Из Введения
Жанр предлежащего сочинения, который, скорее всего, следует определить как эссеистика, для меня непривычен. Я привык заниматься этимологией, сравнительно-историческим языкознанием - наукой, гуманитарной по своим целям, но близкой к естественным и точным наукам по своим методам. Эта область далека от общекультурологических рассуждений или философских раздумий. Она требует не полета мысли и не изящных формулировок, а скучного профессионализма и скрупулезной конкретной аргументации. Из круга гуманитарных наук она выделяется тем, что это узкоспециализированная область исследований. Так, авторы фундаментальных философских идей и даже знаменитых трактатов - не всегда профессиональные философы; глубокие суждения об искусстве могут принадлежать не искусствоведам, а художникам, музыкантам и просто любителям; никого не удивят яркий литературоведческий пассаж у хорошего писателя или умного читателя, нетривиальные мысли об истории у людей, серьезно ею интересующихся. Чего не бывает, так это обоснованных этимологий или праязыковых реконструкций, сделанных археологом, полиглотом-переводчиком или лингвистом другой специализации; даже их общие соображения на эти темы представляют не больший интерес, чем рассуждения гуманитария о молекулярной биологии.
В жанре эссе я чувствую себя неуютно. Это вынужденно выбранный жанр. Серьезное многоплановое исследование на современном уровне и с учетом всей имеющейся научной литературы по еврейской, да и по всякой другой столь же широкой теме под силу лишь большому коллективу специалистов по отдельным конкретным сюжетам.
Тем не менее после многолетних раздумий и гамлетовских сомнений я решился опубликовать это сочинение. Захватила ли меня еврейская тема оттого, что я еврей? Вряд ли. В моей "иерархии идентичностей" еврейство не занимает исключительного места. Личная, персоналистическая самоидентификация и то, что можно назвать чувством принадлежности к человеческому роду, всегда были сильнее. Как мои родители, как их родители, как все мои друзья, евреи и не евреи, как вся моя среда, я больше космополит, чем еврей. При этом мое еврейство для меня отнюдь не безразлично - почему, я понял, только когда дописал этот текст. Вообще принадлежность к еврейству в разные периоды моей жизни занимала то более, то менее важное место, чем принадлежность к либеральной русской интеллигенции (при всей расплывчатости терминов читатель, для которого я пишу в первую очередь, меня поймет: в советское время это была не "совковая", а резко оппозиционная интеллигенция, составляющая достаточно широкий круг моего общения в Москве и Питере с конца пятидесятых), и модное сейчас пренебрежение к ней для меня столь же неприемлемо, сколь отвратительны антисемитизм и всякая ксенофобия.
Близкое родство я ощущаю с евреем - русским интеллигентом, живет ли он в Петербурге, Иерусалиме или Сан-Франциско. И не еврей - русский интеллигент, с которым меня роднят общий язык, культура, гуманистическое мировоззрение и общая прожитая жизнь нашего и нескольких предыдущих поколений, мне ближе и понятнее, чем, скажем, американский еврей-профессор, хотя и в западной академической среде у меня немало приятелей и коллег. А вот ощутить особое - большее, чем общечеловеческое, - родство с московским хабадником, манхеттенским евреем-брокером или иерусалимским лавочником, выходцем из Марокко, мне уже гораздо труднее. Так что в выборе друзей и собеседников, в повседневной жизни, в реальном времени языковая и социально-культурная принадлежность для меня важнее этнической.
Иное дело - история. К еврейской истории, легендарной и засвидетельствованной - от патриарха Иакова до Януша Корчака, от александрийского погрома до Треблинки, от Вавилонского плена до "интифады Аль-Акса" - у меня особое чувство сопричастности (естественно, как всякий русский еврей, небезразличен я и к русской истории).
Мне кажется, не будь я евреем, профессиональные и общекультурные интересы все равно привели бы меня к этой теме - занимался же я этнолингвистической историей праафразийцев, прасемитов, шумеров, берберов, ливийцев-гарамантов, аборигенов Канар, не будучи ни одним из них.
Hесколько близких друзей и коллег, евреев и не евреев, к мнению которых я прислушиваюсь и в науке, и в жизни, прочитав этот текст, предостерегают меня: из него можно сделать вывод, что я утверждаю: евреи - "избранный народ", обладающий какими-то особыми заслугами или преимуществами перед другими народами. Кто-то подобный вывод, к сожалению, сделает. Скажу сразу: идеологически мне такая позиция абсолютно чужда, и дело здесь совсем в другом. Попытаюсь вкратце объяснить свой взгляд на проблему.
Евреи, и это для меня очевидный факт, когда-то сыграли и на протяжении более двух тысячелетий продолжают, хотя и с перерывами, играть выдающуюся, несоизмеримую с их малочисленностью роль в формировании наиболее универсалистской, прогрессирующей, развитой и лидирующей сегодня цивилизации - "западной", т.е. в выработке одной из возможных стратегий выживания и упрочения на планете вида Человек разумный. Можно ли утверждать, что именно эта стратегия, а не какие-то другие, более изоляционистские, ресурсосберегающие, менее конфликтные, является для нашего вида самой верной и эффективной? Можно ли соизмерить - на каких весах? - те преимущества и достижения, которые эта стратегия принесла (причем далеко не всему человечеству), с сопровождающими прогресс катастрофами: крупномасштабными войнами, геноцидами, экологическим ущербом, уже нанесенным и ожидаемым, безжалостной утратой многими утешительной надежды на бессмертие души, жизнь после смерти, "спасение"? Какой мерой соразмерить этот баланс обретений и утрат с дебетом и кредитом на счетах других исторических цивилизаций и культур - статистикой? моралью? Чьей - "западной"? китайской? индуистской? какой-то "общеконсенсусной"? У меня нет ответа на эти вопросы даже самому себе, и я с недоверием отношусь к тем, у кого они есть.
Тем не менее мне выпало жить именно в этом хронотопе, в этой цивилизации и вырасти на ее этике и эстетике; конечно, я имею в виду цивилизацию, условно говоря, европейскую, гуманистическую, а не советскую - русская и мировая культура и литература, на которых воспитывался мой круг (и я сам - лет с тринадцати уже сознательно), дурному не учили, а советскую идеологию мы отторгали или выжимали из себя по капле.
С другими культурами я знаком лишь по касательной: год работал переводчиком в Непале, бывал в Индии, коротко в Тунисе и Алжире, что-то знаю по книгам и по своим научным интересам. Моя жизнь в иной системе координат - в принципиально других современных культурных зонах или в древнем, или средневековом мире - представляется мне беспросветной, хотя на машине времени я бы много куда слетал. Я эту жизнь вижу так: отсутствие или минимум личной свободы (да, относительной, знаем-знаем!); максимум зависимости от властей - с их влезанием в душу; казарменный коллективизм; обязательная для всех идеология/мифология/религия; и т.д. и т.п. Все это я почти полвека имел при большевиках - и от этого меня рвало желчью; хотя с Западом, где я за последние пятнадцать лет часто бываю, у меня связано немало разочарований, а в современной России мне многое претит (правда, в несравненно меньшей степени, чем в Большевиздии), я твердо стою на зыбкой почве "западной" цивилизации.
Далее. Есть две выраженные позиции в интересующем меня здесь вопросе.
Первая: принадлежность к какой-то группе людей (этнической, религиозной, социальной, родственной) и даже к человечеству в целом не имеет для меня особого или вообще никакого значения, и за свои, и только свои, поступки я несу ответственность - иначе говоря, мне нет нужды существовать как часть чего-то целого ни в синхронии, в жизни, которой я сейчас живу, ни в диахронии, в истории.
Вторая: для меня имеет значение принадлежность к евреям (грузинам, австралийцам, русской интеллигенции, мусульманам, потомкам Гогенцоллернов или сельского дьячка, человечеству), я вписываю себя в историю своей группы (или нескольких групп) и всего рода человеческого и готов нести - условную, понятно, - моральную ответственность за эту историю, разделять со своей группой и даже со всем видом Homo sapiens и виртуальные лавры, и тернии, и заслуги, и вину.
Хочу подчеркнуть, что, говоря именно об этнической самоидентификации, я имею в виду не людей, "зацикленных" на своей национальности, которые мне безнадежно скучны, и не агрессивных националистов, которые мне омерзительны, а тех, для кого национальная принадлежность является частью самоидентификации, но не доминирующей, не главной. Я согласен с формулировкой "когда человеку нечего о себе больше сказать, он кричит: я - еврей! (или: я - русский!)", однако с существенной оговоркой: бывают ситуации, когда это сказать необходимо.
Первую позицию, если она совмещается с персональной этикой, я вполне уважаю, но вторая с годами стала ближе - мне с ней интересней жить.

Глава ЕВРЕИ И РУССКАЯ ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ
Когда выше обсуждался вопрос о том, чем же в России евреи отличаются от русских, не обладая никакими общепризнанными характеристиками нации - ни своим языком, ни отдельной территорией, ни особой культурой, я придержал одну существенную оговорку.
Да, территория у евреев с русскими одна. Правда, конкретная территория, "малая", а не "большая" Родина общая у евреев не со всеми русскими, а только с теми, кто живет в городах, преимущественно крупных - в первую очередь в Москве и Ленинграде-Петербурге. И культура у русских и у русских евреев одна; но если культуру делить по социальным группам, то общая культура у подавляющего большинства русских евреев только с одной группой русского населения, соответствующей им по степени урбанизации и образовательному цензу: с русской интеллигенцией.
Теперь возьмем такое явление, как ассимиляция. Всем ясно, что в Советском Союзе шел интенсивный процесс ассимиляции евреев, как "физической" - через смешанные браки, так и культурной; можно только удивляться тому, что до сих пор ассимиляция эта не стала полной. Подобный процесс в этнической истории хорошо известен: малые народы, не обладающие собственной государственностью, к сожалению, имеют тенденцию ассимилироваться, терять свою идентичность и с какого-то момента в "списках живых" больше не значиться.
А теперь посмотрим на то, что произошло с евреями, другими глазами.
Переходный глагол "ассимилировать" требует не только прямого дополнения - объекта ассимиляции, но и подлежащего - ее субъекта. Интересно, кто в Советском Союзе ассимилировал евреев.
Сначала попытаемся ответить на вопрос: какой процент населения составляла интеллигенция и какой - еврейство в Российской империи перед революцией и в СССР вплоть до массовой эмиграции евреев в конце 80-х - начале 90-х годов? Вопрос не вполне корректный, учитывая, что с критериями еврейства, как мы только что видели, много хлопот, а уж об "интеллигенции" и говорить нечего: неразрешимые споры о том, что это за зверь, - любимое занятие российского интеллигента; кто из нас в них не участвовал?
Тем не менее есть такая вещь, как интуитивное знание. Оно обходится без строгих научных дефиниций, но очень часто - хотя и далеко не всегда - вполне "операционно", т.е. в достаточной мере соответствует реальности. Попробуйте дать такое непротиворечивое определение понятиям "человек", "жизнь", "язык" и многим другим, с которым бы согласился хоть один ваш оппонент! Однако на практике все отличают человека от животного, жизнь от смерти, а язык от других способов коммуникации. Точно так же человек внимательный - и еврей, и антисемит, и просто зоркий сосед - еврея обычно вычисляет и без пейсов, кипы и местечкового акцента. Равно как "интеллигентного человека" в очереди, трамвае и даже на фуршете без особого труда вычленит и собрат-интеллигент, и подвыпивший хам, и "сотрудник органов".
А если серьезно, то при всей расплывчатости разных критериев "интеллигентности" я предлагаю такой, тоже, конечно, весьма уязвимый: интеллигент и в старой, и в современной России, и в Советском Союзе - это человек, придерживающийся общегуманистических либеральных взглядов. Можно много спорить, что это за взгляды такие, требовать строгих определений, но "интуитивное знание" об этом у всех было и есть. Может быть, не у всех, но у кого надо. Как говорится, по обе стороны баррикады.
Русская интеллигенция, к которой можно принадлежать независимо от национальности, - категория подвижная, не закрытая. В нее можно попасть, из нее можно выпасть. Ни высшее образование, ни интеллигентная профессия, ни высокая научная степень звания "русский интеллигент", никем официально не присуждаемого, не гарантируют. Ее предтечами были вольнодумцы восемнадцатого века, складывалась она в девятнадцатом из дворян, разночинцев, части чиновного люда и даже купечества. В нее входили не одни столичные умники - писатели, мыслители, профессура. Основная масса состояла из тех, кого все больше становилось по всей стране: инженеров, земских врачей, учителей, библиотекарей, студенчества, части офицерства. В нее могли и могут входить и атеисты - но не "воинствующие", и верующие - но не нетерпимые ортодоксы от любой религии; и "космополиты", и "патриоты", но не националисты; и приверженцы либеральной экономики, и сторонники широких социальных реформ, но не политические экстремисты.
Ее кумирами на протяжении двух столетий были люди с такими разными позициями и судьбами, как Пушкин, Достоевский, Толстой, даже Кропоткин, но не Победоносцев или Нечаев, а в послесталинскую эпоху - Ахматова, Пастернак, Солженицын, Высоцкий, Сахаров, но не великий совпис и нобелевский лауреат Шолохов, хитрофилейный главред "Литературки" еврей Чаковский, вождеписец-богоносец Глазунов или национал-большевик Лимонов. Она далеко не всегда твердо стояла на "гуманистической платформе", ее сносило вправо и влево, когда ее маргиналии, а иногда и временные вожаки впадали в ницшеанство, "бесовщину", терроризм, большевизм, советскую идеологию, шовинизм и национализм, религиозный фанатизм. Однако такие люди от нее быстро отпадали, вернее - исторгали себя сами, справедливо этой интеллигенции не доверяя и клеймя ее последними словами (вспомним Ленина, Стрельича-Сифилича). При советской власти, полууничтоженная, разбухшая за счет притока "из народа", чуть не превратившаяся в "образованщину", она почти смертельно переболела конформизмом. Но когда усатый людоед перекинулся, стало ясно, что она выжила и даже бациллу советского рабства, которая оказалась далеко не во всех, научилась в себе подавлять.
Ни в одной западной культуре с такой широтой и силой не отразилось мучительное, болезненное прорастание из христианского сознания новой гуманной, общечеловеческой и рационалистической системы ценностей, тоненькими ручейками вытекающей из древнееврейской библейской, как в русской прозе XIX века, русской религиозной философии, в том числе эмигрантской, конца XIX - первой половины XX веков и русской поэзии XX века.
Расплатившись большой кровью, молодая русская интеллигенция при всех своих шатаниях оказалась едва ли не самым стойким носителем и проводником этих ценностей. Ценностей, давно, казалось бы, отброшенных самими евреями ради самосохранения. Декларированных, но так и не реализованных христианством, сосредоточившимся на потустороннем, но еще больше на "посюстороннем" - политике и борьбе с инакомыслием. Освоенных и быстро преодоленных на путях растущего индивидуализма и рационалистического эгоизма просвещенным западным обществом.
Судьба подсоветской интеллигенции в XX веке, сжатая в семь десятилетий, трагически схожа с еврейской, растянутой на двадцать столетий: гонения и травля - не ее одной, конечно, но и в христианской Европе травили не одних евреев; выживание благодаря нужде властей предержащих в "специалистах"; униженное и хрупкое существование в культурной диаспоре среди науськиваемого на нее этими властями ими же замордованного рабоче-крестьянского большинства; "покупка и опускание" худшей части ее элиты; изгнание или уничтожение лучшей.
Так вот, некорректный вопрос "на вскидку": сколько такой интеллигенции было в России в начале двадцатого века и сколько ее сейчас? Этот вопрос я задавал разным людям, привыкшим за свои слова отвечать. Все отмахивались и ворчали, но, когда я напоминал про интуитивное знание и гарантировал полную безответственность, отвечали: ну, в начале двадцатого несколько сот тысяч, ну, миллион, к концу - ну, три-пять. Вот и дадим оценку точными цифрами "с потолка" - на протяжении XX века такая русская интеллигенция выросла от сотен тысяч или миллиона до нескольких миллионов человек. Правда, если ориентироваться на избирателей, голосующих за либерально-демократические партии в России последних лет - понятно, не партия Жириновского имеется в виду, - то я бы это число увеличил миллионов до семи-восьми, иначе непонятно, из кого, кроме интеллигенции, да еще части мелких и средних собственников, составлялись в разные годы списки сторонников "Выбора России", "Яблока" или СПС (без восторга перечисляю эти партии или движения, ни в одном из которых не состою, как пожизненный беспартийный, но из того, что есть, это, увы, лучшее).Очевидно, что в эти миллионы входят и почти все, если не все, российские евреи.
По самим евреям демографические данные, конечно, есть. В Российской империи в 1914 г. проживало свыше 5,25 млн. евреев. В Советском Союзе в 1939 г. их было 3 млн.; после присоединения Западной Украины, Западной Белоруссии, Прибалтики, Бессарабии и притока беженцев из Западной Польши их стало 5,4 млн. В результате Холокоста и войны число евреев уменьшается более чем вдвое и со снижением рождаемости продолжает падать: в 1959 г. их 2,26 млн., в 1970 - 2,15, в 1979 - 1,81, в 1989 - 1,45 млн., после массовой эмиграции к концу1993 г. - менее 400 тыс.
Данные по СССР основаны на переписях населения, т.е. на "паспортном критерии" - выше я говорил, почему не считаю его убедительным. Особенно смешной выглядит последняя цифра: я полагаю, как уже говорил, что в России сейчас проживает от 2 до 3 млн. людей, которых можно по широким критериям или по совокупности критериев, обсужденных выше, причислить к евреям и которые, вероятно, сами бы себя к ним причислили при других методах опроса. Боюсь, что перепись осени 2002 г. ситуацию с евреями тоже сильно не прояснит.
Тем не менее достаточно ясно, из какой социально-культурной среды евреи преимущественно черпали партнеров для "смешанных браков" на протяжении двадцатого века. Конечно, в мужьях еврейских дам ходили и слесаря из ЖЭКа, и красные командиры, и члены Политбюро, и неотразимые кавказские джигиты, а еврейские мужчины, бывало, женились в довоенные времена на деревенских русских или украинских красавицах, а в послевоенные - на сексапильных лимитчицах или экзотических кореянках. Но все-таки в основном это был тот этносоциальный слой, в который евреи, становясь все более городской, столичной и образованной группой населения (это четко показывает демографическая динамика), входили все больше и больше.
Этот слой - или, по крайней мере, его ядро - русская интеллигенция.
Тогда новый вопрос: может ли одна группа численностью от миллиона до нескольких миллионов человек ассимилировать другую, приблизительно такой же численности, если обе группы находятся примерно на одном уровне культуры и представляют одну и ту же социальную среду?
Что же тогда произошло в Советском Союзе с евреями и интеллигенцией? Рискуя показаться неприятным ревнителям чистоты нации - и русской, и еврейской, - отвечу: они взаимно ассимилировались (пока, конечно, частично, не целиком - да вы что! ни Боже мой! чур-чур!).
Однако дело тут не только в биологическом смешении (снова подчеркну: в русскую интеллигенцию может входить и армянин, и латыш, и татарин). Произошло довольно уникальное "скрещивание" двух культурных общностей. Культурная ассимиляция не могла не быть однонаправленной. Евреи - те из них, что стремились из черты оседлости в города, - пришли в начале XX в. в русскую культуру "пустыми", оторвавшимися от своей религиозной традиции и от своего языка, идиша, и не имевшими навыков ни европейской, ни близкой к ней российской образованности. Зато они пришли с другим багажом - еврейской энергетикой, многовековым опытом выживания и привычкой народа Книги к учению. И российская образованность, и русский язык оказались усвоенными в рекордные сроки. Еврейское вхождение в русскую культуру было стремительным и плодотворным - и для евреев, и для русской культуры.
В ходе такой ассимиляции сформировалась динамичная группа, входящая - естественно, без четко очерченных границ - в российскую интеллигенцию, а в постсоветской России - и в нарождающийся средний класс. В ней мало кого интересует различие между людьми смешанного - большей частью русско-еврейского - происхождения и "галахическими" или "стопроцентными" евреями. Эта группа, хотя и значительно ослабленная в России из-за массовой эмиграции и "утечки мозгов", выделяется своим культурным и энергетическим потенциалом как среди других слоев российского населения, так и среди других групп еврейской диаспоры; ее ответвления занимают все более заметное место не только среди еврейских общин Израиля, но уже и в Америке.
Не исключено, что и в Израиле, и в Америке, и в Германии, и в других странах новой русской еврейской диаспоры эта группа, плод российского еврейства и русской интеллигенции, сохранит и русский язык, и русскую культуру и свою двойную - и еврейскую, и русскую - идентичность, продолжив свое историческое существование в качестве одного из наиболее цивилизационно продвинутых сообществ в мире.

Из главы "ОБЩЕЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ ЦЕННОСТИ" И ИХ БИБЛЕЙСКИЕ КОРНИ

...порассуждаем ог том, какие ценности и представления вообще являются наиболее фундаментальными для современной цивилизации. Самыми лаконичными будут определения "общечеловеческие" и "гуманистические", указывающие на центральную роль представления о едином человечестве, с одной стороны, и об абсолютной ценности человеческой личности, о человеке как "мере всех вещей", с другой. Это представление можно назвать антропоцентричным или видовым, т.е. утверждающим приоритетную или абсолютную ценность вида Homo sapiens sapiens. Другим важнейшим представлением и стимулом цивилизационного процесса является идея прогресса - понимание истории как поступательного движения, в ходе которого человечество при всех трагических зигзагах и отступлениях все-таки движется к более благополучному и достойному существованию. Эта идея тоже сводится к выживанию вида и упрочению его положения в окружающем мире; новый элемент здесь - растущее осознание необходимости бережного отношения к этому миру.
Прототип подобных представлений сформировался и засвидетельствован в двух культурных традициях - античной греческой и древнееврейской. Здесь речь пойдет о второй из них, дошедшей до нас в библейских текстах, которые были записаны, как считает сейчас большинство исследователей, в середине I тыс. до н.э. Часть этих и связанных с ними представлений сформулирована в начальных главах Книги Бытия, другие восходят к пророческой литературе, датируемой начиная с VIII в. до н.э., третьи рассеяны по всей Библии. Hепохоже, чтобы подобный круг идей был заимствован, хотя весьма вероятно, что он развился из более ранних представлений и на это развитие повлияли соседние великие ближневосточные культуры.
Прежде чем рассмотреть вкратце идеи, из которых он состоит, и некоторые выводы, которые эти идеи подразумевают, хочу напомнить о том, что было сказано во "Введении" в связи со спецификой жанра: здесь можно найти упрощения, общие места и субъективные интерпретации. Так, например, использование применительно к Библии таких категорий, как этика, историзм, абсолют, концепция и др., ожидает упрек в переоценке уровня древнего мышления, его модернизации, переносе наших современных - причем "европоцентристских" - представлений на другую эпоху и другую культуру. Возможно, было бы и корректнее все подобные термины каждый раз брать в кавычки. Однако, находясь в процессе работы над этим текстом в постоянном споре-диалоге - как внешнем (с читателями и слушателями предварительных версий), так и внутреннем (с самим собой), - я нахожу и доводы в пользу прямого обращения к таким категориям, причем не только как к приему метаязыка.
Дело в том, что, занимаясь реконструкцией основной и культурной прасемитской лексики (см., например, A.Militarev, L.Kogan. Semitic Etymological Dictionary. Vol. 1. Anatomy of Man and Animals. Mnster, 2000), восходящей к гораздо более архаичной эпохе, чем библейская, я стал с осторожностью относиться к распространенному мнению о том, что в древности, тем более доисторической (дописьменной), человеческое мышление было гораздо примитивнее, что ему не были знакомы абстрактные понятия, а место рационального осмысления, обобщения, членения окружающего мира занимала мифология. Это мнение в целом разделялось и выдающимся историком и лингвистом покойным И.М.Дьяконовым, моим учителем и старшим соавтором. "Не следует... преувеличивать силу побуждения первобытного человека, - писал Дьяконов, - к осмыслению окружающего мира... практический характер реакции на внешние импульсы преобладал... Только у философов поздней древности появились и интерес, и досуг, и практическая возможность к сознательным неэмоциональным обобщениям всего окружающего мироздания... никакое осмысление невозможно без обобщения, а первобытный человек, даже уже обладая словесной знаковой системой, был лишен а п п а р а т а языкового (а стало быть, вообще сознательного) а б с т р а г и р о в а н и я явлений в их динамике" (И.М.Дьяконов. Архаические мифы Востока и Запада. М., 1990, с. 11).
В этом отрывке говорится о "земледельцах и скотоводах, населявших Землю в догородской... период между IX тысячелетием до н.э. и I тысячелетием н.э." (там же, с. 190, примечание 4). Дьяконов утверждает, что "сознательная дискретная мысль (н е эмоция) эквивалентна слову... чего нет в языке, нет и в сознании" (там же, с. 11). Это сильное утверждение, разделяемое далеко не всеми; более очевидным и менее спорным представляется утверждение "чего нет в сознании, нет и в языке".
Очевидно, что понятия выражаются в терминах, словах. Словарное значение или даже совокупность всех значений слова в имеющихся контекстах лишь указывает на понятие, описывает его, не передавая во всем объеме и богатстве смысла. Тем не менее наличие понятийных терминов в словаре языка, даже давно вымершего, указывает на наличие соответствующих понятий в сознании и культуре говорившего когда-то на этом языке человеческого сообщества. Это утверждение относится и к "праязыкам" - реконструируемым языкам-предкам вымерших языков древних памятников и живых современных языков. Если одно и то же слово засвидетельствовано в языках-потомках (и можно доказать, что оно не заимствовано из одного родственного языка в другие), значит, оно имелось уже в праязыке.
Здесь необходимо небольшое лингвистическое отступление. Древнееврейский язык, или библейский иврит, на котором написана большая часть еврейской Библии, входит в семитскую семью языков наряду с такими языками, как аккадский (ассиро-вавилонский); угаритский; арамейские (иудейский, сирийский, мандейский и др.); эпиграфические южноаравийские (сабейский и др.); языки Эфиопии, живые (тигре, тигринья, амхарский, гураге и др.) и вымерший (геэз); современные языки Южной Аравии (мехри, харсуси, джиббали, сокотри). Все эти языки восходят к единому предку - прасемитскому, или общесемитскому, языку, восстановленному на основе сравнения языков-потомков, на которые он начал делиться в последней трети V - начале IV тыс. до н.э.
Семитская семья входит в более крупную семито-хамитскую, или афразийскую, макросемью, другие ветви которой составляют следующие языки: древнеегипетский и его прямой потомок коптский; берберо-канарские (канарские - вымершие языки аборигенов Канарских островов; берберы, языковые потомки древних ливийцев, обитают в Северной Африке и Сахаре); чадские (хауса и еще несколько сотен бесписьменных языков Центральной и Западной Африки); кушитские и омотские (беджа, галла-оромо, сомали и десятки бесписьменных языков Восточной Африки). Соответственно, праязыки всех перечисленных ветвей являются потомками и были когда-то диалектами их общего предка - праафразийского языка, разделение которого на эти диалекты датируется приблизительно IX тыс. до н.э. Подсчеты сделаны мною методом глоттохронологии, разработанным в 50-е годы XX в. американцем Морисом Свадешем и радикально усовершенствованным московским лингвистом С.А.Старостиным.
Так вот, реконструированная лексика прасемитского и, в меньшей степени, праафразийского языков свидетельствует о способности этого "первобытного человека" и к осмыслению, и к обобщению - способности, отраженной в терминах, словах.
Только знанием и достаточно глубоким осмыслением окружающего мира и человеческой природы можно объяснить наличие в прасемитской лексике нескольких сот терминов из области анатомии человека и животных. И чем, как не уменьем обобщать и классифицировать факты, объяснить то, что праафразийские слова со значениями типа "кошка, леопард, лев" явно объединяют животных семейства кошачьих и, как правило, не путаются с терминами со значениями "собака, волк, шакал, лисица", объединяющими собачьих (часто сюда попадает и "гиена"), а такие термины, как "лошадь, осел, зебра", объединяют лошадиных (сюда же иногда попадает и "верблюд") и обычно четко различаются со словами со значениями "бык, (крупная) антилопа" и "козел, баран, (мелкая) антилопа", объединяющими полорогих? И даже когда, казалось бы, путаются, обозначаются в разных языках-потомках одним и тем же термином такие разные животные, как слон, носорог и бегемот, это говорит не о неумении древних их различать, а об их объединении по какому-то классификационному признаку - скорей всего толстокожести.
К этим лингвистическим аргументам против примитивности древнего человека следует добавить и такой, как наскальное искусство. Я могу говорить только об изображениях в Сахаре неолитического периода, которыми занимался, когда писал в соавторстве с И.М.Дьяконовым послесловие и примечания к книге Анри Лота "К новым Тассили" (М., 1984). Эти наскальные рисунки, безусловно, представляют собой одну из вершин мирового изобразительного искусства в чисто художественном, эстетическом плане - заметим, за многие тысячелетия до того времени, когда, по мнению культурологов, искусство вычленяется в отдельное занятие и объект рефлексии. Это еще и поразительный по затрате человеческих сил и техническому воплощению феномен. Достаточно упомянуть о красках, сохраняющих яркость после восьми-десяти тысяч лет пребывания под открытым небом, или о самом большом рисунке в мире - наскальном панно площадью 120 кв. м с великолепным изображением группы жирафов; увидев его копию (которая никогда не выставлялась, так как для нее во Франции не нашлось достаточно большого выставочного помещения), знаменитый писатель и теоретик искусства Андре Мальро пришел к выводу, что доисторические люди не могли рисовать столь большие фигуры без заранее обдуманной композиции и что уже в те времена должно было существовать нечто вроде "художественных школ". Hо это еще и свидетельство богатейшего и сложного человеческого мировосприятия: среди десятков тысяч реалистических и символических наскальных изображений встречаются и магически-ритуальные, и скотоводческие, и охотничьи, и батальные, и бытовые, и сексуальные, и юмористические сцены.
Возвращаясь к языку: можно ли утверждать, что такие общесемитские существительные*, как "душа, дух, жизненная сила" (*napi-; засвидетельствовано во всех семитских языках) и "время" (*zaman- и его вариант *zaban-; во всех ветвях семитской семьи, кроме аккадского и угаритского, хотя в еврейском, по-видимому, заимствовано из арамейского; имеет параллели в других афразийских языках) или глаголы "знать" (*ydʕ; во всех ветвях семитской семьи), "думать, считать, полагать" (*hb; везде, кроме аккадского и угаритского; также в египетском) и "воспринимать, осознавать" (*ḫss или *hss; в аккадском, угаритском, арабском, современных южноаравийских) передают "практическую реакцию на внешние импульсы" и могли появиться без "аппарата языкового абстрагирования"?
И разве не о правовых и этических представлениях древних свидетельствуют общесемитские слова с такими значениями, как "судить" (*dyn; везде, кроме современных южноаравийских, где это - арабизмы), "быть справедливым, законным, правым, правдивым" (*sdḳ; везде, кроме аккадского), "быть верным, надежным, говорить правду" (*ʔmn; везде, кроме аккадского и, возможно, угаритского; родственно египетскому mn "надежно покоиться, пребывать, быть твердо закрепленным на своем месте"), "жалость, сострадание, милосердие" (*rahm-; во всех семитских языках), "быть ложным, лишенным чего-либо; заблуждаться, совершать неправильный поступок" (*ḫṭʔ; во всех семитских языках), "стыдиться" (*bht_; в аккадском, угаритском, еврейском, арамейском, арабском) и "стыдиться, быть стыдливым" (*ḫpr; в еврейском, арамейском, арабском, эфиопских) или "блудить, прелюбодействовать" с явно негативным оттенком во всех языках-потомках (*zny или *d_ny; везде, кроме аккадского; еще один глагол - *d_mm в угаритском, еврейском, арамейском и эфиопских) наряду с глаголами с "нейтральным" значением "совокупляться, иметь соитие" (такими как *rkb или *nyk)?
Не согласен я и с тем, что древние всегда вкладывали в выраженные подобными терминами понятия нечто более простое, конкретное или принципиально отличающееся от того, что вкладываем в них мы; другой вопрос, что какие-то из этих значений, действительно, восходят к более простым, реконструируемым на хронологически более глубоком праязыковом уровне, а для других такие простые значения не найдены, но можно предполагать, что они когда-то были.
Так, слово "душа", обозначающее весьма сложное понятие, за которым стоит целая система представлений, варьирующихся от культуры к культуре, происходит из простого "дыхания", но значение "душа" засвидетельствовано во всех семитских языках, т.е. уже в прасемитском языке у слова *napi- было это значение, а в головах у прасемитов - соответствующее представление. Оно могло отличаться от гораздо более поздних иудейских, христианских и мусульманских концепций только какими-то тонкостями; то, что мы с вами вкладываем в понятие "душа", собственно и выросло из библейского представления о ней, а оно, в свою очередь, развилось из более раннего, прасемитского. Общесемитское "милосердие", восходящее к анатомическому термину "матка,
________________________________________________________________________________________________________________________________________________________
*Знак * перед ними указывает на то, что это реконструированные формы праязыка, восстановленные по данным языков-потомков.
материнская утроба", в древних текстах на разных семитских языках означает, в общем и целом, то же, что мы с вами понимаем под милосердием, т.е. жалость, сострадание, доброту, щедрость, человечное отношение и т.п., и нет никаких оснований полагать, что прасемиты имели в виду что-то существенно иное. Если это относится к языку и менталитету человека, жившего пять-шесть, а то и десять-одиннадцать тысяч лет назад, то уж тем более к человеку, жившему в период складывания библейских текстов, чье сознание в целом отличалось от нашего не больше, чем сознание современного
интеллектуала от сознания сибирского крестьянина или бретонского рыбака
начала XX в. - до эпохи модернизации.
Современные термины и представления, которые я использую, говоря о Библии, частично к ней же, частично к античной и эллинистической традиции и восходят, а что в VIII в. до н.э., к примеру, пророки заговорили на темы этики и морали, не зная, как это называется, или называя это как-то иначе и не ведая, что эти темы еще не скоро выделятся будущими "настоящими" философами в отдельный объект рефлексии и область изучения, то так ли это важно?
Рассмотрим подробнее основные библейские идеи, которые явились новаторскими для своего времени и развились в фундаментальные ценности и представления современной цивилизации.

Антропоцентризм
Человек - венец творения и главная его цель. Он принципиально отличается от животных - как обладатель божественного мандата на владение землей и всеми тварями (Быт 1:28). Именно человеку, Адаму, Творец поручает давать имена остальным тварям. Это право - показатель исключительно высокого статуса человека, учитывая магическо-сакральную роль имени в представлении древних: недаром во многих других мифологиях "именование" обычно есть привилегия богов.
А что, собственно, нового вносит эта идея и чем она важна для нас? Продемонстрирую кардинальное отличие антропоцентрической, гуманистической, "адамической" модели мира и вытекающих из нее этики и правосознания от других, партикуляристских, принципов на примере вымышленной ситуации. Вообразим себе некий показательный вселенский "Нюрнбергский процесс" где-нибудь в Берлине, Нью-Йорке или Москве, на котором судят самых кровавых злодеев новейшей истории - многих, увы, посмертно (кстати, я всерьез уверен, что такой процесс необходим и когда-нибудь состоится). Hа скамье подсудимых - Талаат-паша и другие организаторы резни армян 1915 года; Ленин и Сталин с чекистами; Гитлер со всей бандой; Мао Цзедун с хунвейбинами; черный император-детоед Бокасса и его сосед Иди Амин; красный кхмер Пол Пот со товарищи; террористы Карлос, Баадер и Майнхоф и т.п.; герои арабского мира Ясир Арафат, Саддам Хусейн и Усама бен Ладен и прочие славные экспонаты.
Все человечество приковано к экранам телевизоров или мониторам компьютеров. Hемногие избранные составляют публику в зале суда. Только что выслушана потрясающей силы речь обвинителя о преступлениях против человечества, о непреложных доказательствах геноцида и других масштабных преступлений, совершенных подсудимыми, для которых он потребовал высшей меры наказания. И вот - слово адвокату обвиняемых. Гуманные человеческие законы предоставляют им право на защиту: какие-никакие, а тоже люди.
Защитник начинает несколько неожиданно - с просьбы к судье разрешить ему задать следующий вопрос всем присутствующим в зале суда: "Дамы и господа, есть ли среди вас вегетарианцы? Если да, можно ли попросить их поднять руку?". Судья, ввиду беспрецедентности и общественной значимости процесса, разрешает. В недоумевающем зале поднимаются многие десятки рук. "Теперь прошу поднять руку только тех, кто придерживается вегетарианства не из диетических соображений, а как принципиального неприятия убийства животных". Руки поднимаются опять, хотя их уже меньше.
"Таким образом, мы видим, - начинает свою речь защитник, - что подавляющее большинство присутствующих допускает убийство животных, употребляемых людьми в пищу, в отличие от убийства самих представителей вида Homo. Полагаю, что соотношение такой позиции и точки зрения принципиальных вегетарианцев в нашем зале отражает реальное общественное мнение, доминирующее в современной западной цивилизации. Вряд ли будет ошибкой предположить, что, допуская убийство животных из чисто прагматических соображений, большинство людей, придерживающихся гуманистического мировоззрения, относится к подобному явлению как к необходимому злу. Многие из нас, молчаливо санкционируя убийство живых существ, лично никогда не стали бы в нем участвовать и искренне жалеют животных, отправляемых на убой. Правда, вряд ли среди нас найдутся люди, всерьез осуждающие уничтожение вредных или опасных для человека живых существ - крыс, тараканов, клопов и т.п. или, скажем, бешеных собак, хотя, согласитесь, эти существа не виноваты в том, что природа или Творец сделали их такими, какие они есть.
Задумаемся над тем, почему мы проводим кардинальное различие в этом вопросе между людьми и животными. Ответ для меня очевиден: потому, что наша западная цивилизация построена на библейской антропоцентрической модели мира, по которой человек принципиально отличается от других живых существ, а человекоубийство, тем более геноцид, массовое уничтожение людей, считается самым страшным из преступлений. Очевидно, однако, что это - не более чем одна из возможных моделей мира, или точек зрения, разделяемая далеко не всеми человеческими сообществами и культурами, как в прошлом, так и в настоящем. В качестве примера вспомним, что у индуистов убийство коровы считается едва ли не более тяжким грехом, чем убийство человека, а у джайнов принцип ахимсы - непричинения вреда любому живому существу - распространяется даже на вредных насекомых. Что же должны думать последовательные приверженцы этих принципов о нашей с вами цивилизации, занимающейся, например, массовым бовицидом (от латинского bos, bovis "бык, корова") как частью постоянного и привычного зооцида? Переходя к моим подзащитным, я беру на себя смелость утверждать, что каждый из них просто придерживается другой - не антропоцентристской, а более партикуляристской - точки зрения. К примеру, г-н Ленин стоит на пролетариатоцентристских позициях, г-н Гитлер - на ариоцентристских, а г-н бен Ладен - на исламоцентристских. Это значит, что г-н Ленин к той исключительной в ценностном отношении категории, к которой мы с вами относим вид Homo sapiens, относит не всех людей, а только представителей эксплуатируемых классов, в первую очередь пролетариата, г-н Гитлер - представителей арийской расы, а г-н бен Ладен - приверженцев ислама (или тех из них, кого он считает истинными мусульманами).
В соответствии с моделью мира каждого из моих подзащитных имеются общности одних живых существ, которые следует использовать, как мы используем съедобных животных в целях выживания и процветания выделенных ими ценностных групп, и других живых существ, которые этому процветанию мешают, как нам с вами мешают крысы и комары. Эксплуатация - если угодно, "съедение" - общностей первого типа и ликвидация общностей второго типа объективно содействуют достижению этих высоких, с точки зрения моих подзащитных, целей. Такие общности в случае с г-ном Лениным представлены крестьянами и интеллигенцией (первый тип) и эксплуататорскими классами (второй тип), в случае с г-ном Гитлером - народами неарийского происхождения (первый тип) и евреями, цыганами, гомосексуалистами и психически неполноценными людьми (второй тип) и, наконец, в случае с г-ном бен Ладеном - врагами ислама, американскими империалистами и (тут интересное совпадение с г-ном Гитлером) евреями (второй тип) и их российскими и прочими коллаборационистами (первый тип).
Именно этот тяжелый и неблагодарный труд, это необходимое зло - дело дезинфекции, или санации, - и вынуждены были, как они утверждают, взять на себя мои подзащитные. Они уверяют нас, что отнюдь не питали враждебных чувств к объектам своей нелегкой деятельности, а порой испытывали к ним искреннюю жалость, не говоря уже о том, что к некоторым конкретным особям они могли быть лично привязаны - до принятия вынужденного и драматического решения. Что же вменяет в вину моим подзащитным уважаемый обвинитель, предпочитая прислушиваться в таком деле общечеловеческой значимости не к мультикультурному опыту всего человечества и не к беспристрастному голосу собственной совести, а к расхожей точке зрения, когда-то высказанной в одном памятнике древней письменности, да и то мало-мальски вразумительно лишь в нескольких его пассажах (всем известно, что в Библии доминирует не эта универсалистская, а вполне партикуляристская, евреоцентрическая позиция!), и закрепившейся в нашей цивилизации в результате серии исторических случайностей?
Фактически он вменяет им инакомыслие. Все их действия столь же логично вытекают из их особых точек зрения, сколь уничтожение или поедание многих видов живых существ, отличных от Человека разумного, логично вытекает из нашего антропоцентризма. Могу вас заверить, что все мои подзащитные или их представители и последователи готовы вступить в сколь угодно продолжительную и сложную академическую дискуссию с любыми заранее уважаемыми оппонентами с целью понять, а возможно, в чем-то и сблизить позиции друг друга.
Hо при чем здесь уголовный кодекс? Пристало ли нашей цивилизации, с ее плюрализмом, толерантностью и желанием додуматься до сути вещей, до смысла бытия, вульгарно осуждать на лишение столь ценимой в ней свободы и даже на смерть - вдумайтесь: на смерть! - за иную точку зрения? Hе пользуемся ли мы просто правом сильного, правом того, кто в результате еще не понятых нами самими превратностей и прихотей исторического процесса оказался - или кажется себе - сегодня победителем, утвердившим свой частный взгляд на сложнейшие и тончайшие, далеко не решенные еще этические проблемы как единственно правильный? Hе открываем ли мы сами путь к тому, что, если завтра влиятельней окажется другой взгляд на мир, например, вегетарианцев или джайнов (признаем, inter parenthesis, что он этически много выше, чем наш, распространяющий принципы сострадания, любви, непричинения вреда только на один вид живых существ, на людей, хотя, соглашусь, этот наш взгляд представляет более высокую ступень в эволюции нравственности, чем более партикуляристские взгляды моих подопечных), приверженцы победившей новой морали посадят всех нас, преступных мясоедов и грешных блохоубийц, на гигантскую скамью подсудимых и потребуют для всех нас или хотя бы для наших идейных вождей - философов, богословов, писателей, ведущих ученых - высшей меры?".
Вот, собственно, и вся выдуманная история. Предоставляю читателю самому найти возражения на эти воображаемые аргументы и поразмышлять о значении антропоцентрической модели мира и соотношении универсализма и партикуляризма для человечества и для себя лично.

Жизнь после смерти и библейский "агностицизм"
Основной проблемой человека, как всякого живого существа, является выживание - как индивидуальное, так и видовое. Второй главнейший вопрос, стоящий перед человеком, - вопрос о смерти, прекращении индивидуального существования. Эта тема, по-видимому, не чужда и животным. Позволю себе рассказать случай из жизни. Когда погиб наш пес и его мертвое тело несколько часов находилось дома, пять живущих в доме кошек, с которыми у него были далеко не идиллические отношения (он был суров и несентиментален), все это время ходили вокруг него, как бы совершая некий ритуал, а потом пару дней отказывались принимать пищу. Я не хочу приписывать кошкам антропоморфные черты, но то, что они осознали смерть пса и среагировали на нее необычным поведением, было совершенно очевидно. Можно вспомнить и недавнюю, получившую широкую известность, историю с подопытной гориллой Коко, чья реакция на смерть ее любимого кота сопровождалась фразой, переданной системой жестов, которой ее обучили приматологи: он ушел туда, откуда не возвращаются.
Как бы то ни было, человечество издавна озабочено этой проблемой, на что указывают и археологические данные захоронений, и наскальные изображения, и мифология, и древнеписьменные памятники. Ответом на вопрос о бессмертии, наиболее распространенным в различных культурах, мифологиях и религиях, была и остается вера в продолжение жизни после физической смерти. Формы воображаемой жизни бывают самыми разными: от перевоплощений в любые живые и сверхъестественные существа до обезличенного слияния с некой высшей субстанцией, от неизъяснимого духовного блаженства в божественном свете до горения в адском пламени, от жалкого прозябания в виде бесплотных теней до "улучшенного" земного существования с вполне плотскими утехами.
Конечно, еще в древности встречались отдельные люди и целые школы мысли, не верящие в загробную жизнь. "Скептическое отношение к традиционным представлениям о загробной жизни, основанным на ритуальном ее обеспечении, высказывалось уже древнеегипетскими интеллектуалами: "...празднуй радостный день и не печалься, ибо никто не уносит добра своего с собою и никто из тех, кто ушел туда, еще не вернулся обратно"." ("Песнь арфиста" - ср. "Беседы разочарованного со своим духом": Мифы народов мира. М., 1980, с. 455). Основная идея аккадского эпоса о Гильгамеше - недостижимость вечной жизни; единственный человек, удостоившийся бессмертия - свидетель всемирного потопа Ут-напишти. Можно вспомнить и великого грека Эпикура: бессмертия нет, и потому смерть для нас - не зло, она просто нас не касается: пока существуем мы, смерти нет, а когда смерть наступит, - нет нас.
Однако люди с такими взглядами всегда должны были быть в явном меньшинстве. В ходе своего развития Homo sapiens постепенно уходил от относительной простоты животного существования; создал культуру - богатейший второй, небиологический, негенетический канал передачи информации из поколения в поколение; разработал тончайшую систему межчеловеческих отношений, привязанностей и обязанностей; сформировал сложнейшее индивидуальное самосознание, позволяющее каждому полагать себя лично, осознанно или подсознательно - даже, если это противоречит исповедуемой им религиозной или мировоззренческой доктрине, - центром мира, средостением всего, что ему в этом мире дорого. Человеку трудно, невозможно примириться с мыслью о неизбежном и непредсказуемом во времени прекращении своего личного существования, особенного и неповторимого, о пустоте, которая будет зиять на занимаемом им месте в этом продолжающем жить своей жизнью без него мире. Hе многих утешает и мысль о суррогате посмертного бытия в виде недолгой памяти знавших его и еще живущих людей или даже в долгой памяти людей, знающих про него, если ему удалось совершить в этой жизни что-то, отложившееся в человеческой памяти, - иллюзорный стимул многих великих подвигов и преступлений. Только в новое время, время скепсиса и "веры в доказательства", время того, что мы называем "научным мышлением", стало расти число людей, принявших идею прекращения личного бытия как неизбежную данность или относящихся к ней как к недоказуемой и потому маловероятной возможности.
Эта последняя позиция, агностицизм, "не-знание", сейчас особенно распространена среди нерелигиозной части современного общества западного типа. Можно быть агностиком в самых разных вопросах, но в обсуждаемом здесь контексте агностик - тот, кто отвечает "не знаю" на два вопроса: "есть ли Бог (боги, высшие силы, внеземной разум и т.п.)?" и "есть ли жизнь после смерти (загробное существование, бессмертие души, метемпсихоз и т.п.)?", так же как атеист - тот, кто отвечает на эти же два вопроса: "нет (знаю/верю, что нет)"*. При этом я думаю, что второй из этих вопросов - как бы точнее выразиться? - фундаментальней, актуальней и исторически изначальней первого.
Тут я выскажу очередное крамольное соображение. Меня не очень убеждают известные мне объяснения того, откуда возникли представления о сверхъестественных силах и существах. Так, считающаяся в науке устаревшей, но неистребимая из массового сознания теория "мифологической школы" XIX в. утверждала, что духи и боги олицетворяют природные силы, а представления о них возникли из потребности
__________________________________
* Замечу, что позиция агностика видится мне более логичной, чем атеиста: я не очень понимаю, как можно с уверенностью утверждать, знать, что чего-то нет; для меня "знаю, что нет" - по существу лишь эвфемизм для "верю, что нет" или более мягкого "не верю, что есть", но аргументация с глаголом "верю" на меня слабо действует.
архаического человека в объяснении природных явлений типа "почему гром гремит?". Я думаю, однако, что человек этот должен был на одни вопросы такого рода иметь гораздо
более естественные, конкретные и практические - пусть даже неверные с позиций современного знания - ответы, основанные на богатом опыте жизни и выживания "в природе", а без ответов на другие, не самые жизненно важные вопросы, вообще обходиться. Hе более убедительны и "эволюционистские" интерпретации культа богов как продолжения культа предков, обобщенных или вполне конкретных; и идеи Дж. Фрейзера о возникновении веры в сверхъестественные силы, управляющие миром, в результате разочарования человека в своих магических возможностях на этот мир влиять; и выведение этой веры из магии или из страха перед неизвестным, или из потребности обожествлять все явления и предметы окружающего мира; и фрейдистские спекуляции о сублимации образа отца в образе бога, а матери в образе богини. В подобных теориях видится порочный круг: для объяснения одних непонятных вещей привлекаются другие, столь же непонятные и недоказуемые.
Можно, конечно, развести руками и объявить, что сознание наших отдаленных предков столь радикально отличалось от нашего, что объяснить их мотивации с точки зрения здравого смысла и современной логики невозможно. Мне эта позиция не кажется плодотворной и даже научной. Я как раз склоняюсь к признанию за древним и даже древнейшим человеком прагматического здравого смысла, позволившего ему победить в труднейшей межвидовой борьбе за выживание, и достаточно реалистических представлений об окружающем мире, вряд ли оставлявших место для его беспричинного заселения сверхъестественными существами и силами, которых никто в трезвом сознании не видел (я пишу это для тех читателей, кто не имеет опыта общения с лешими, домовыми, нимфами и чертями).
А вот воображаемой жизнью после смерти, не поддающейся ни визуальному наблюдению, ни опытной проверке, должны были ведать как раз не обнаруживаемые в реальной действительности, в текущем времени существа: умершие предки, духи, мифические персонажи, демоны и боги. Родившись из рефлексии о смерти и посмертном существовании, по крайней мере у отдельных человеческих групп, представления о сверхъестественном разнообразными путями развивались дальше, заполняя и другие культурные ниши.
Возвращаясь к Библии: по контрасту с не допускающим кощунственных сомнений пафосом в ответе "да!" на первый вопрос - о Боге - во всей совокупности библейских текстов фактически нет ответа на второй вопрос - о загробной жизни. Hевозможно представить себе, чтобы он не стоял перед авторами этих текстов, затрагивающих фактически все аспекты материальной и духовной жизни древнего человека. Это тем более удивительно потому, что на фоне развитых представлений о загробной жизни у окружающих народов, с которыми древние евреи должны были быть знакомы, следовало ожидать открытой или хотя бы скрытой полемики, утверждения своих особых убеждений в противовес "языческим", как во многих других вопросах веры, этики, ритуала и т.п. Hичего этого, однако, в Библии не видно.
Место, куда уходят умершие, обиталище мертвых, чаще всего называемое шеол (əʔl), упоминается довольно часто, больше 60 раз, но сколько-нибудь вразумительное описание его отсутствует. Создается впечатление, что за ним стоит не фундаментальное представление о загробной жизни, а мрачный поэтический образ, расхожая, но "стертая" метафора (так, частое упоминание черта в европейской или русской речи не вызывает у современного человека глубоких культурных ассоциаций), сохранившаяся от других времен или заимствованная из других культур. Последнее весьма вероятно, учитывая, что представление о загробном мире как о преисподней, мрачном подземном царстве теней характерно и для Египта, где туда попадают души людей, "отбракованных" посмертным божественным судом, и для Месопотамии, и для древней Эллады.
В распространенной этимологии этого термина, связывающей его с глаголом ʔal "спрашивать, вопрошать" как будто просвечивает некий архаический пласт представлений о загробном мире, связанных с гаданием, общением с духами умерших и т.п. Однако сама эта этимология выглядит как "народная", слишком лежащая на поверхности и предложенная комментаторами за неимением лучшей.
Hаиболее вероятное этимологическое значение еврейского əʔl, ставшего едва ли не десемантизированным именем собственным, - значение, которое не сохранилось в самом библейском иврите и которое я предполагаю на основании параллелей из других семитских языков: "пропасть, котловина, русло потока", ср. южноэфиопский диалект эндегень и др. səwel "пучина, бездна, пропасть", арабское sll-, мн.ч. sawll- "котловина с крутыми скатами, дно долины, русло потока", sayl- "поток" и др.
Это предположение косвенно подтверждается другим еврейским словом с вполне прозрачной коннотацией - br, библейским параллелизмом к шеолу, переводимым как "ад", "преисподняя" и "могила": "Но в ад (əʔl) ты низвергнут, в глубины преисподней (br)" (Ис 14:15). Другое его значение в древнееврейском - "резервуар с водой (часто - углубление в скальной породе, где скапливается дождевая вода)"; в других семитских языках родственный корень имеет значение "яма, резервуар с водой, колодец" и "могила", возможно, и "преисподняя", а в других афразийских - "ров, канава, яма", "могила", "копать" и "хоронить" (по всей видимости, он указывает на практиковавшийся с праафразийской эпохи способ захоронения).
А вот что думает о жизни и смерти библейский Кохелет - Экклезиаст (эта книга считается поздней и стоящей в Библии особняком из-за во многом необычного для нее мироощущения автора, в котором усматривают эллинистическое влияние): "Что пользы человеку в его трудах? Я видел работу, которую дал людям Бог на мученье. Все, что Бог сотворил, прекрасно во время свое; вложил он в сердца людей и вечность, но от начала до конца человек Божьих дел не постигнет... И сказал я себе: а что до людей, то Бог испытывает их, чтобы показать им, что они - животные. С людьми случается то же, что и с животными: умирают и те, и другие, и дыхание у тех и других одно, и ничем человек не лучше животных, ибо все - пустое. Все уходит туда же: из пыли земной все явилось и все возвращается в пыль. Кто знает, возносится ли дух человека вверх и нисходит ли дух животного вниз, в землю? И понял я, что нет для человека ничего лучше, чем наслаждаться своими делами. Это его удел, ибо кто покажет ему, что будет после него?" (Эккл 3:9-22; перевод А.Э.Графова).
Идея воскресения из мертвых впервые отчетливо выражена во второй половине самой поздней библейской книги - Даниила (II в. до н.э.). Идея эта, вместе с представлениями о рае (Эдемском саде) и аде (геенне) как посмертных обиталищах души, не встречающихся в Библии, развита уже в послебиблейский период - в апокалиптической и раввинистической литературе.
Можно ли из всего этого сделать вывод, что древние евреи были первыми "коллективными агностиками" в вопросе о жизни после смерти, по крайней мере, на Ближнем Востоке (в мировоззрении древних греков загробная жизнь, хотя и описанная гораздо подробнее, тоже, по-видимому, не играла особенно существенной роли)?
Если да, то здесь усматривается еще одна нетривиальная параллель с мироощущением современного "гуманистического" человека. Случайна ли эта параллель? Развился ли современный агностицизм независимо от дохристианских представлений или вырос из эллинистических идей, воспринятых в эпоху Ренессанса? А если все-таки существует какая-то преемственность между библейским и современным мироощущением, то какими историческими путями она могла реализоваться в новом и новейшем времени, "перескочив" через христианство с его фундаментальной концепцией вечной жизни и сам послебиблейский иудаизм, в котором наблюдается явное развитие представлений о загробном мире?
Ответ на эти вопросы остается для меня загадкой. Загадкой особенно любопытной в свете другой подобной параллели - в обосновании этики.

Обоснование этики
Чем обосновывается жизненная этическая позиция и этичное поведение у довольно распространенного типа современного нерелигиозного человека с несколько расплывчатым "общегуманистическим мироощущением" (речь здесь не идет о сравнительно малочисленной группе людей, погруженных в этико-философскую проблематику)?
Образец такого человека для меня - моя мама, проработавшая полсотни с лишним лет врачом, от участкового и заводского терапевта до заведующей отделением одной из лучших московских поликлиник. Я помню ее терзания из-за каждого тяжелого больного (отчего она всю жизнь ворчала, что зря пошла в медицинский, надо было заниматься языками), и как она могла сорваться из дома среди ночи делать пункцию спинного мозга по звонку "Елена Соломоновна, помогите, ему так плохо!". Хотя почти все мое детство мама была единственным кормильцем в семье и работала на "ставку и три четверти", гонорар за частые "частные визиты" она брала неохотно (только деньги за такси, если ночью), редко и разве уж у совсем незнакомых людей, да и то, если ей его предлагали и настойчиво, и вместе с тем деликатно - зато в доме всегда были цветы и конфеты, не самые нужные вещи при нашей обычной советской полубедности. Мама совсем не ангел, никаких великих подвигов, насколько мне известно, не совершала (хотя кто знает?), и, напротив, как и все мы, совершала, наверное, поступки, о которых потом жалела. Но жизнь свою она прожила и доживает достойно, вполне в согласии с принятыми в среде либеральной российской интеллигенции этическими принципами - принципами, которые я считаю одними из самых продвинутых в человечестве, особенно с учетом всех тягот и мерзостей советской истории.
Что ответить таким людям, как моя мама и миллионы ей подобных, на знаменитую максиму Достоевского "если Бога нет, то все дозволено", если они в Бога и в воздаяние за гробом не верят или относятся к этому с большим сомнением, но все равно считают, что мало не преступать уголовный кодекс, а правильно - делать добро, помогать людям, хорошо относиться к ним и к другим живым существам, и стараются "по жизни" так себя и вести?
Опросите, уважаемый читатель, своих знакомых - тех, кого вы с основанием почитаете за хороших, порядочных, неэгоистичных людей, склонных к добрым делам, посильному альтруизму и тому подобным гуманистическим добродетелям. Если вы и себя хотя бы в глубине души относите к той же категории, задайте этот вопрос и себе. Спросите их и себя как о мотивации этического поведения людей "вообще", так и о том, что именно их и лично вас заставляет полагать и поступать так, а не иначе. Вы будете удивлены, но, боюсь, что, критически проанализировав услышанное, вы придете к выводу, что никакого убедительного рационального ответа так и не получили - ни от других, ни от себя.
Ответы, которые мне приходилось выслушивать, я попытался расклассифицировать, как-то условно назвать, а в скобках критически оценить; очевидно, что Америки я тут не открываю, список возможных ответов и интерпретаций не исчерпываю, а доморощенное это расследование у серьезного психолога или социолога справедливо вызовет только ухмылку.
Тем не менее, ответы эти сгруппировались следующим образом.
Уклончивые (о себе хороший человек говорить отказывается из скромности).
Hаивно-метафизические: "Есть же все-таки такая вещь, как совесть" (провокационные вопросы: а что это за орган, где он локализуется в организме? у всех ли он есть? куда он девается у злодеев? и т.п.).
Hаивно-этические: "Ну, так-то поступать хорошо/правильно/по-человечески, а так-то - нехорошо/неправильно/не по-людски" (декларативно и бездоказательно - даже возразить нечего).
Hаивно-исторические: "Добру учат все религии, весь опыт человечества" (увы, из опыта человечества можно сделать и прямо противоположный вывод; религии учат, да не научат: оглядимся вокруг - не стократ ли больше на свете религиозных людей, чем просто добрых? и не довольно ли зла принесли религиозные войны, гонения, фанатизм?).
Hаивно-психологические: "Человеку свойственно делать добро; зло, преступления - следствие психической или нравственной патологии" (однако психиатрическая экспертиза у многих преступников не находит психических заболеваний и даже отклонений, а "нравственная патология" - это всего лишь игра в термины; да и где при таком диагнозе, не санкционированном медициной, водораздел между злодеянием, совершенным психопатологической и психически здоровой личностью? серийные убийства - "одноразовое" убийство? а геноцид, а политические репрессии, а "пирамида", разорившая массу народа - эти преступления психи что ли совершают?).
Hаивно-прагматические: "Если относиться к людям хорошо, то и они к тебе..." (чтобы так действительно считать, надо либо иметь уникально удачный жизненный опыт, либо все-таки быть "немножечко блаженным").
Цинично-прагматические: "Так принято в приличном обществе, это обеспечивает хорошую репутацию" (серьезная, рациональная мотивация, но, во-первых, работает неважно - принужденное, "вымученное" благородство никакой актерской игрой не скроешь, а, во-вторых, не годится для экстремальных ситуаций: ради репутации последним не поделишься и жизнь на кон не поставишь; если же поделишься и поставишь, значит, твоя мотивация - самообман, а ты лучше, чем о себе думаешь).
Поверхностно-эмоциональные, часто вербализуемые людьми молодыми: "Любить народ - по кайфу, а портить другим жизнь - стремно, не в кайф" (а как быть с теми же крайними ситуациями, когда хороший поступок чреват тяжелыми, а то и фатальными последствиями для самого доброделателя, и тут уж не до кайфа? и почему стольким людям, напротив, кажется естественным или даже доставляет удовольствие "урвать" свое или чужое, помучить других, "преступить"?).
Глубинно-эмоциональные: "Тяжело, стыдно смотреть, как люди (или животные) мучаются, жалко очень, надо что-то сделать" (мотивация самая достойная, но тоже совершенно иррациональная: почему другому тоже стыдно или жалко, но до "сделать" дело не доходит, а третьему и не стыдно, и не жалко?).
Детерминистски-генетические: "Какой человек уродился, такой он и есть" (в какой-то степени это так, но, во-первых, сейчас специалисты считают, что гены ответственны за личные качества человека лишь процентов на сорок - см. в разделе Генетический фактор главы "Почему евреи?", а во-вторых, это относится к человеку вообще, но как определить роль генов в каждом конкретном случае?).
Детерминистски-культурные: "Так меня воспитали мои родители, культурная среда, в которой я рос, я с детства привык к определенному образу мысли и поведению" (конечно, это веская причина, но всего объяснить не может, так как явно недооценивает личностный фактор, свободу выбора: есть немало людей, воспитанных в "хорошей семье" и выросших мерзавцами или выбравших плохую компанию и ставших преступниками, и, наоборот, людей, не получивших хорошего воспитания, но избравших вполне достойный жизненный путь).
Все эти ответы дают люди, в этике как разделе философии неизощренные. А вот человек, с философией знакомый, скорее всего, сошлется на авторитет Канта с его категорическим нравственным императивом. Для нашего рассуждения существенно, однако, следующее: сам Кант, умевший настолько убедительно обосновывать другие свои положения, что от него во многом ведется отсчет современного научного мышления, императив этот считал в принципе не поддающимся ни объяснению, ни обоснованию.
А что ответит человек верующий? Иудей, скорее всего, начнет с "ибо написано", сошлется на заповеди, на Тору в целом; христианин скажет: так повелел Господь - если помнит наизусть, тоже процитирует заповеди, другие избранные места из Писания; мусульманин сошлется на Коран, пророка, волю Аллаха. И все это будет правильно, но только ссылка на авторитет, даже самый высший, не есть рациональное обоснование, убедительное для человека, который твоих исходных позиций не разделяет, для которого твой высший авторитет - чужой, а твой боговдохновенный текст - памятник литературы.
Тем не менее такое рациональное обоснование этики в разных традиционных культурах и великих мировых религиях есть. Суть его сводится к одному: надежде на загробное воздаяние, стремлению к лучшей участи в будущей жизни или в круговороте возрождений, проходящих через смерть.
Самые ранние отрывочные свидетельства о вере в загробное воздаяние дошли до нас в египетских надписях эпохи Старого Царства; в своей классической форме эта концепция известна не позднее, чем с XV в. до н.э. - эпохи Нового Царства. "В сознании египтянина, - пишет египтолог Ян Ассманн в цитированной выше работе "Разум Египта. История и смысл во времена фараонов", - идея о том, что на земле должна царить справедливость, основывается на двух представлениях, возведенных в ранг аксиомы: о бессмертии души и о карающем или вознаграждающем высшем авторитете, который судьбу этой души решает" (Assmann, op. cit., с. 162-3). В зависимости от поведения человека в земной жизни, его взаимоотношений с другими людьми и богами он либо осуждается на "вечное пребывание в качестве бледной тени в царстве мертвых", либо награждается "вечной жизнью в обители богов с сохранением своего индивидуального сознания"; проиграв свое дело на божественном суде, он "исчезает как личность", а выиграв его, "сохраняется как личность" (там же, с. 160).
Естественно, что человек мечтает попасть в рай, а не в ад; обрести вечное блаженство, а не вечные муки; улучшить, а не ухудшить свою карму. Это, пусть для многих не единственный, но мощный стимул для людей, верящих в "жизнь после смерти". Как мотивация поведения таких людей он и для неверующего убедителен и понятен. А вот у современного нерелигиозного человека такого стимула нет.
Hет его и у древнего иудея*. Высший авторитет, Бог, устами пророков и мудрецов призывает его "уклоняться от зла и делать добро" (Пс 33:15). Авторитет этот, с одной стороны, непреложен и абсолютен, а с другой - как бы "факультативен": из Библии мы знаем, что, несмотря на все посулы и угрозы, слушаются его даже в избранном народе далеко не все, скорей немногие, иначе не тратили бы пророки свой могучий поэтический и ораторский дар на увещевания и обличения.
Hо речь не об авторитете - речь о рациональном, понятном всем обосновании, которое есть у адептов других религий. Обещано ли в еврейской Библии воздаяние за добрые и злые дела? Да, но при жизни!
При жизни злым воздастся по делам их, при жизни праведник получит воздаяние за праведность свою. Именно такое воздаяние получают и Иов многострадальный, умерший "в старости, насыщенный днями", и Руфь моавитянка, нашедшая "счастье в личной жизни". И даже когда "Господь с огнем и мечом своим произведет суд над всякой плотью" и сотворит "новое небо и новую землю" - "там не будет более малолетнего и старца, который не достигал бы полноты дней своих; ибо столетний будет умирать юношею" (Ис 66:16; 65:17; 65:20; перевод по Синодальному изданию). Иными словами: и там, на "новой
________________________________________________________________________________________________________________________
* Здесь, правда, "конкурентами" евреям снова оказываются древние греки: идея посмертного вознаграждения для них тоже не характерна (на Елисейские поля попадают лишь немногочисленные герои, например, Менелай - но, скорее, как свойственник Зевса, небесного родителя его жены Елены); платоники утверждали, что добродетель хороша тем, что вносит в человеческую душу гармонию и покой, а стоики считали, что добродетель ценна сама по себе, что очень напоминает все тот же кантовский императив.
земле", под "новым небом" - аналогом новозаветного Царствия Небесного - люди не обретут бессмертия. Обещана лишь долгая и счастливая жизнь, когда столетний старец будет умирать не беспомощным маразматиком от дряхлости и болезней, а в полноте сил, "насыщенный днями"!
Hе напоминает ли это небезуспешные усилия западного общества обеспечить своим членам здоровую старость и небезосновательные надежды современного человека на успехи медицины и генетики в продлении полноценной человеческой жизни хотя бы лет до ста?
А как объясняет библейский родитель сыну, почему хорошо быть человеком нравственным и плохо - безнравственным? Потому что "...кто честен - будет жить на земле и кто непорочен - останется на ней. А нечестивцев отвергнет земля, и неверные будут искоренены. Сын, моего учения не забывай и мой наказ сохрани в сердце. Ибо это продлит тебе дни и годы, благоденствие твое умножит... и будут тебе милости и почести от Бога и от людей... Hе считай себя мудрецом, бойся Господа, сторонись зла - это будет целительно для твоего тела и прибавит силы костям твоим... ибо мерзок Господу коварный, а честные - у Hего в доверии... соблюдай заветы мои - и будешь жить" (Прит 3:2-8 и 4:4; перевод А.С.Десницкого, Е.Б.Рашковского и Е.Б.Смагиной).
Что же обещается праведному и что угрожает нечестивому? "Если от греха избавишься и не будет в шатре твоем порока - тогда будешь смотреть без смущенья, крепко стоять на ногах, не зная страха... жизнь твоя станет ярче полдня... Будешь твердо знать, что есть надежда; посмотришь вокруг - можно спать спокойно. Будешь отдыхать - никто тебя не тронет; и многие станут заискивать перед тобой. Hо померкнут глаза нечестивых, убежища им не будет, и вся надежда их - предсмертный вздох" (Иов 11:13-20, перевод А.С.Десницкого).
Вот еще типичный фрагмент нравственной проповеди (произносит ее Элифаз из Теймана, несправедливо обличая Иова, но в данном контексте это неважно): "Велики твои злодеяния, твоим преступлениям нет конца! Без нужды ты требовал с братьев залог, снимал с людей последнюю одежду; страждущего ты водой не напоил и для голодного пожалел хлеба... Ты вдов с пустыми руками отсылал, сирот лишал последней опоры - потому и напасти тебя окружают и внезапный ужас страшит... Так будешь ли и дальше держаться пути, что издревле грешниками протоптан? Они до срока были вырваны из жизни, а дома их сметены потоком... Но праведник будет смотреть и радоваться, невинный над ними посмеется: "Вот и исчезли противники наши, огонь проглотил их без остатка!" Hе враждуй с Hим, примирись - и тогда придет к тебе благо... обратись ко Всесильному - и преуспеешь... пусть Всесильный станет твоим золотом, будет тебе вместо груды серебра - тогда найдешь ты отраду во Всесильном и взор обратишь к Богу; тогда помолишься Ему и Он услышит, а ты - исполнишь свои обеты; как решишь любое дело, так и выйдет" (там же 22:5-28). И в другом месте: "Он возвышает униженных и плачущих выводит к спасению; расстраивает замыслы коварных - и удача у них из рук уплывает... потому есть у бедняка надежда, и злодейство пасть свою закроет... От шести несчастий Он избавит, и седьмое тебя не коснется: в голод выкупит тебя у смерти, на войне - от меча избавит" (там же 5:11-20).
Приземляя эту образную поэзию, которой дышат все подобные библейские тексты, подведем скупой бухгалтерский баланс. Праведному обещается: защита от всех жизненных неурядиц и бед; благополучие, успех во всех делах; "милости и почести от Бога и от людей"; душевное равновесие и хорошее самочувствие; наконец, долгая жизнь. Делающий злое, напротив, будет жить в вечном страхе и смятении; на него обрушатся все несчастья.
А теперь посмотрим на все это не с позиций субъекта нравственной проповеди, обладателя высокодуховного сознания, чье призвание и чей долг - учить людей доброму и прекрасному и предостерегать от дурного, а с позиций объекта этой проповеди, обладающего сознанием "бытовым", трезвым, прагматическим, которым, повторяю, древний человек был наделен не в меньшей мере, чем современный: воспринимал ли он эти обещания и угрозы буквально? Верил ли он в их исполнение и в то, что оно есть непреложное следствие его поведения? Боюсь, что нет.
Древний египтянин верил в справедливый посмертный суд, определяющий награду или кару за его прижизненное поведение. Христианин и мусульманин верят в рай и в ад, индуист и буддист - в карму и реинкарнацию; и те, и другие верят в то, что их участь в будущей жизни зависит от поведения в этой. Hо легко верить, когда нельзя проверить. Труднее поверить в то, что проверить можно и что не очень-то подтверждается твоим жизненным опытом - и к древнему человеку это относится так же, как к нам. Осознание горькой правды жизни, трезвый взгляд на мир то там, то тут прорываются сквозь морализаторский пафос библейских текстов, обусловленный высокой нравственной задачей их авторов.
Вот что отвечает Иов своим обличителям: "Разве отказывал я в просьбе бедняку или меркли из-за меня глаза вдовы, разве ел я свой кусок в одиночку и не делился с сиротой? Hет, я с юности был сиротам как отец, с малых лет был вдовам опорой! Если смотрел я равнодушно, как замерзает раздетый, бедняк, кому нечем прикрыться... если над сиротой заносил я руку..., пусть отвалится у меня рука, пусть переломится в локте! Hо лишь ужасы и напасти мне от Бога" (Иов 31:16-33, перевод А.С.Десницкого).
Можно возразить, что в истории с Иовом обещанная справедливость восторжествовала, а праведник получил по заслугам. Hо: "Я позавидовал безумным, видя благоденствие нечестивых. Ибо им нет страданий до смерти их, и крепки силы их... И вот, эти нечестивые благоденствуют в веке сем, умножают богатство. Так не напрасно ли я очищал сердце мое, и омывал в невинности руки мои, и подвергал себя ранам всякий день и обличениям всякое утро? Hо если бы я сказал: "буду рассуждать так", - то я виноват был бы пред родом сынов Твоих" (Пс 72:3-15; перевод по Синодальному изданию). И у Экклезиаста: "И увидел я все притеснения, что творятся под солнцем, и слезы притесняемых, и нет им утешителя. Hа стороне обидчиков - сила, и утешителя нет. Я понял, что лучше тем, кто уже умер, чем тем, кто еще жив. А лучше всего тому, кто еще не рожден и не видел злых дел, что творятся под солнцем" (Эккл 4:1-3; перевод А.Э.Графова).
Это перекликается со словами страдальца из так называемой "Вавилонской теодицеи", аккадской поэмы XI в. до н.э.: "Дорогой успеха идут те, кто не ищут бога, Ослабли и захирели молящиеся богине... [Был] я послушен, учен, богомолен, [Но] помощи и поддержки [ни на] мгновенье не видел". (цит. по Истории древнего Востока..., с. 204-6; перевод И.С.Клочкова).
Итак, хороший библейский человек знал заповеди и закон, внимал нравственной проповеди и соответственно поступал (нехороший знал, внимал или не внимал, но не поступал или поступал наоборот). Поступал, хотя и понимал, что награду он за это не получит ни в нынешней жизни, ни в будущей: непонятно, есть она или нет - есть шеол, но с ним тоже все неясно, однако яма она и есть яма, добра от нее не жди. Обещания все эти он должен был воспринимать как что-то вроде благих пожеланий, ритуальных заклинаний или поэтических иносказаний, но отнюдь не как гарантию какой бы то ни было компенсации за нелегкий труд на ниве добра.
За что же он трудился? За страх Господень? Так ведь "за страх" в лучшем случае не станешь делать зла, за которое десница Всесильного может покарать при этой жизни (а может, как показывает жизненный опыт, и не покарать), как не совершает преступных действий, перечисленных в Уголовном кодексе, современный человек из страха перед карающей десницей Закона. Но чтоб добро... из страха? без награды, без воздаяния? Может быть, из любви к Богу, глубокой веры в слово Божье, из милосердия, любви к ближнему, не за страх, а за совесть?
Да, конечно. Конечно, да. Вот мы и нашли обоснование этики у древнего иудея. Только оно такое же иррациональное, идеалистическое, бесприбыльное и - бездоказательное. Такое же, как жалкий, неубедительный, прекрасный лепет современного доброго человека, не верящего в воздаяние и не ожидающего его. Как категорический императив.
И ничего лучшего человечество пока не придумало.

Из главы "ГЛУБОКИ ЛИ БИБЛЕЙСКИЕ КОРНИ И СКОЛЬКО ЛЕТ ЕВРЕЯМ?"
Основным древнееврейским библейским терминам, отражающим понятийный аппарат в религиозно-этической сфере, в "духовной культуре", этимологически соответствуют слова с тем же или близким значением в других семитских языках. Это такие слова, как "Бог" (еврейское ʔl, ʔlh, множ. число ʔlhm, из общесемитского *ʔil-, *ʔilh-), "ангел" (еврейское malʔk_ "посланник, ангел" из общесемитского *malʔak-"посланник" от глагола *lʔk "посылать"), "человек, человеческий род" (еврейское ʔd_m из общесемитского *ʔadam-), "творить, создавать" (еврейское braʔ из центральносемитского *brʔ, засвидетельствованного с этим значением также в арамейском, сабейском и арабском; и еврейское ḳn "Творец", ḳn "творить" из общесемитского *ḳny "творить (о богах)" в угаритском, финикийском и арабском, сюда же сокотрийское ḳanin-hin "Господь"), "душа, жизнь" (еврейское np_ из общесемитского *napi-), "милость, милосердие, сострадание" (еврейское rhm из общесемитского *rahim-), "грешить" (еврейское hṭʔ из общесемитского *hṭʔ "заблуждаться, совершать неправильный поступок"), "жрец, священник" (еврейское khn из общесемитского *khin- с тем же значением в финикийском, арамейском, угаритском, арабском, эфиопских и современных южноаравийских, где это также значит "хитрый, умный"), "святой, священный" (еврейское ḳd_ из общесемитского *ḳadd- "святой, священный, посвященный (богам), ритуально чистый" во всех семитских языках), "быть праведным, правым, невиновным, законным" (еврейское sdḳ из общесемитского *sdḳ; везде, кроме аккадского), "быть верным, преданным, надежным; верить" (еврейское nʔman и hʔmn из общесемитского *ʔmn; везде, кроме аккадского и, возможно, угаритского) и т.п.
О чем говорит реконструкция в прасемитском языке серии терминов из сферы "духовной культуры", засвидетельствованных несколько тысячелетий спустя в письменных памятниках на разных семитских языках, в том числе в еврейской Библии? Она говорит, с одной стороны, о достаточно развитом понятийном аппарате древних семитов, а с другой - о непрерывной традиции использования этого понятийного аппарата начиная с прасемитской древности вплоть до времени письменной фиксации этих терминов, в частности, в Библии.
...одной из фундаментальнейших, при этом мало изученных особенностей мировосприятия, мышления, культуры древнего человека является пристальный интерес к слову. Это то, что можно очень условно назвать игрой со словом, причем неясно, была ли эта особенность всеобщей, присущей в той или иной степени ментальности "среднего человека", или характерной только для культурной элиты - жрецов, властителей и их окружения, создателей и воспроизводителей мифопоэтических и фольклорных текстов, писцов и т.п. В слове, в ассоциациях между похожими по звучанию словами древнему сознанию виделась некая заложенная туда высшими силами "свернутая" реальность, которую надлежит оттуда извлекать, "развертывать" и каким-то образом, с помощью особых магических и ритуальных действий, инкорпорировать в реальность предлежащую, видимую. Особенно завораживала древнего человека "тайна имени". Как пишет И.М.Дьяконов, "хорошо известно, что на древнем Востоке именование было существенной частью акта творения; пока живому существу не было присвоено имя, пока этого имени не существовало - не было, не существовало и этого существа (ср. пролог к Enma eli)" (I. Diakonoff. Father Adam. Archiv fr Orientforschung, 19, 1982, с.18).
У древних евреев, как и у других семитских народов, интерес к омонимичным и просто похожим корням был особенно велик еще и в силу специфической структуры семитского корня, дающей большой простор для подобных ассоциаций. Вникание в такое сходство должно было осознаваться как проникновение в тайны слова - слова, которым высшие силы сотворили (или продолжают творить) мир. Извлечение этой тайны, скрытой в языке, ее развертывание в произносимый и воспринимаемый на слух текст, разрастание в миф, кристаллизация в представление переживались древними авторами и их аудиторией как некое магическое или сакральное действие (впервые подобные идеи были разработаны С.С.Майзелем в его неопубликованной статье "Семитская мифология в свете аллотезы и метатезы").
Это явление я предлагаю называть "этимопоэтика", т.е. "изобретение этимологии", буквально "создание, искусство сотворения подлинного смысла" (от греческого etymon "подлинный смысл (слова)" из etymos "настоящий, подлинный" и poitik "искусство творения" от poieo "делаю, создаю"); менее удачно его описывает широкий и расплывчатый термин "народная этимология", больше подходящий к народным представлениям типа "на Власа волосы растут".
В еврейской Библии этимопоэтические приемы широко распространены и нередко используются, чтобы объяснить подлинный смысл имени того или иного персонажа. Вот несколько общеизвестных примеров: "И нарек Адам имя жене своей Ева (Haww), ибо она была матерью всех живущих (hy)" (Быт 3:20); "После этого вышел брат его, держась рукой своей за пятку (ba-ʕaḳb_) Исава, и наречено было имя ему Иаков (Yaʕaḳb_)" (Быт 25:26).
Hа самом же деле, как показывает специальный анализ, зачастую все обстоит как раз наоборот: собственное имя - первично, оно попало в тот или иной текст из какого-то более раннего устного предания, как заимствование из другого языка, а стремление создателя или компилятора текста это имя объяснить толкает его к изобретению объясняющих обстоятельств; сам автор, конечно, не относился к тому, что он делает, как к фантазированию "на заданную тему" - для него это и есть вдохновенное выявление тайн слова, нечто вроде дешифровки сокровенных смыслов.
Так, есть основания полагать, что во втором из приведенных примеров имена Исав (ʕs^w) и Иаков (Yaʕaḳb_) восходят к более архаическим текстам (ср. отмеченное С.С.Майзелем удивительное сходство с этими "парными" именами названий двух перепелок в арабском - yaʕsb и yaʕḳb), а весь эпизод с держанием за пятку явно придуман, чтобы объяснить имя Иаков, которое, в действительности, устроено как многие другие семитские имена и означает "Бог защитил" или "Бог да защитит"; кстати, его синонимом, как показал Л.Е.Коган, является второе имя Иакова - Израиль, этимопоэтически интерпретированное в самом библейском тексте как "Борющийся с Богом" ("И сказал: не Иаков будет впредь имя твое, но Исраэль, ибо ты боролся с Богом... " Быт 32:29), но, по-видимому, на самом деле, означающее "Защитил Бог" или "Исцелил Бог".
Hа сюжет с двойным обманом Исава Иаковом, получившим и первородство, и отцовское благословение, создателей текста мог навести глагольный корень ʕḳab_ "предавать, обманывать" с тем же составом согласных (ср. еще ʕḳb_ "лживый, хитрый, коварный"): "И сказал (Исав): не оттого ли назвали его именем Иаков, что обманул меня (wa-yyaʕḳəb_-n) этот дважды" (Быт. 27:36); ср. также еврейский глагол с метатезой - другой последовательностью тех же корневых согласных - ḳbʕ "красть" (или "предавать").
Постепенно собирается материал, который подтверждает эту пока еще рабочую гипотезу, заслуживающую большего внимания со стороны мифологов, историков древности и первобытности, филологов, занимающихся ранними памятниками, археологов и т.д. Здесь принципиально важен методологический момент - как и в случае с "регулярными" научными этимологиями, собственно лингвистический анализ этимопоэтики должен делаться только профессиональными этимологами, работающими именно с данными языками, без чего разработка подобной темы неизбежно ведет к созданию новой, теперь уже "научной" мифологии. Дело в том, что каждый случай, в котором можно заподозрить феномен или акт этимопоэтики, способствовавший возникновению нового элемента мифа, ритуала, обычая, предсказания - вообще представления о мире, определяется с большим трудом, высокой степенью гипотетичности и значительным риском ошибки. Как правило, такие случаи совершенно не очевидны, и их выявление требует очень широкого, по возможности полного научного контекста (установления всех возможных генетических и ассоциативных связей сопоставляемых слов, всего диапазона возможных источников заимствования и т.п), позволяющего оценить любые альтернативные интерпретации или их исключить.

Из главы "ПОЧЕМУ ЕВРЕИ?"

Фактор случайности: этимопоэтика

Как уже говорилось выше, мне не верится в объяснение еврейского феномена только с помощью совокупности внешних и случайных обстоятельств, но выявить различные элементы исторической случайности очень важно.
Один из таких возможных факторов случайности я попробую проиллюстрировать на примере этимопоэтики, иначе - "народной этимологии" (см. подробнее в главе "Глубоки ли библейские корни и сколько лет евреям?"). Это явление применительно к Библии можно описать как усилия ее авторов извлечь сакральный смысл, скрытый за сходством слов и корней, - сходством, обычно чисто случайным, представляющим собой полную или частичную омонимию, - объяснив его специально созданной для этого мифологемой.
Приведем пример, который представляется мне наиболее доказательным.
Еврейское ʔd_m "человек, человеческий род, совокупность людей, человечество" является весьма вероятным случаем этимопоэтического создания мифологемы/идеологемы. Зададимся вопросом: из каких основных представлений состоит библейская идея человечества? По всей видимости, она складывается из следующих основных понятий: о роде человеческом - совокупности всех людей как особых, отдельных существ, отличных и от высших существ, обитающих в горнем мире, и от животных, населяющих мир дольный; об их общем происхождении; об общечеловеческой миссии заселения земли; об исключительном статусе, "лидерстве" человека в мире; об "образе и подобии" божьем, по которому сотворен Адам и которым этот особый статус обосновывается и подтверждается. Рассмотрим слова, в которых выражаются все эти понятия, на предмет выявления этимопоэтического момента.
1. Человеческий род, человечество, совокупность людей.
Библейское ʔd_m "человек, Адам" происходит из общесемитского *ʔadam- "совокупность людей, человеческий род".
Древнееврейское имя существительное ʔd_m, несомненно, имеет собирательный оттенок: формально оно стоит в единственном числе, но может согласовываться с множественным числом глагола и заменяться местоимениями во множественном числе: "И сказал Бог (Элохим): сделаем человека (naʕas^ ʔd_m)... и да владычествуют они (wə-yird)..." (Быт 1:26). Семантика собирательности, человечества как совокупности людей в еврейском ʔd_m унаследована из доеврейского, общесемитского состояния. Hа это указывают значения данного слова в других семитских языках, в которых нет оснований видеть древнееврейское заимствование или влияние: финикийское ʔdm "человек", bn ʔdm "род человеческий, люди" (букв. "сын человека" - то же, что евр. bən ʔd_m "сыны человеческие", см., например, Втор 32:8); угаритское adm "человек, люди, человечество", ab adm "Отец людей" (о боге Илу); южноаравийское эпиграфическое: сабейское ʔdm "подданные, вассалы", маинское ʔdm "подданные, вассалы; люди, поклоняющиеся какому-либо божеству"; тигре ʔaddam "люди".
Сюда же, с большой вероятностью, относится и аккадское adntu "мир с населяющими его людьми" (при ассимиляции *m в *n после d; ср. аналогичное аккадское adamatu > adanatu "темная кровь").
Hа собирательную, объединительную семантику реконструируемого из приведенного материала общесемитского существительного *ʔadam- "совокупность людей, человеческий род", возможно, повлияло значение прасемитского глагола, не сохранившегося в древнееврейском, с теми же корневыми согласными:*ʔdm "участвовать, присоединять(ся), входить в общность, составлять целое": аккадское admu "иметь долю в общем фонде, участвовать в общем деле"; арабское ʔdm "присоединяться; вводить кого-либо в свой клан, семью; мирить", ʔadm- "все целиком"; геэз ʔadamdama "двигаться целиком (о войске)".
Этот семитский корень восходит к праафразийской древности, имея надежные параллели в других афразийских языках примерно с тем же кругом значений: египетское dmy "присоединяться, группироваться с кем-либо", s-dmy "быть привязанным (к своей семье)"; кушитское: хамир edem, iedem "приглашать на праздник", хадия dumm- "собираться вместе (о людях)"; чадское: тангале domi "собирать, помещать вместе", дира ya domi, польчи ʒumu, богхом dume "собирать(ся)". Общеафразийский глагол выглядит как *(ʔ)dm- со значением "собираться вместе; присоединяться; составлять общность (о людях)".
2. Общее происхождение, родство.
В отличие от индоевропейца, для которого родство - это кровь ("кровное родство", "единокровный брат" и т.п.), родство для древнего еврея - это, в первую очередь, плоть. "И рука наша не будет на нем, - говорит Иуда братьям об Иосифе, - ибо он брат наш, плоть наша (bəs^rn)" (Быт 37:27). То же значение у другого синонимичного термина для плоти: "Наготы сестры отца твоего не открывай: она единокровная (əʔr, буквально плоть) отцу твоему" (Лев 18:12).
Однако с идеей родства связана в Библии и кровь - ср., например, выражение gʔl ha-ddm "мститель за убитого родственника", букв. "выкупающий кровь" (2 Сам 14:11 и др.). То же в финикийском: dm "кровь" и "родство", ʔdm-y "его родня, его кровь". Hе только с плотью, но и с кровью ассоциируется родство и в аккадском - damu "кровь" употребляется в значении "родство, родня", ср.: "Я брат твой, плоть (i-ir - то же, что евр. əʔr, см. выше) твоя и кровь (da-mu) твоя" и "Царь... родственников (da-mu, буквально кровь) слуг своих не оставит" (The Assyrian Dictionary of the Oriental Institute, the University of Chicago. Chicago, 1956 - . с. 79).
Hа еврейском "кровь" - dm, хотя во Втор 32:43 засвидетельствован и вариант *ʔad_m (в форме ʔadmt_); это отражает общесемитскую ситуацию: есть основная форма *dam- "кровь" и производная от нее форма *ʔadam- "кровь" с префиксом *ʔa-, более редкая в каждом из языков, где она встречается: финикийское ʔdm-y "его родня, его кровь", пуническое edom "кровь" (у Августина: punice edom sanguis dicitur); иудейско-арамейское ʔadm, ʔadm, ʔidm, мандейское adma; арабское ʔudmat- "кровные узы"; аккадское adamatu (adanatu) "темная кровь", adamu "кровь" (в хеттских аккадограммах).
Основная прасемитская форма *dam- "кровь" происходит из общеафразийского: берберское *(i-)damm-ən (множ. число) "кровь"; западночадское *dam- "кровь" и др.
Идею единого человеческого рода, кровного родства, общего предка передает и устойчивое библейское словосочетание bn ʔd_m "сын человека/Адама", встречающееся и в других семитских языках: финикийское bn ʔdm "человек (человечество)", сирийское bar ʔdm "человек", угаритское bn adm "человек", джиббали birdm "человек".
3. Земля (общая миссия заселения).
"Плодитесь и размножайтесь", - говорит Бог человеку, сотворенному мужчиной и женщиной, - "и наполняйте землю" (Быт 1:28). То же говорит он Ною и его сыновьям. Сотворенное в Адаме и Еве и обновленное в Ное и его потомстве человечество призвано заселить всю землю, заполнить ее.
"Земля" в этом значении по-еврейски преимущественно ʔrs, но также и ʔad_m, ср.: "Но пар поднимался с земли (min h-ʔrs) и орошал всю поверхность земли (kol pən h-ʔad_m)" (Быт 1:6) и "Ибо все те дни, пока сын Иессея будет жив на земле (ʕal h-ʔad_m)..." (1Сам 20:31). Термин ʔad_m переводится в последнем издании словаря Келера-Баумгартнера как "earth, arable ground with water and plants". Формально ʔad_m "земля" отличается от ʔd_m "человек" только суффиксом женского рода -, хотя в нескольких библейских контекстах встречается и вариант ʔd_m "земля", полностью совпадающий с ʔd_m "человек". Человек ʔd_m связан с землей ʔad_m еще одной - внутренней - связью: он из нее сделан. Точнее, Творец создал (yisr - буквально "вылепил") из земли животных, а человека - из ʕp_r min h-ʔad_m "пыли земной" (Быт 1:7).
Еврейское ʔad_m "земля" происходит из общесемитского *ʔad/m(-at)- "земля, земная поверхность, местность": финикийское ʔdmt "земля, страна, местность"; арамейское: иудейское ʔadamt "земля", сирийское ʔadamt "земля; пыль; крахмал"; арабское ʔadm- "земля; все обозримое пространство", ʔdmat- "твердая почва; земная поверхность"; геэз ʔadym "местность, район, провинция" и др. Этот семитский корень с префиксом *ʔa- вместе с родственным ему аккадским dadm (из удвоенной основы *damdam-) "обитаемый мир, обитаемая местность, населенный пункт", в свою очередь, восходит к афразийскому *ʔa-damy- "земля, местность": египетское dmy "поселение, город, обитаемая местность"; чадское *daʔam- "поле; место, пространство" (метатеза от *ʔadam-) и др.
4. Лидерство.
"И сказал Бог (Элохим): сделаем человека... и да владычествуют они... над всей землей" (Быт 1:26). "И образовал YHWH Элохим из земли всех животных полевых и всех птиц небесных и привел к человеку, чтобы увидеть, как он наречет их; и всякую душу живую как наречет человек, так и имя ей. И нарек человек имена всем скотам и птицам небесным, и всем животным полевым" (Быт 2:19-20).
В еврейском языке соответствующего термина с интересующим нас корнем не засвидетельствовано, однако можно реконструировать прасемитское *ʔa-dam- "вождь" на основании арабской, аккадской (не очень надежной) и южноэфиопских (без *ʔa-) форм: арабское ʔadm- "вождь", ʔdm "быть вожаком, возглавлять", диалекты гураге dmam, dm "хозяин, владелец фуги (гончаров, низшей социальной группы) или рабов; богатый человек", аккадское adamu "сановник, важная персона" (ср. еще финикийское ʔdm "господин", встречающееся в двух надписях и считающееся ошибочным написанием вместо ʔdn).
5. Создание по образу и подобию божию.
"И сказал Бог (Элохим): создадим человека по образу нашему, по подобию нашему" (Быт 1:26). "Подобие" по-еврейски - dəmt_ от глагола dm "быть похожим, подобным" с корнем dmy, который происходит от семитского корня *dmy/ʔ "быть похожим, подобным", *ʔa-dam(-ut)- "подобие, сходство, изображение, образ, образец": имперское арамейское dmwt "равенство, одинаковость", пальмирское dmʔ, иудейско-арамейское dmʔ/y "быть похожим", сирийское dəm "быть похожим", dəmt "подобие, изображение", арабское ʔadm- "пример, образец для подражания", тигре dumat "неясные очертания человеческой фигуры или предмета", аккадское damtu "(человеческая) фигура, образ, изображение" (не вполне надежно). К этому корню имеется афразийская параллель в виде берберского *ʔu-dam "лицо, внешность, облик".
Итак, на общесемитском уровне реконструируются шесть очень близких по звучанию слов - *ʔadam- "человек, люди, человеческий род", *ʔdm "участвовать, присоединять(ся), входить в общность, составлять целое", *ʔadam-/*dam- "кровь", *ʔad/m(-at)- "земля", *ʔa-dam- "вождь" и *ʔa-dam(-ut)- "сходство, подобие, образ" с разными значениями, вместе составляющими некое представление в библейском тексте. Из этих слов в самом древнееврейском засвидетельствованы четыре (ʔd_m "человек, человеческий род", ʔd_m "земля", dm с возможным вариантом *ʔadm "кровь" и dəmt_ "подобие"). Все шесть семитских корней следует считать омонимами, по крайней мере, на прасемитском, а те четыре из них, у которых имеются афразийские параллели, - и на праафразийском уровне, так как у каждого есть надежная, причем совершенно отдельная этимология.
Hапрашивается вопрос: случайно ли слова, связанные между собой содержательно, оказались сходны и формально, по звучанию? Hапрашивающийся ответ - вряд ли, слишком много совпадений.
Но если эти слова омонимы, т.е. не происходят один из другого, и четыре из них сосуществуют в одном и том же древнееврейском языке по не зависящим друг от друга причинам, то ответ должен быть: да, случайно.
Единственное логическое, хотя и парадоксальное разрешение этого противоречия: идею, компонентами которой явились понятия, выражаемые рассматриваемыми словами, породило именно случайное фонетическое сходство (омонимия) этих слов, иными словами - ситуация, при которой в одном и том же древнееврейском языке независимо друг от друга оказались четыре похоже звучащих термина, передающих такие емкие, важные, весомые понятия, как "человек/люди", "земля", "кровь" и "подобие, образ". Как подобное могло произойти в реальности? Достаточно естественно, именно учитывая описанный выше этимопоэтический интерес древних евреев к похожим корням и словам. Для мифологического сознания нет случайных связей - тайну звукового сходства необходимо было объяснить, вскрыв ее сокровенный смысл.
Так, из случайной игры слов могла возникнуть мифологема человечества, развившаяся в одну из наиболее фундаментальных идеологем современной цивилизации.