся именно с кораническими предписаниями [см., напр., суру 5, аят 32: "Если кто-либо убьет человека не в отместку за [убийство] другого человека и [не в отместку] за насилие на земле, то это приравнивается к убийству всех людей" (слово "насилие" - ар-фасадун - И. Ю. Крачковский переводит словом "порча", М. Али - ..."вред, беда", Маудуди - ..."всеобщий беспорядок", Блашер - ..."возмущение" [(см.: комментарий М. -Н. О. Османова к пер. Корана, с. 443); сура 17, аят 33: "Не убивайте человека, кроме как по праву, ведь это запретил Аллах" (имеется в виду право возмездия, казни или сражения - с. 492)].

¹⁴ Коран (пер. с араб, и комментарии М. - Н. О. Османова). М., 1995.

¹⁵ Хадис 1. Цитата по изд.: Аль-ахадис аль-кудсийа. Хадисы Пророка. Центр Аль-Фуркан. Дамаск, 1419 г. (по хиджре) (в перев. В. Пороховой).

¹⁶ См. подробно о концепте "чести племени": Прожогина С. В. Положение мусульманки в границах поликультурного общества // Ислам и общественное развитие в начале XXI века. М., 2005, с. 265 - 281.

¹⁷ "Богатство и сыновья - украшение жизни в этом мире", - Коран только утвердил вековую уверенность людей этой земли (сура 18, аят 46).

¹⁸ О нем см. подр.: Прожогина С. В. Женский портрет на фоне Востока и Запада.., с. 16 - 41.

¹⁹ Алжирская литература в целом пристально фиксировала все происходящее со страной и пыталась разобраться в причинах новой войны, связанной с усилением исламского фундаментализма (см. романы 80 - 90-х гг. и начала XXI в. Р. Буджедры, Р. Мимуни, М. Диба, А. Джебар и др.).

²⁰ См., напр.: Mokkedem M. Les hommes qui marchent. P., 1990, L'interdite. R, 1992, N'zid. P., 2006; Bey M. Au commencement etait la mer. P., 1996; Cette fille-la. P., 2000, Surtout ne te retounepas. P., 2005; Marouane L. La jeune fille et la mere. P., 2005; Ben Mansouri L. L'annee de Г eclipse. P., 2001 и мн. мн. др.

²¹ Характерно название - L'Honneur de la tribu - книги Р. Мимуни, вышедшей в годы начавшегося в стране террора (1989).

²² См.: Djebar A. Le blanc de l'Algerie; Vaste la prison; Oran, la langue morte; Morte sans sepulture и др., изданные в последнее десятилетие XX в., а также: Ben Mansour L. L'annee de Feclipse. P., 2001.