Можете не сомневаться, товарищи, что я готов и впредь отдать делу рабочего класса, делу пролетарской революции и мирового коммунизма все свои силы, все свои способности и, если понадобиться, всю свою кровь, каплю за каплей.

Полная версия публикации

Случилось мне для одного художественного проекта написать эпитафию Елене Долгих: «Нас искушают более твои прожилки зла». Искушают и сейчас «Искушениями Кафки». Ум женщины не добр, на вывод этот, впрочем, давно обрек/запрограммировал нас безапелляционный Овидий: «Если умна — заносчивой ее назови». Так было!?

Полная версия публикации

Мераб Мамардашвили говорит об особой науке — психологической топологии, развиваемой Прустом. Топология — это качественная наука, она изучает место и его возможность в отличие от количественной геометрии. Место, занимая которое, мы что-то можем или не можем; особую последовательность мест, из которой складывается путь. Мамардашвили называет эту топологию «топологией встреч и пониманий» [1]. Мы могли бы назвать ее также наукой о случайной смерти.

Полная версия публикации

Последовательное появление двух фильмов, «Молох» и «Телец», отозвалось напряженным интересом в публике: Сокуров снимает о тиранах. Питерские зрители, хорошо знающие Сокурова и привыкшие к тому, что «выбор объекта» у этого режиссера никогда не бывает случаен, самой идеей нового проекта уже были приглашены к угадыванию траектории мысли мастера. Тирания — сюжет, несомненно, модный и интеллектуально и политически. За ним стоит и трудный теоретический вопрос об индивидуальной воле и возможности приписывать ей силу закона, и идиосинкратическое переплетение эротического и политического, и незабываемая метафора Платона о безграничности тиранического воображения («тиран — тот, кто не умеет просыпаться от своих кошмаров»). Да к тому же и современная ситуация формирования новой элиты требует умного переописания властного сознания, тщательно продуманного ввиду исторических перипетий ХХ века, исполненного с учетом всех хитростей пиара.

Полная версия публикации

Говорят, что Квентин Тарантино не умеет писать в физическом смысле этого слова. Он может только смотреть и разговаривать. Возможно, именно Америка стала реализацией прустовской мечты: миром, в котором действительно, есть только разговор. Здесь речь бесконечно звучит в пространстве, в котором господствуют визуальные знаки. Американцам всегда есть на что смотреть. Первое, что они говорят своим гостям: посмотрите, как у нас красиво. Они и читают не всей протяженностью телесных структур как, скажем, Кафка или Рильке, а глазами, в режиме быстрого реагирования: реклама, комиксы, фильмы с исключительной концентрацией действия. Восприятие осуществляется как сканирование, событие структурировано как в первых фильмах, изображающих скачущую лошадь. Его временная протяженность редуцирована к мгновению. Остальное время занимает разговор. Он по-настоящему избыточен. В романах Фолкнера разговор (не внутренний монолог), развивается почти не различая персонажей, сохраняя понятность только потому, что есть общее пространство местопребывания, воображаемое или реальное, все равно.

Полная версия публикации

Сергей Коровин написал несколько повестей и рассказов, которые будучи весьма энергичным авторским жестом, заняли довольно странное место в современном литературном процессе. Они не принадлежат ни к модному сейчас жанру интеллектуализованного эссе, ни к манере, использующей «поток сознания» или «язык, который сам говорит», ни даже к псевдоэтнографическим построениям в духе Маркеса, Рушди или Крусанова. Автор «Изобретения оружия» и «Примаверы» декларирует свою неприязнь к постмодернистскому сознанию и постмодернистским технологиям. Однако же его собственные тексты выглядят не менее иероглифичными и по сложности восприятия и прочтения вполне способны конкурировать с постмодернистскими стилистическими изысками.

Полная версия публикации

В культурной биографии Санкт-Петербурга последние пять лет проходили под знаком медленного изживания постмодернистских тенденций. Это ироническое мировоззрение, привыкшее ко всему относиться с улыбкой, спокойно отнеслось и к тому, что в качестве универсальной технологии и канона ценностей оно потерпело неудачу. Можно было ожидать, что его наиболее рассудительные адепты, заняв кресла в первом ряду, приготовятся наблюдать за дальнейшим развитием событий. Однако этого не произошло. Вчерашние постмодернисты, недолго раздумывая, занялись поисками универсальности нового типа. К таким неутомимым героям следует отнести и автора предлагаемой книги.

Полная версия публикации

Диалог Платона называется «Пир». Теперь это звучит почти нарицательно. Между двумя смыслами (трапезы и симпозиума) освободилось пространство, к которому эта нарицательность и адресуется, обозначая специфическое событие здесь совершающееся. Что все таки у них там происходит? Что они делают? О чем говорят на самом деле? В конце концов кто они? Сочинитель речей, врач, комедиограф, трагический поэт, философ — они говорят о себе «мы». Мне хотелось бы доставить удовольствие Федру, говорит Эриксимах, тем более, что нам, собравшимся здесь сегодня, подобает, по-моему, почтить этого бога. Да, отвечает Сократ, никому из тех, кого я здесь вижу, не к лицу отклонять это предложение. Ленивое изящество олимпийцев преобразуется в собранность профессионального движения и мы понимаем, что пир — это когда философы говорят об истине, преступники — о преступлении, любовники — о любви.

Полная версия публикации

Проблема возникает, когда мы берем в руки книгу, открываем ее и читаем: «День начинался промозгло и мутно». В этот момент мы уже принадлежим читаемому — не воле автора (она здесь не наличествует), не настроению чтения (отделенность от мира и пресловутые плед, камин, вино) — тому складу событий, положению дел, онтологический регион которых трудно идентифицировать. Вопрос о том, где мы находимся, в данном случае риторичен, ибо в ответе на него всегда содержится уклончивая тавтология («где и были, если были» и пр.), указывающая на избыточную очевидность «места чтения». Глупо спрашивать у погружающегося в глубины о том, где он теперь. Очевидно, что он оказывается здесь во все большей и большей степени.

Полная версия публикации

В нашей работе мы исходим из концепции того, что реальность мира и человека недоступна для восприятия, недоступна для осознания, и опасна для человеческих структур, таких, как сознание. При этом, под реальностью мы понимаем то, что находится за гранью структур воображаемого, то, что носит характер не столько «подлинности», сколько детерминирующей причинности («бытие под подкладкой»).

Полная версия публикации