Одним из наиболее заметных явлений в социальной и культурной жизни Китая XX в. стало движение за "просвещение" ("цимэн"). Возникнув на волне движения 4 мая 1919 г. и пропаганды новой литературы и образования, "просвещение" стало лозунгом идеологического и культурного развития страны на протяжении первых десятилетий существования нового Китая. Однако обращает на себя внимание тот факт, что сейчас, спустя более полувека, идеи "просвещения" получили в китайском культурном пространстве новую актуальность и стали предметом оживленной полемики. В статье анализируются причины и следствия этого явления и определяются новые значения концепта "просвещение" в современном Китае на материале творчества выдающейся писательницы "литературы нового периода" Ван Аньи.

Ключевые слова: "Китайское просвещение", Ван Аньи, "литература нового периода".

CHINESE CONCEPT OF "ENLIGHTENMENT" IN WANG ANYI'S PROSE

Maria V. SEMENYUK

This article discusses the concept of "Enlightenment" in the socio-cultural environment of China's during the twentieth century. Appeared at the beginning of the century as part of the "May Fourth Movement", the idea of "enlightenment" became relevant and discussed again in 80s and 90s. Nowadays the concept is not only restored, but also significantly rethought, which is reflected in a number of literary works. This article analyzes the causes and consequences of this phenomenon, and identifies the new values of the concept of "enlightenment" in contemporary China, based on works by a prominent writer of the so-called "Literature of the New Era" - Wang Anyi.

Keywords: Chinese "Enlightenment", Wang Anyi, "Literature of the New Era".

Несмотря на то что после "культурной революции", отмеченной радикальными кампаниями "переобучения" китайской интеллигенции, "просвещение" многими воспринимается как одиозный термин с почти негативной коннотацией, целый ряд исследователей, а также многие современные писатели Китая обращаются к нему как к положительному явлению, ищут варианты современного видения "просвещения" в продуктивном ключе. Хорошую иллюстрацию этого представляет творчество одной

СЕМЕНЮК Мария Владимировна, аспирант Института стран Азии и Африки, МГУ им. М. В. Ломоносова; E-mail: novembertune@yandex.ru.

Maria SEMENYUK, PhD Applicant, Institute of Asian and African Studies, Lomonosov Moscow State University.

из ведущих писательниц континентального Китая Ван Аньи перу которой принадлежит роман, названный автором "Эпоха просвещения", получивший в 2007 г. одну из наиболее престижных литературных премий в стране.

Прежде всего необходимо прояснить само значение термина "просвещение" в китайском социокультурном пространстве. Следует уточнить, что, прибегая к этому термину, большинство китайских авторов не имеют в виду отсылку к соответствующему явлению мировой литературы и культуры. Они употребляют этот термин в собственном значении, указывая на исключительно китайское явление.

Сам лозунг "просвещения" впервые был провозглашен в период с 1915 по 1917 г., в рамках движения "за новую культуру" ("синь вэньхуа юньдун") и "литературную революцию" ("вэньсюэ гэмин"). Обращает на себя внимание сам выбор термина "цимэн" в качестве лозунга этих движений. В традиционной китайской культуре содержится большой корпус дидактических идей о "культурном просвещении" народа, которые, как отмечал академик Н. И. Конрад, чаще всего фиксируются в китайском языке с помощью многозначной лексемы "вэнь". "Вэнь - слово, обозначающее то, что относится к просвещению, осуществляемому средствами письменности, т.е. ко всем видам литературы" [Конрад, 1966, с. 88].

Активисты "движения 4 мая" стремились подчеркнуть разрыв с предшествующей традицией, и потому в качестве лозунга было выбрано гораздо более современное слово "цимэн", что можно перевести как "просвещать невежественных". И действительно, вначале это движение ставило перед собой скорее образовательные цели: обучение и просвещение в массе своей неграмотных и, в их понимании, невежественных масс, распространение передовой западной науки и идеологии, преодоление пережитков старого феодального общества. Однако, как это и характерно для китайской культуры, под главным орудием просвещения подразумевалась не столько какая-либо социальная, административная деятельность, сколько литература и искусство. Таким образом, "просвещение" стало не только одной из многочисленных политических кампаний того времени, но и своего рода "литературным течением". Во главе его встал целый ряд выдающихся литераторов и публицистов того времени: Чэнь Дусю, Ху Ши, Цянь Сюаньтун, Цай Юаньпэй, позже к ним примкнули другие видные писатели, в частности Ба Цзинь и Ху Фэн. Хотя это были люди в целом различных общественных и художественных взглядов, их литературная деятельность в рамках движения была подчинена общей задаче - "с помощью передовой западной мысли и культуры пробудить разум и сознание народа, улучшить его дух" [Чэнь, 2003, с. 270].

Большинство исследователей китайской литературы и культуры XX столетия сходятся в том, что дальнейшее развитие движения "цимэн" было не совсем благоприятным. В 1930-е гг. возникла ожесточенная полемика вокруг проблемы "массового искусства", и в этой дискуссии "просветители" настаивали на важности "пропагандистской" функции литературы, и, как отмечает исследователь феномена "цимэн" Ван Гуандун, "в идеях движения стало значительно больше политического компонента". [Ван Гуандун, 2001, с. 237]. В то время главной задачей просветителей стало, "используя понятную массам форму, доносить до них идеи революции" [там же, 2001, с. 237]. Логически вытекающая из идей "цимэн" антиномия просвещающий - просвещаемый приобрела новую остроту, и многие деятели искусства стали склонны скорее признавать свое единство с "просвещаемыми" массами, чем отрицать их (а значит, и свой) творческий потенциал. Позиции просветителей стали ослабевать, и движение потеряло многих сторонников. Ряд талантливых писателей этого периода, такие как Шэнь Цунвэнь, Ли Цзежэнь, Сяо Хун, в своем творчестве отказались от идеи "от просвещения к революции" и обратились к повседневной жизни народа, вне контекста идеологической оценки и революционной риторики. Как отмечает видный литературовед, профессор Фуданьского университета Чэнь Сыхэ, "у просветителей стали появляться сомнения в собственных идеях или в результатах, к которым может привести их претворение в жизнь, а может быть, они видели, что то, во что они верят, на китайской

почве не сможет привести к желаемым результатам... Это не только разрушало их надежду, но и порождало сомнение в самих себе, в собственной позиции и убеждениях" [Чэнь, 2003, с. 161]. Так или иначе, к 1940-м гг. литературная интеллигенция, потеряв позицию "просветителей", постепенно из идеологов новой культуры стала объектом насмешек и нападок, а после "освобождения" и создания КНР - еще и объектом "перевоспитания". Позже, в десятилетие "культурной революции", когда работа образовательных учреждений по всей стране была остановлена и студенты, и преподаватели были отправлены в деревни на "переобучение", миллионы людей потеряли возможность получить образование даже на уровне средней школы, и идея "просвещения" масс, казалось, абсолютно утратила какое-либо положительное значение, прочно связавшись в сознании людей с печальными последствиями "просвещения" культрева.

Однако 1980-е гг., ознаменовавшиеся "реформами открытости" и созданием нового китайского общества, освобожденного от идеологического диктата "культурной революции", принесли с собой новую волну интереса к идеям "цимэн" и привели к переоценке их значения для китайской культуры и общества. Причиной этого, в первую очередь, стала необходимость переосмысления статуса и роли интеллигенции в новом китайском социуме. В этот момент в попытке осознания путей развития китайской культуры и литературы "нового периода"¹ многие интеллектуалы вновь обратились к опыту "движения 4 мая". Так, во вступительной речи на Конференции, посвященной десяти годам развития литературы нового периода, прошедшей в октябре 1986 г., было объявлено, что "литература нового периода" явилась следующей глубоко значимой литературной революцией после "литературной революции 4 мая" [Вэньсюэ пинлунь (Литературная критика), 1986, N 6]. Такого рода параллель продемонстрировала интерес к социокультурным явлениям начала века, и дискуссии о необходимости "просвещения" обрели второе дыхание.

С 1980-х гг. и вплоть до настоящего момента осмысление "просвещения" литературоведами и деятелями культуры Китая зачастую идет в русле полемики о "народном" в литературе и обществе. В рамках поиска национальной идентичности и "китайского духа", столь характерных для культуры "нового периода", оказавшейся в идеологическом вакууме, многие авторы заговорили о "народном" ("минцзянь") как о ценностном ядре китайской литературы и культуры, причем не только древней, но и новейшей. При этом, говоря о "народном", речь идет не о фольклоре или сельской культуре, а о своего рода альтернативной культуре по отношению к официальной. Так, один из сторонников концепции "народного", профессор Ван Гуандун, выделяет в качестве основных его черт "возникновение в сферах, которые достаточно слабо контролируются государственной властью", "тесную связь с первобытным жизненным началом" и "эстетическую ценность свободы и самобытности" [Ван Гуандун, 2001, с. 233]², но отрицает его прямую связь с сельским социокультурным пространством (что раньше было неотъемлемым элементом понимания "народной культуры"). Что примечательно, одну из глав своего исследования Ван Гуандун так и озаглавливает "Просвещение и народное" и настаивает на преодолении антитезы между ними: "Отношения интеллигенции и народного духа заключаются не в отказе от духа просвещения, а в конкретизации, практическом осуществлении идеологии просвещения" [там же, 2001, с. 235]. Таким образом, современные исследователи подвергают критике устаревшее противопоставление: с одной стороны, просветительская позиция и социальные обязательства интеллигенции, с другой - "отсталая" аграрная народная культура. Они выдвигают тезис о том, что в современном Китае "народное" переходит в сферу массовой, динамически развивающейся культуры, в том числе городской, и вектор нового "просвещения"

¹ В Китае всплеск интереса к литературному творчеству и его активное восстановление и развитие, пришедшиеся на 1980-е гг., принято называть "син шици вэньсюэ" - "литература нового периода".

² О современной концепции китайского "народного" и полемике вокруг термина см., например: [Чэнь, 1994; Нань, 1999; Хун, 1993].

должен быть не противопоставлен этой культуре, а продуктивен по отношению к ней. Тем самым "просвещение" в новом китайском обществе становится одним из способов формирования новых культурных форм.

Яркий пример новой интерпретации идей "цимэн" мы находим, в частности, в произведениях талантливой шанхайской писательницы Ван Аньи, которая активно обращается к проблематике "потерянного поколения" и его будущего. Ван Аньи, которая, по мнению многих критиков, является одной из наиболее значимых фигур на литературной арене Китая последних десятилетий, сама принадлежит к поколению, попавшему в жернова кампании "по отправлению в горы и деревни на переобучение", и в своем творчестве не раз предпринимает попытки художественного переосмысления этого исторического периода и его последствий. Эта тема не теряет для нее актуальности на протяжении всего периода ее творчества: ее первый роман, вышедший в 1986 г., был озаглавлен "Выпускники школы 1969 года"³, а одна из ее последних крупных работ, роман "Эпоха Просвещения" (2007) посвящена опять же этому периоду.

Большое место в художественном мире Ван Аньи занимает изображение так называемых лао саньцзе⁴, молодежи, попавшей в первую волну репрессий, направленных против "правых элементов", и столкнувшейся с фактическим разрушением собственных идеалов. Образование, полученное ими до "культурной революции", сформировало определенный тип мыслящих, "грамотных" молодых людей, преисполненных возвышенных стремлений и полуутопических идей, которые не выдержали и не могли выдержать испытание кампанией "отправления людей в горы, деревни и отдаленные районы на переобучение". Фактическое разрушение духовного стержня, крушение идеалов и надежд было воспринято молодыми интеллигентами как трагедия, и чувство горечи и безысходности стало доминантой их мироощущения.

Яркое изображение трагедии этого поколения мы находим в одном из самых известных романов Ван - романе 1990 г. "История Дядюшки". Главный герой этого произведения - некий "Дядюшка", который в романе проходит путь от молодого интеллигента, мечтающего о "просвещении" деревни, до обычного сельского учителя, проводящего свои дни в преподавании в сельской школе, интрижках с ученицами, употреблении горячительных напитков и поколачивании супруги. Впоследствии, когда бывшие "правые элементы" становятся героями-мучениками "культурной революции", Дядюшка, всячески стремящийся покинуть деревню, творчески приукрасив историю о своих преследованиях в деревне за аморальное поведение и последующий развод с женой, сочиняет романтическую историю о своих мечтах и страданиях и благодаря этому умудряется снискать славу и стать успешным писателем. С тех пор все его стремления направлены на поддержание этой иллюзорной истории и на попытки забыть неприятную ему реальность. "Этот период унижений, когда с ним обращались как с дворовым псом, как с драной кошкой, как с мелкой букашкой, этот период разрушил его личность и его будущее до основания, стал звонящим по нему погребальным колоколом... он никак не мог позволить этому периоду существовать" [Ван Аньи, 2004, с. 278]. Тем самым Ван Аньи рисует образ поколения, вооруженного различными идеалами и концепциями, которые трагически не совпали с действительностью. Так и не сумев принять реальность прошлого, оно ищет пути спрятаться от нее, в том числе и с помощью литературного вымысла. "Вообще говоря, познав болезненность практики, они стали стремиться видеть мир только как теорию". Несмотря на формальный "успех", пришедший к герою, ему не удается стать частью новой жизни и понять ее, потому что, скрываясь от мыслей о прошлом, герой занят умозрительными построениями

³ 1969 г. - это год, когда сама Ван Аньи, не успев окончить школу, вместе со сверстниками была отправлена в провинцию Аньхуэй "учиться у крестьян".

⁴ Дословно это можно перевести как "три старших выпуска", так в Китае принято называть студентов 1966, 1967 и 1968 гг., которые не смогли закончить учебу в школе в связи с развернувшейся "культурной революцией"

и сочинением новых выдумок о себе. Так, из конфликта неприятия трагической реальности прошлого, слома внутреннего стержня, конфликт "лао саньцзе" с миром переходит в конфликт с настоящим. Пытаясь "остановить" ускользающий мир, превратив его в свод рациональных явлений, они тем самым все более отдаляют себя от реальности.

Помимо "лао саньцзе" в произведениях Ван большое место уделяется следующему за ним "потерянному поколению", к которому в реальном историческом времени принадлежит сама писательница. Эти люди, внешне пережившие и пострадавшие меньше, чем их предшественники, внутренне пережили трагедию, может быть, более страшную. Им довелось испытать и голод, и "отправление в деревни на переобучение", но самая страшная волна репрессий не затронула их, и они вступили в новую жизнь молодыми и полными сил. Однако их детство прошло в хаотическом мире, в своего рода "плавильном тигле", все вокруг них постоянно изменялось, а то, что казалось вечным и незыблемым, было, в конце концов, беспощадно разрушено. Так они и выросли - поколением, не успевшим еще сформировать собственных убеждений, без личностных идеалов, без веры во что-либо, потому что они наблюдали разрушение всего и вся. Резко и горько характеризует Ван свое поколение: "Мы стали поколением людей, у которых не было ничего, не было ни экономических возможностей, ни общественного положения, ни достаточного здоровья, все наши мечты и надежды выливались лишь в досужие разговоры" [Ван Аньи, 2007, с. 286].

Именно это поколение становится центральным объектом изображения в одном из последних романов Ван Аньи - романе 2007 г. "Эпоха Просвещения". Его главные герои - вчерашние школьники, дети так называемой революционной красной аристократии, которые после закрытия школ оказались предоставлены самим себе и пытались найти место в окружающем мире. Разрушение не только общественного устройства в целом, но и семьи (так, в самом начале романа отец главного героя получает ярлык и попадает в тюрьму, дети вынуждены публично отречься от него, а мать, отказавшись это сделать, кончает жизнь самоубийством) превращает их жизнь в своего рода "палаточный лагерь", где "семьей" они могут назвать лишь "всекитайскую семью революции", т.е. таких же подростков-хунвэйбинов, как и они сами. В начале романа мы встречаем молодых ребят, "чья коммунальная семейная жизнь не дала им даже самых элементарных знаний о мире и человеческих отношениях. Поэтому в их сознании царил абсолютный догматизм" [Ван Аньи, 2007, с. 34].

Вместо какого-либо жизненного опыта их сознание переполнено различными абстрактными идеологиями, почерпнутыми из книжек, а большую часть времени они проводят в философских дискуссиях друг с другом. Так, в первой части романа большое место занимают дискуссии главного героя Наньчана и его товарища Чэнь Чжожаня о трансформации социалистической модели, о том, будет ли третья мировая война и Четвертый Интернационал, о Марксе, Энгельсе, Дарвине, нигилистах, троцкистах, ревизионизме, прибавочной стоимости и прочих важных вещах, с которыми они никогда в жизни не сталкивались. Эти дискуссии, как им кажется, заполняют ту зияющую пустоту, которая внезапно образовалась в их жизни, как отмечает автор, "эти дискуссии очень подходили им, с одной стороны, вопрос прямо их не затрагивал, а значит, можно было сохранять дистанцию и объективность, а во-вторых, он не требовал от них конкретных действий" [Ван Аньи, 2007, с. 26].

Однако, назвав свой роман "Эпоха Просвещения", автор делает акцент на процессе взросления и просвещения этих ребят, которое происходит хоть и вопреки историческим условиям, но в полном согласии с естественным устройством жизни. Несмотря на то что такой вариант названия однозначно мог иметь скорее негативное прочтение, и, как отмечает один из исследователей романа, профессор Чжан Сюйдун, "это слово и в кругу литераторов и критиков и шире, в кругу людей образованных неизбежно могло вызвать некоторое раздражение" [Чжан, 2008], Ван Аньи, перебрав несколько вариантов названия, в итоге останавливались именно на "Эпохе Просвещения". И действительно, центральным объектом изображения романа становится не только авторское

сочувствие потерянной юности, отчужденности от социума и исторического процесса, но и изображение процесса взросления, постепенного познания реального мира главным героем. В отличие от героя "Истории Дядюшки", чья трагедия так и остается неразрешенной и в финале романа герой погибает от руки собственного сына, главный герой "Эпохи Просвещения", "маленький генерал" революции Наньчан, изображен в динамическом положительном развитии.

Роман построен на взаимодействии центрального персонажа, Наньчана, с цепочкой других, с которыми он вступает в своего рода жизненный "диалог" и тем самым переходит на следующую ступень понимания окружающего мира. Так, дружба героя с его главным собеседником в вопросах политики и социума, идеологическим "наставником" Чэнь Чжожанем, обрывается, когда последний, столкнувшись с житейской ситуацией, демонстрирует свою полную беспомощность. Провозглашающий различные идеи и теории и на словах интересующийся реальной жизнью Чэнь (например, он подробно расспрашивает малообразованную старшую сестру Наньчана о ее жизни в деревне) исчезает со страниц романа, как только обнаруживает, что эта самая сестра испытывает к нему вполне реальные чувства. Затем следует вереница новых "собеседников" Наньчана: больной туберкулезом юноша Хайоу, общение с которым переключает внимание героя с общественных явлений на явления жизни в целом, на ее универсальные, биологические законы: художник-самоучка А Мин, который, вовсе не принадлежа к "революционным массам", обладает достаточной решимостью, чтобы первым отправиться в отдаленную деревню в рамках кампании, на что у Наньчана никак не хватает смелости, и многие другие. Эту же роль выполняет, например, юношеская влюбленность в девочку из обычного шанхайского переулка, которая открывает для него так презираемый им вначале мир "мещанской жизни", и, наконец, одна из кульминаций романа - история связи героя с дочкой "буржуазного элемента" Цзябао, которая заканчивается беременностью девушки и последующим абортом. В этот момент умеющий лишь теоретизировать и полемизировать Наньчан наконец вынужден понять, что такое ответственность за поступки, что такое страдания - свои и другого человека, и в итоге он заключает, что мир, оказывается, не состоит из различных идей и максим, а "делится на тех, кто причиняет боль, и тех, кому ее причиняют" [Ван Аньи, 2007, с. 83].

Также очень показателен один из центральных эпизодов в романе, когда главные герои, отряд "маленьких генералов революции", под покровом ночи являются к дедушке Цзябао, в прошлом видному промышленнику. Однако цель их визита - вовсе не обвинения или обыск, они хотят поговорить с ним, а точнее, просят его рассказать историю его жизни. Дедушка Цзябао, глава патриархальной капиталистической семьи, хоть и является для молодых революционеров воплощением реакционного зла, интересен им, потому что они хотят даже не столько понять, сколько вообще узнать о прошлом своей страны. Так в романе подчеркивается его центральная идея - что взросление и познание мира имеют универсальную ценность, не зависящую от политических доктрин, исторической и социальной ситуации.

"Просвещение" героев в романе Ван становится чем-то очень личным, медленным процессом духовного и эстетического созревания. Потребность в образовании и развитии изображена почти как телесное ощущение, физиологически: как растущему организму требуются питательные вещества, так и молодому существу требуются идеи, ориентиры и жизненный опыт. Причем новое "просвещение" в романе Ван никак не связано с книжным знанием или литературой. Такое понимание "просвещения" идет совсем не в том, прежнем русле революционной литературы начала XX в., а скорее в русле китайской классической литературы. Так, еще один исследователь романа - профессор Восточного педагогического университета Ло Ган - отмечает сходство структуры и тематики "Эпохи просвещения" с классическими китайскими романами, посвященными "воспитанию" героя, в частности с "романами об удальцах", в которых герой, переходя от учителя к учителю, приобретает знания о себе и мире [Ло, 2007].

Ван Аньи в своем творчестве объединяет субъект и объект просвещения, которые ранее были принципиально разделены, и трактует "цимэн" как познание жизни не через отвлеченные идеи, а через ее реалии, пусть и не всегда возвышенные. Как отмечает Чжан Сюйдун, говоря о героях романа, "они не видели темную, сокрытую, грязную сторону жизни, которая как раз и делает ее истинной". Сама Ван Аньи заметила: "Если вода будет слишком чистой, в ней не будет рыбы" [Чжан, 2008]. Роман "Эпоха Просвещения" становится повествованием о новом "просвещении" китайского "потерянного поколения", "историей о том, как второе поколение китайской революции из сферы идеалов и концепций очутилось в сфере жизни, о том, как от "страны" перейти к "обществу", от идей к действиям, от книг к практике, от самоуверенности и эгоцентризма прийти к пониманию этого мира и построению органичного и многопланового взаимодействия с ним". [Чжан, 2008].

* * *

Таким образом, мы можем проследить, как в культуре и литературе "нового периода" в процессе поиска нового ядра национальной культуры и создания ценностного поля наблюдается своего рода "возврат к прошлому", однако на качественно новом уровне. Так, современные китайские деятели искусства обращаются уже не столько к драматическому живописанию трагического опыта "культурной революции" (характерному, например, для литературы "шрамов" и "дум о прошедшем" начала 1980-х гг.), сколько ищут пути переосмысления этого опыта, сосредотачиваясь в том числе и на социокультурных явлениях начала века. Черты этого явления можно найти в творчестве целого ряда выдающихся писателей современного Китая, в частности в произведениях Ван Аньи, Хэ Цзяньмина, Мо Яня и ряда других. Новый интерес к идеологии "цимэн" в культуре и литературе конца XX - начала XXI в. демонстрирует определенную готовность китайского общества к переоценке не только предыдущей эпохи, но и своего нынешнего положения, стремление отойти от старых значений революционных лозунгов и одновременно обеспечить их преемственность. Тем самым трагедия китайского "потерянного поколения" получает в Китае "нового периода" не только осознание, но и варианты разрешения.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

Ван Аньи. Цимэн шидай (Эпоха Просвещения). Пекин: Жэньминь вэньсюэ чубаньшэ, 2007.

Ван Аньи. Шушу дэ гуши (История Дядюшки) // Ван Аньи чжунпянъ сяошо сюань (Антология повестей Ван Аньи). Шанхай: Шанхай шэхуйкэсюэюань чубаньшэ, 2004.

Ван Гуандун. Сяндай, ланмань, минцзянь (Современное, романтическое, народное). Шанхай, Шанхай жэньминь чубаньшэ, 2001.

Вэньсюэ пинлунь (Литературная критика), 1986, N 6.

Конрад Н. И. Запад и Восток. М.: Наука, 1966.

Ло Ган, Ни Вэньцзянь, Чжан Сюйдун и др. "Шэй" ци "шэй" дэ мэн? Гуаньюй Ван Аньи "Цимэн шидай дэ таолунь". ("Кто" и "кого" просвещает? Дискуссия о романе Ван Аньи "Эпоха Просвещения") // Вэньи чжэнмин. 2007. N 12.

Нань Фань. Миньцзянь дэ ии (Значение "народного") // Вэньи чжэнмин. 1999. N 3.

Хун Чантай. Дао миньцзянь цюй (В поисках "народного"). Шанхай: Шанхай вэньи чубаньшэ, 1993.

Чжан Сюйдун. Цимэн дэ цзиншэнь сянсянсюэ - таньтань Ван Аньи "Цимэн шидай" ли дэ сюйу юй шицзай. (Исследование "просвещения" как психического феномена - о ложном и реальном в романе Ван Аньи "Эпоха Просвещения") // Кайфан шидай. 2008. N 3.

Чэнь Сыхэ. Миньцзянь дэ фучэнь (Глубинное и поверхностное в "народном") // Шанхай вэньсюэ. 1994. N 1.

Чэнь Сыхэ. Чжунго сяньдандай вэньсюэ минпянь шиуцзян (Пятнадцать лекций об известных произведениях новой и новейшей литературы Китая). Пекин: Бэйцзин дасюэ чубаньшэ, 2003.