Вячеслав Шевченко

НЛО КАК ЗЕРКАЛО НТР
(Частично эта работа была впервые опубликована в "Русском переплете": http://www.pereplet.ru/avtori/schevchenko.html)

1.

На страшной высоте земные сны горят,

Зеленая звезда летает...

О. Мандельштам

Обычно, когда вопрос об НЛО ("неопознанных летающих объектах") обсуждается систематически, выясняется, что около 95% всех случаев их наблюдения объясняются естественными причинами, а остающиеся 5 "требуют дальнейшего исследования". Такое решение устраивает обе стороны: одну - по логике подавляющего большинства, другую - по наличию нерастворенного осадка. В итоге вопрос остается открытым. А не пора ли рассмотреть проблему под другим углом зрения? Сосредоточить внимание на том несомненном факте, что некоторые явления в земной атмосфере, о содержании которых, вообще говоря, ничего не известно, воспринимаются значительным количеством наших современников как явление сверхчеловеческого разума.

Давайте несколько изменим обычную точку зрения на НЛО. Примем как факт, что в разгар второй "научной технической революции" (НТР) некоторые люди упорно видят "летающие тарелки" (ЛТ), а другие - нет. Совершенно не зависимо от того, существуют ли они предметно, как образы, имеющие массовый спрос, они уже вторглись в культуру. Не зависимо от того, водятся ли русалки в пруду, человек, который их доподлинно видел, существует. И этот человек представляет собой явление, не менее замечательное, чем сама русалка. Русалки бытуют в омутах, а их свидетели - носители русалочьей реальности - рядом. И это пора бы принять к сведению, чтобы разобраться в некоторых странностях нашего времени.

Рассмотрим НЛО не как чудесные машины, но как общепонятные символы (знаки, индикаторы, симптомы), которые, как и полагается небесным знамениям, предвещают нам на переломе времен важные перемены. Попробуем использовать небесные "тарелки" как линзу, направленную на нас самих.



Принято считать, что мы живем на исходе второй "научно-технической революции". Она и продолжает, и отрицает первую, научную революцию, которая завершилась примерно 400 лет назад созданием классической науки. Этим отношением к событиям большой исторической протяженности и определяется масштабность происходящих перемен.

Сама эта революция, по определению, есть аномальное и не вполне опознанное явление, значение которого еще не вполне прояснилось. Мы знаем только, что происходит нечто значительное. Видим, что наука переживает жесточайший кризис, который лишь ненадолго прикрывался лозунгами победоносной НТР. И чувствуем, что вместе с отрицанием некоторых фундаментальных посылов первой научной революции и устранением ее отрицательных последствий нарастает опасность полного отторжения науки от культуры.

Мы видим, что науку переполняют случайные люди, перепутавшие ее с каким-то другим занятием; теперь они побегут из науки, высказав напоследок все, что они о ней думают. Видим также, что защитники науки, пытаясь предъявить ее непосредственную производительную силу, тоже путают ее с чем-то другим. Сами же ученые часто продолжают вдохновляться безнадежно устаревшим представлением о науке, как о "содружестве вольных искателей истины".

Смысл НТР, поскольку мы живем в ее эпицентре, трудно рассмотреть - "большое видится на расстоянии". Не потому ли ее символические изображения уже обозначились на небе? Но прежде чем читать послание инопланетного разума - несколько слов о небесных знамениях вообще.



Психиатры давно приняли на вооружение так называемый "тест Роршаха". Испытуемому показывают чернильные кляксы и просят сказать, на что они, на его взгляд, похожи. А поскольку эти пятна, как облака, похожи на все, что угодно, то в ответах испытуемых сказываются индивидуальные особенности их психики. Это можно использовать для выявления системы ожиданий и предпочтений человека, в частности, для тестирования его творческих наклонностей. Тестами Роршаха пользуются также в клинической психиатрии. Аналог такого тестирования в сфере коллективной психологии - наблюдения "небесных знамений".

Небо, как предмет чувственного восприятия и разумного суждения, примечательно во многих отношениях.

Видимое небо, во-первых, это объект высочайшей степени сложности. Как в россыпях звезд, так и в самой атмосфере, действующей на зрение как гигантская неоднородная линза, действительно можно увидеть все, что угодно. Мы просто редко поднимаем глаза к небу. Но в старину, в отсутствие компаса и часов, люди чаще и пристальней всматривались в небо и, естественно, обнаруживали в нем больше занимательных вещей. Старинные хроники полны описаний небесных знаков. Люди видели в ночной атмосфере все, что хотели или что боялись увидеть: змеев, драконов, ангелов, кресты, персты, мечи, десницы, огненные колесницы - в точном соответствии с образным составом наличной культуры.

Способность человека доопределять неопределенное обостряется в состоянии эмоционального напряжения. Не столько вечерние сумерки, сколько ночные страхи обращают корягу в лешего. Знаменательно, что первые наблюдения НЛО зарегистрированы на исходе второй мировой войны в Германии: в них опознавали сначала новое, еще неизвестное оружие противника. И долго еще после этого "тарелочки" тяготели к военным аэродромам, прежде чем обнаружиться в Гималаях и в Сахаре.

Мыслимое небо, во-вторых, это предельная физическая система, наделенная рядом метафизических достоинств. Это единственный предмет, по отношению к которому мы, земные существа, обречены оставаться лишь скромной частью. Не умея от него обособиться, мы не можем судить о нем вполне объективно. Мы не можем с ним экспериментировать, ставить его в разные условия, а можем лишь созерцать, да и то лишь отчасти. И только потому, что мы никогда не сумеем взглянуть на него, как на Луну, с обратной стороны, наши учения о нем всегда останутся несколько односторонними. Они всегда будут содержать эмпирически непроверяемые гипотезы, включая тезис о незлонамеренности творца.

Замечательно, наконец, сочетание в небе видимых и мыслимых свойств, уподобляющее его эшеровским "невозможным фигурам". Мы видим в нем бесконечность, хотя она, как известно, невидима; видим то, что не можем помыслить. Мы видим в небе нечто такое, что вообще не является вещью: попытки физиков представить космос единым телом приводят к космологическим парадоксам. Стало быть, небо - объект исключительный. Известно, что Кант, объяснивший все на свете, сохранил пожизненное изумление относительно лишь двух предметов: звездного неба над г. Кенигсбергом и нравственного чувства в г. Канте. Вещь, изумлявшая бесстрашного кенигсбергского мыслителя, загадочней ночного леса.

Светящееся облако в ночной атмосфере - это то же "пятно Роршаха", но нарисованное не на бумаге, а на таинственной мерцающей небесной ткани, подобной русалочьей материи, а также той тонкой и чуткой субстанции, из которой равным образом выкраиваются и современные "стандартные" космогонии и всегдашние человеческие сны.



Все это делает небо междисциплинарной территорией, чрезвычайно удобной для заселения предметами из "тонкой" материи: душами, духами, демонами, ангелами, эонами - смотри предметный указатель мифологических словарей.

Все донаучные космогонии, космологии и космографии исходили из разделения нашей реальности на а) "небесную" и б) "земную". Кроме того, в какую бы культуру мы ни заглянули, мы всюду обнаруживаем одно фундаментальное убеждение: небесное ценнее земного и правит земным, соединяясь с ним в объектах и служителях культа.

Единственным исключением из этой общечеловеческой нормы казалась новоевропейская культура. В итоге первой НТР она вынесла в высшей степени оригинальное заключение о природе небес: там, в бескрайнем космосе, все в точности такое же, как и в нашем углу. Физика преодолела извечную грань между земным и небесным, охватив все мироздание сквозным представлением о "природе" - естественном законе, лучше всего явленном в наших машинах, но направляющем также движение бесконечно отдаленных миров. Казалось, мы навсегда утратили само чувство космоса в обмен на физическую монолитность мира. Однако наблюдения НЛО, вместе с оживлением идеи "внеземных цивилизаций" (ВЦ), заставляют подозревать обратное.

В самом деле, если внимательно рассмотреть самые общие представления о ВЦ в научной фантастике и околонаучном фольклоре, то можно обнаружить в них следующие характерные составляющие:

· астронавты сходят с небес, как это всегда делали боги;

· они наделены сверхчеловеческим, хотя и не бесконечным, могуществом;

· заинтересованы в жизни землян и готовы к "контакту";

· наделены человеческим или человекоподобным обликом и владеют земным, чаще всего чистейшим английским, языком;

· избранных землян они делают проводниками своей воли;

· не исключено, что невидимо они уже участвуют в нашей жизни.

Спрашивается, чем же отличаются боги в скафандрах от обитателей какого-нибудь Олимпа? Ровно ничем, разве что меньшей ясностью субординации, что сближает их не столько с античными, сколько с более архаическими божествами. Типологически перед нами заурядный миф из числа древнейших творений человеческого гения. Модернизированный вариант рассказа о дальнем странствии, нанизанный на типично гомеровский сюжет с аргонавтами. Осваивается не Средиземное или Черное море, а межпланетное пространство, но обживается оно все в той же форме. Вот почему гипотеза о космических визитерах в состоянии объяснить многие древние легенды: ссылаясь на них, архаический миф сам с собою приходит в согласие.

Сходство инопланетян с языческими небожителями столь очевидно, что давно отмечено в литературе. Первым на мифическую окраску "летающих тарелок" указал К. Г. Юнг - самый влиятельный психолог нашего времени. Еще в работе 1956 года он продемонстрировал следы древнейших архетипических конструкций в первых описаниях НЛО. Стоит привести образец из врачебной практики Юнга, чтобы оценить психологический контекст их наблюдений. "Пациентке приснилось, что она находится в Париже. Началась воздушная тревога. Все стремительно разбегаются в укрытия. Наша героиня тоже ищет убежища, но, к ее непомерному страху, ни одну дверь открыть невозможно, ибо все спряталось за ними. Ужас охватывает женщину, она жмется к стене и вдруг видит в небе не бомбардировщики, а некие совершенные предметы, имеющие каплеобразный облик. Аппараты вовсе не истребляют людей. Но рождается впечатление, будто они всматриваются в самую душу, и от этого становится жутко. Кошмар усиливается еще и тем, что раздаются вполне явственные и поэтому особенно гулкие звуки каблуков другой дамы, спокойно пересекающей обезлюдевшие Елисейские поля".

Запомним эту эмоциональную атмосферу: воздушная тревога, все ищут убежища, все двери заперты, нарастающий страх - тем более ужасный, что не все видят угрозу. А "некие совершенные предметы" сверху "всматриваются в самую душу".

Как специалист по неврозам, Юнг не делал большого различия между появлениями НЛО в сновиденьях, на полотнах художников или в песках Сахары. В слухах о них он увидел лишь удобный повод привлечь общественное внимание к теории коллективного бессознательного. В наблюдениях НЛО выражается повышенная тревожность послевоенного общества. Что же касается их формы, то она выводима из фигур мандалы - древнейшего архетипа человеческой самости. НЛО - это символ нашей души, Анимы. Человек, незаметно утративший душу, вдруг видит, что она его окликает - с небес или из зарослей. НЛО "напоминают любому человеку о его душе и целостности, потому что именно в них, должно быть, таится ответ, который мог бы дать Запад на угрозу унификации".

Книга Юнга была написана всего через 10 лет после первых наблюдений ЛТ и, разумеется, не оказала на них никакого влияния. Энтузиасты "тарелок" психологических эссе не читают. Ученый мир, со своей стороны, настороженно отнесся к психологическим изъяснениям атмосферных явлений - тем более, что они исходили от человека, известного уступками оккультизму. Нынче уфологи (специалисты по НЛО) имеют свои издательства, обширную аудиторию, регулярно собираются на международные конгрессы: в общественном сознании оформился культурный слой, безразличный к научной критике.



Сходство космических визитеров с языческими богами несомненно. Но что оно означает? Что вообще озвучивается мифом?

Миф, по-гречески, это предание, сказание, то, что старые люди сказывают - в нем слышна старина. Мифология хранит старинные представления людей о реальности. По школьному определению А.Ф. Лосева в "Философской энциклопедии", миф - это "фантастическое отражение действительности, возникающее в результате одушевления природы и всего мира в первобытном сознании".

Некоторое представление о мифе дают сказки - игрушечные обломки мифов. Считается, что нашим предкам мифы служили примерно тем же, чем служат нашим детям волшебные сказки - первому (донаучному, дологическому и даже допоэтическому) обживанию мира. Как и детские воззрения на мир, мифы трогают нас поэтическим очарованием, поражают дерзостью и богатством фантазии, но в деле познания мира представляются, конечно, наивными. Однако сказки не сочиняются детьми, а рассказываются им взрослыми, которые сообщают им и много другого. Поэтому сказки не заполняют всего поля сознания даже у ребенка. Настоящие же мифы не имеют альтернативы. Поэтическими они представляются лишь в чужом сознании - в безопасной от них дистанции. Изнутри же миф есть самая последняя и самая беспощадная правда. Если это и "идеализм", то идеализм весьма трезвый. Едва ли можно выжить в этом мире, безраздельно доверившись сказкам, но миф сумел вывести человека в люди. Миф, в классическом его понимании, исторически кончается лишь там, где начинается наша наука. Все прошлое человечества омывается безбрежным мифом, как будущее - фантастикой.

Миф - это корневое начало культуры. Поэтому первая и определяющая черта мифического сознания - синкретизм: сплавленность в единой ментальной конструкции религиозных, художественных и научных представлений о мире. Мы тщательно их различаем, запрещаем ссылаться друг на друга, но в мифическом сознании они поддерживают друг друга в критических точках плавления, сообщая всему сплаву гипнотическую убедительность, какую иначе и не назовешь, как магической.



Первым, что несколько поколебало это классическое представление о мифе, было обнаружение мифических структур в современном искусстве. Показательно не сознательное использование мифических мотивов в творениях Кафки, Джойса или Т. Манна, а печать "мифопоэтического мышления" на творениях художников, и не помышлявших о нем. Это несколько странно, и все же объяснимо: искусство работает на тех глубинах общечеловеческого опыта, какие мало затрагиваются прогрессом. В искусстве "прогресс" не столь уж заметен и существен. И чтобы объяснить оживление мифологии в искусстве, достаточно в определении мифа заменить слово "первобытное" на "глубинное", что и делает современная теория мифа. От исторического понимания мифа она переходит к логическому, разыскивая непреходящую "истину мифа" в глубинах нашей психики.

Гораздо более сильный удар по теории мифа (удар, от какого она еще не оправилась) наносит зарождение и утверждение, в числе иных поп-наук, уфологии. Миф - это сплав. И поскольку в различении составляющих этого сплава, в его разложении на чистые спектры культурных институтов и состояло собственно наше развитие, а более всего мы преуспели в естествознании, то мифы противопоказаны не столько искусству или религии, сколько науке. Все историческое дело познания выглядело до недавних пор как движение от мифа к логосу. Мы видим, как легко мифу обернуться назидательной притчей, сказкой, поэмой, или оперой, и как трудно ему стать наукой. В том и состоит нонсенс НЛО, что миф обнаруживается в тревожной близости к науке. Он появляется на территории, которая казалась навсегда очищенной от мифотворцев - в мышлении наиболее прогрессивном. И если перед нами действительно миф, то нужно поправлять наши представления либо о мифе, либо о науке.



Всмотримся внимательней в содержимое уфологии - где именно в ней затаился миф? Уфология потому и экзотична, что в ней собирается и круто замешивается несоединимое: вполне респектабельные представления об обитаемом космосе, научно-фантастические предвосхищения грядущих космических экспедиций, научно-прожектерские гипотезы об участии космических визитеров в нашей истории, визионерские наблюдения НЛО и, наконец, полубредовые рассказы о состоявшихся контактах с "пришельцами". Но где же - в этом сплетении науки, литературы, суеверий, игры, обмана и самообмана - собственно миф? Где именно его сердцевина и потаенный нерв?

Набольшей сходство с мифологией обнаруживает, конечно, научно-фантастическая литература. Однако она, как сказки для взрослых, не выдает своих фантазий за действительность и, значит, еще не является мифом. Не являются собственно мифом и сообщения о наблюдениях НЛО или о контактах с инопланетянами. Хотя бы потому, что мифы не строятся на показаниях очевидцев, а самые важные из них - как мифы о творении мира - вообще исключают свидетелей. Миф не столько порождается наблюдаемыми феноменами, сколько их порождает. Он строится на некой иной достоверности. Казалось бы, миф в чистом виде - это учение Великовского, Дэникена и прочих прожектеров, изгоняющих из нашей истории всех "культурных героев", чтобы заменить их космическими пришельцами. Но и это не так. Дэникена с его историческими разгадками никто бы не знал, если бы его фантазии не опирались на общезначимый опыт, допускающий пересмотр всей культурной истории человечества.

Заметим, что НЛО зародились в научной фантастике: историю "тарелок" нужно начинать по меньшей мере с "Войны миров" Уэллса. Фантастика исследует наше будущее, где сверхчеловеческий разум выглядит как просто человеческий, опережающий сам себя. Сначала сверхчеловеческие существа заселили наше будущее - то, чего нет, но, возможно, будет. Затем они обнаружились в прошлом: в том, чего нет, но, несомненно, когда-то было. И только освоив наше фантастическое будущее и мифическое прошлое, они объявились в настоящем.

Выделим научную составляющую уфологии - логическую возможность "контакта" с ВЦ - и рассмотрим ее место в последовательности утверждений о таком контакте, каждое из которых является все более сильным:

а) он состоится в будущем;

б) он состоялся в прошлом;

в) он осуществляется в настоящем.

Эти утверждения отличаются между собой не только формами грамматического времени. Первое, с каким согласится большинство наших современников, кажется наиболее слабым, почти тривиальным, тогда как последнее, под каким уверенно подпишутся только свидетели НЛО, самым отважным. Не эта ли связность времен породнила науку с мифом?

Подавляющее большинство современных ученых верит в ВЦ и не верит в НЛО. Академики ограничиваются признанием, что вероятность существования внеземного разума не равна нулю, а вероятность контакта с ними повысится в будущем. Так они отмежевываются от мифотворцев. Однако утверждение о принципиальной возможности существования ВЦ в некотором смысле более принципиально, чем утверждение о состоявшемся контакте. Существование НЛО можно оспаривать, а существование ВЦ нельзя - запрет на них представляется более сильным. Заметим далее, что не существует даже возможности наблюдений, которые могли бы опровергнуть гипотезу существования ВЦ - это не "фальсифицируемая" гипотеза. Но достоверность логическая, априорная, что не нуждается в оправдании опытом, более глубока и сильна, чем эмпирическая очевидность.

На заре научной революции, на исходе Возрождения, в НЛО распознавали ведьм. Практики ловили их, теоретики чурались такой вульгарности, но при случае послушно свидетельствовали, что вероятность существования подобных объектов действительно не равна нулю. Сдается однако, что трактат по демонологии, теоретически вооружавший практиков, не менее гнусен, чем эмпирический костер. Ян Гус, рассказывают, даже сочувствовал старушке, подбросившей щепочки в его костер: "святая простота!". Его настоящие враги хлопотали не у костра, а возле университетских кафедр.

Самое замечательное в небесных "тарелках" - это логическая возможность их существования. Сколько ни было разбирательств по делу НЛО, никто, кажется, не рискнул утверждать, что ЛТ не может быть - вся энергия систематического исследования вопроса уходит на доказательство того, что их пока еще не было.И даже В. Шкловский, давая отбой открытой им тематике инопланетного разума и призывая философов поразмыслить над перспективами своего космического одиночества, выражался очень осторожно. Он ставил под сомнение не столько реальность ВЦ, сколько практическую возможность их обнаружения.

Следовательно, существует не только образ, но также понятие ВЦ. Оно не содержит в себе логического противоречия, совместимо с другими фундаментальными посылками, открывшими мир для математической физики, и оно предшествует образу "тарелки". И хотя мы чувствуем, что с этим понятием не все в порядке, мы знаем также, что при ответе на вопрос "существуют ли ВЦ" проще сохранить интеллектуальное достоинство, если ответить утвердительно. Этим и руководствуются академики. Утверждение ВЦ - вещь, сегодня менее обязывающая, чем их отрицание. В кажущейся логической безупречности понятия ВЦ и состоит проблема.



Важнейшая из идей, привносимых понятием внеземной цивилизации (ВЦ) - это гипотеза о существовании сверхчеловеческого разума. Это в высшей степени обязывающая гипотеза. Спрашивается, откуда же она взялась и как утвердилась в безбожной науке?

Ясно, что она опирается на идею множественности миров - один из краеугольных камней современной науки. Среди законов природы ее нет, но в некотором смысле она фундаментальней любого закона. Это как принцип причинности - не закон природы, а его форма. О принципиальности этой идеи можно судить по процессу Джордано Бруно, "Разговорам о множественности миров" Фонтенеля, космологии Канта и многим другим основоположениям классической науки. Достаточно вспомнить Бруно, отдавшего жизнь за утверждение этой идеи, чтобы осознать, насколько она в свое время была неочевидной.

Принятие ее - необходимый момент преодоления антропоцентризма: полагания человека смысловым центром Вселенной. Человек не должен мнить себя средоточием божественного замысла о мире, но должен расцениваться как существо более или менее случайное - одно из многих творений, рассеянных в бесконечных мирах. Только при этом условии мир вполне однороден и мы, вникая в земную природу, можем судить и об устройстве небес.

Два момента делают эту исходную идею специфической - качественно отличной от современной концепции населенного космоса. Во-первых, все обитаемые миры существуют независимо друг от друга, образуя именно множество, а не систему. Принципиально важно, чтобы события на Земле не зависели от событий в прочих, особо возвышенных, областях Вселенной. Этим принципом наука отмежевывалась не только от астрологии, но и от более древней традиции, усматривавшей в земной действительности отражение некоей высшей реальности. Во-вторых, это множество в интеллектуальном отношении однородно: разум обитателей иных миров идентичен земному. Если фантасты, большей частью сатирики, и посещали иные миры, то лишь затем, чтобы лишний раз убедиться в торжестве одного и того же закона: на земле и на звездах, у лилипутов и у гигантов, в хижинах и дворцах. Тело, в котором воплощается разум, может варьироваться, как в "Микромегасе" Вольтера, но в нем осуществляется всегда один, равный себе разум. Поэтому в космосе Вольтер находил не больше, чем на Востоке: его космические странствия мало отличаются от его же путешествий в мир "Тысячи и одной ночи". Понятия сверхчеловеческого разума нет, потому что идея Бога уже поблекла, а идея исторического прогресса еще не утвердилась.

Идея истории, вообще говоря, противоречит идее космоса: принцип исторического понимания действительности соперничает с идеалом ее естественнонаучного объяснения - здесь и разделялись науки о природе и науки о человеке. Все законы природы выводимы из принципов сохранения, то есть из требования, чтобы во всех превращениях мир по сути оставался равным себе. Античный космос - это вневременная структура. История же, напротив, исходит из принципа творения. Она выводит из "низшего" "высшее", различая мир по градациям его совершенства. Такой мир чужд классической физике: она никогда не ставила целью объяснить "возникновение" чего бы то ни было - в аристотелевском смысле этого слова. Космогония - это еще не история. Пусть последняя и возникла в Элладе, но идея исторического человека античности осталась чужда. Перенесение человека из космоса в историю стало делом христианства.



В научной картине мира, понимаемого как совокупность всего естественного, сам человек, его познающий, оставался существом "сверхъестественным". Не рискуя перечить богословию, наука при своем утверждении и не претендовала на постижение человеческого "естества". Не сразу выяснилось, что космос "без человека немыслим, а с человеком непостижим" (Герцен). Идея истории проникла в естествознание для выявления природы самого человека. Классическое единство этих идей - истории и природы - было достигнуто в 19-м веке учением о происхождении видов. Но далее "идея истории" начинает теснить "идею природы" - даже в физике. К чему это приводит, можно видеть в современных "стандартных" космогониях: они читаются как фрагменты фантастической, если не сказочной, литературы.

Другой результат того же симбиоза - идея сверхчеловеческого разума, скрытого в космосе. Оказывается, из новоевропейского понятия природы выводимо не только человечество. Если бесконечные миры Вселенной развиваются в разных условиях, если есть старые и новые звезды, и если вероятность зарождения и сохранения жизни на прочих планетах не равняется нулю, то существуют более и менее развитые сообщества разумных созданий. Поскольку же мы, будучи случайной реализацией этого всеобщего процесса, находимся, скорее всего, где-то посредине, то в высшей степени вероятно, что существуют высокоразвитые цивилизации, опередившие нас на миллионы лет.

Выход человека в космос, развитие астрофизической техники и средств дальней связи сделали, кажется, практически возможным контакт между различными мирами, что превратило гипотетические обитаемые миры из розного множества в связную (потенциально) систему. Так не пора ли актуализовать эту связь? Так возникла проблема межзвездной связи под международным кодом СЕTI. Мы радостно оповестили космос о том, что уже разумны. Уже не первое десятилетие радиотелескопы вслушиваются в небо, надеясь уловить в нем хоть отблеск сочувствия - слышат ли нас? Но космос молчит. Точнее, он шумит на всю мощность наших радиоусилителей, и проблема заключается в том, как выделить из белого шума равнодушной природы нечто родное - разумное.

Молчание Вселенной в ответ на призыв породниться стало для астрофизиков столь неожиданным, что уже прибавилось к числу "космологических парадоксов". Как следует его понимать? Для убежденного в реальности ВЦ приемлемы лишь два варианта ответа: либо нас не слышат, либо не слышим мы. Нас могут не слышать потому, что, говоря по чести, наши сигналы пока слабоваты. Но этого никак нельзя сказать о сигналах цивилизаций, миллионами лет более умудренных. Скорее всего, мы их давно принимаем, да только не вполне разумеем - не ведаем того, что они разумны. Некоторые из небесных посланий могут маскироваться под земные посредством какой-нибудь мимикрии: таиться меж нами, как бабочки в листве.

Ничто не мешает представить, что некая сверхмощная ВЦ, опередившая нас на миллион-другой лет научно-технического прогресса, присутствует здесь на Земле даже не в облике таинственной Шамбалы, а прикидываясь какими-нибудь неприметными камушками, картинами или облаками. Присутствует и держит нас всех под присмотром. Возможности подобной мистификации дотошно изучались фантастами, и высказано уже предположение, что Солнечная система - всего лишь неудачная магистерская диссертация. Гейне когда-то и вовсе пригрезилось, что вся наша реальность - от Венеры Милосской до парохода - лишь сон захмелевшего бога.



Ясно, что с такими представлениями о высшем разуме астрофизикам работать нельзя. А с какими можно? Каким именно образом научный разум может представить себе существование разума, существенно более высокого, нежели он сам? Неясно даже, какой смысл имеет употребление - применительно к разуму - количественных характеристик типа "больше-меньше". Не исключено, что само представление о количественной мере разума - лишь следствие особого и преходящего его состояния, близкого к научному нарциссизму.

Числом можно выразить физические характеристики человека: силу, выносливость, скорость реакции и т.п. - для этого существует спорт. Правосудие количественно оценивает тяжесть вины человека. Общественная ценность человека измеряется в назначаемом ему окладе. А вот разумность, понимаемая как интегральный и отличительный признак божьей твари, представляет для измерения едва ли одолимую трудность.

Повальные измерения "коэффициента интеллекта" в Америке показали, что все подобные тесты фиксируют как "статус кво" лишь умственный потолок их создателей. Белый человек не может составить тест "разумности", по какому он сам получит показатели хуже, чем китаец или папуас. Вопрос "что есть разум?", адресованный человеку разумному, равнозначен вопросу "кто вы?". Если вы зададите его честному и совестливому исследователю, то чем обстоятельнее он будет изображать разумность, тем яснее вы будете узнавать в его изображении самоописание - быть может лишь слегка идеализированное, нацеленное на то, чем исследователь еще надеется стать. Это логически и жизненно неизбежно. Глубочайшие свои истины человек утверждает делом своей жизни. Если бы он верил в какую-то иную, чем осуществляется в нем самом, ценность, то стал бы другим. Но если это так, то как может один разум оценить "уровень" другого, не уподобляя его себе? В таких тестах изображается, более или менее скрыто, их создатель, и нарушение этого закона приводит к тем же неразрешимым противоречиям, что и знаменитый вызов логике, брошенный утверждением "я лгу" ("то, что я утверждаю сейчас, ложно").



Как можно высмотреть в глубинах Вселенной разум, превышающий наш, пока он известен в единственном экземпляре?

На самом деле множественность разумов была открыта на Земле, и притом в чрезвычайно своеобразном историческом контексте. Предпосылки этого открытия были заложены в эпоху первой научно-технической революции, когда обнаружились, во-первых, целый Новый Свет социокультурных единств, разительно отличных от европейских, и, во-вторых, возможность их технического сравнения. Были открыты (и притом совершенно в ином качестве, чем "варвары" на закате античности) "дикари", по отношению к которым новоевропейский разум убедился в своем совершенном превосходстве. Конечно, оно трактовалось как религиозно-духовное, но путь миссионерам расчищало огнестрельное оружие: впервые в истории техническая оснастка культуры оказалась решающим фактором состязания культур. Возможность однозначного сравнения народов по степени их технического могущества позволила упорядочить "разумы" в одном ряду. Разум как таковой был отождествлен с техническим, и на "народах" был практически решен вопрос о "количестве разумности".

Сами народы стали мыслиться как "своего рода" личности. Исподволь возвращаясь к язычеству, новоевропейская культура поменяла богов природы на богов истории - "нации", действующие на исторической арене. Не силам природы, но силам истории были примыслены свойства волящих, благих и бессмертных личностей. Чтобы описать ситуацию в мире, нужно определить сначала исторические агенты - "народы", выяснить их характер ("традиции"), учесть их насущные "потребности" и ближайшие "интересы". Сами боги живут в эпическом времени, тогда как в профанном мире их волю оглашают их жрецы. А если они не сумеют договориться, то в борьбу вступают сами боги, и горе тогда человеческим "личностям" - их нет, а есть народ, идущий на народ: абстрактный иван, в должном количестве экземпляров, на абстрактного фрица, подобным же образом исчисленного.

Духи, изгнанные естествознанием из природы, переселились в историю. Но заселили уже не Олимп с неопределенной метрикой, а историческое время - прямую. Мифическое представление о народах как бессмертных личностях позволило погрузить "разумы" в одномерный континуум, а сравнимость народов по уровню технического оснащения позволила упорядочить "разумы" в одном ряду. Так, или примерно так, была сконструирована шкала разумности и в наше сознание вернулась идея сверхчеловеческого разума.

Однако участие в жизни землян сверхчеловеческой разумной силы несовместимо с новоевропейской культурной программой. Если кто-то в этом космосе относится к нам таким же образом, как мы относимся, скажем, к микробам, то вся наша реальность становится фантомной. Если идея сверхчеловеческого разума воспринята, то ничто не может спасти нас от подобной опасности. Обращение познавательного отношения (не мы познаем - нас познают) в корне меняет всю психологию, логику, да и технологию познания.

2.

Меж тем вверху звезда сияет -

Чигирь, волшебная звезда!

Она мне душу вынимает,,

Сжимает судорогой уста.

Н.Заболоцкий

Итак, если общенаучную предпосылку уфологии составляет идея ВЦ, то в миф ее превращает психологическое наполнение. Попробуем в нем разобраться, исходя из данных наблюдений ЛТ.

В наблюдениях НЛО обнаруживается сверхиндивидуальная реальность. Видят эту реальность особо впечатлительные индивиды, но не они ее создают - они начало страдательное. Тестированием очевидцев установлено: чем менее человек доволен жизнью на этой Земле, тем выше вероятность, что он увидит НЛО - явление высшей жизни. По данным института Гэллапа, в одной Америке число таких людей превышает 5 миллионов.

Говорят, что вдвоем привидения не увидишь. Но его не увидишь и в одиночку: тебя никто не поймет, пока не сообразишь, на что оно похоже. Когда алкоголик рассказывает о зеленых чертях, он апеллирует к общечеловеческому опыту.

Понятно, почему похмелье рядится в черта - за образом лукавого стоит старая добрая традиция. Но почему Недреманное Око - вещь тоже старинная - обнаруживается в облике чудесной машины, а именно "летающей тарелки"? Чтобы оценить своеобразие ее формы, нужно бы учесть чрезвычайную скудость того, что человеку вообще может померещиться. Состав привидений несравненно беднее номенклатуры реалий: фундаментальный словарь узнаваемых призраков обогащается с огромным трудом - тщетны усилия даже таких визионеров, как Иероним Босх или Сальвадор Дали. Мы можем поздравить себя с обогащением мифологического словаря еще одним впечатляющим образом. Но нужно вполне оценить его техническую форму, обособляющую "летающую тарелку" от прочей нечисти - доныне лишь зооморфной. Технические фантомы обозначились в истории культуры впервые.

От прочих мифологических существ и орудий (таких, например, как летающий ковер или ведьмовское помело) "тарелку" отличает геометрически правильная форма. Это изделие, какое по уровню своего технического совершенства (маневренность, скорость, бесшумность, способность зависать в воздухе и т.п.) не только превосходит все известные летательные аппараты, но приближается к своему мысленному пределу.

Примечание: Так и с кинетикой "летающей тарелки". Ее характеристики - способность перемещаться с произвольной скоростью, мгновенно изменять ее направление и т.п. - это технические характеристики самой мысли. Тарелки, как и ведьмы, летают со скоростью мысли, нежданно возникают и исчезают, потому что они являются воплощением мысли - самой этой мыслью, принявшей облик предмета. Но тарелка, в отличие от ведьмы, служит не только воплощением, но также изображением мысли.

Как оптическое явление - это нечто парящее, вращающееся в себе, сверкающее или мерцающее приглушенным светом - световое явление самой мысли. Высший разум является нам в виде восхитительной машины, которая самим своим обликом (в отличие, скажем, от Жар-птицы или Золотой рыбки) говорит о своей разумности. Но ЛТ - только орудие, только "корабль", только внешнее облачение таинственной чужестранной мысли. Так почему же так смутен вид ее предполагаемой начинки: личинки, замыслившей и взрастившей это техническое чудо?

Являясь нам, инопланетный разум раздваивается на сиятельную оболочку и смутное ядро, разительно отличные друг от друга. Внешний разум - это машина для воспарения, и она безусловно нас восхищает. Внутренний же остается под большим и тревожным вопросом. Как живое существо, он должен представлять собой нечто человекоподобное или, во всяком случае, органическое: какие-то там конечности, сложные органы, запутанные внутренности - в общем всю ту же тесноту и маяту жалкой плоти, способной вызывать лишь сострадание. Но ведь это создание должно бы настолько превосходить человека всем своим обликом, насколько его машины превосходят земные. Вот тут-то нашей логике и становится дурно. Плохо дело в нашей культуре с обликом совершенного разума: в последний раз им занималась, пожалуй, лишь иконопись. Как выглядит одухотворенный человек, ведали когда-то иконописцы. Ну, скажем, как Николай Угодник. Но к чему чудотворцу искусство летанья? Логика совершенного человека не ладит с логикой совершенной машины.

Космические мессии уже есть - еще с 1946 года. Есть люди, преподающие собраниям любопытствующих сограждан космическую правду, вверенную им пришельцами. Однако все ее проповедники вещают истины квазиевангельские, не только чуждые космическому антуражу, но и враждебные ему.



Есть вещи куда более серьезные, чем попытки оформления космической религии. Есть, к примеру, заявление Форда, что Эдисон своими изобретениями сделал больше для упразднения нищеты, чем все социальные реформаторы от сотворения мира. Есть обольщение чистой техникой.

Мы всюду обнаруживаем, что проблемы разумного устроения человеческой жизни допускают двоякое решение: внутреннее, через повышение уровня самосознания человека, и внешнее, через улучшение условий его жизни. Культура Нового времени сосредоточило всю волю, предприимчивость и изобретательность людей на втором решении.

Искушение техникой тем сильнее, что она сама несет своеобразную этику. Немногие водители, к примеру, рискуют выпивать "за рулем". Они поневоле корректны в общении с машиной: ведь не поймет, не уважит - даже в случае крайней надобности. А если человек срывается, не считаясь даже с угрозой аварии, то бороться с этим можно опять же двояко: либо увещеванием, либо дальнейшим улучшением технического оснащения машины. Можно установить в кабине датчик, автоматически блокирующий включение двигателя при обнаружении винных паров. Проблему культуры можно решить техникой.

Примечание: Другой пример тому можно привести из недавней истории "борьбы идей". Из-за океана нам вещали неправду. Можно долго рассказывать, почему это неправда, и низким истинам противопоставлять высокие. А можно просто поставить глушитель и на технические ухищрения противника по части вещания отвечать изобретениями по части глушения. Борьбу социальных идей можно заменить состязанием техник. Но если борьба культур сводима к соперничеству машин, значит, они не столь уж различны. Техника связывает их теснее, чем разделяет идеология.

На возможность технического решения человеческих проблем и направлена новоевропейская культура. Глупо закрывать глаза на несовершенство человека и полагаться лишь на его самосознание. Нужно организовать социальную механику так, чтобы человек поступал хорошо независимо от того, что он при этом думает.

Такова основная хитрость всех социальных учений Европы, начиная, кажется, со Спинозы. Игнорировать эгоистические устремления человека столь же безрассудно, как пытаться упразднить тяготение. Но как гравитация используется при осуществлении полета, так и человеческая инертность, должным образом ориентированная, способна его вознести. Даже корысть можно поставить на службу культуре, если организовать общее дело так, чтобы человек, преследуя собственные интересы, невольно содействовал бы общему благу. Нужно только исхитриться, чтобы обратить в социальную гармонию природную борьбу всех против всех.

Пример такой хитрости - решение знаменитой задачи "справедливого деления пирога". Задача решается, если один делит пирог надвое, а второй выбирает кусок. Поскольку делящий заведомо знает, что второй претендент выберет большую половину, он стремится сделать части равными. Дележ справедлив в том смысле, что независимо от его исхода ни одна из сторон не вправе считать себя обиженной. Значит, социальная гармония достижима и в том случае, если люди руководствуются чисто эгоистическими мотивами.

Стало быть, если поразмыслить, то можно жить лучше, не становясь лучше. И класс проблем, допускающих чисто техническое решение, весьма обширен. Это, вообще говоря, все те проблемы, разрешимость которых не зависит от того, кто именно их решает. Все они разрешимы. Скверно лишь то, что действия человека в таких ситуациях уподобляются поведению камня, катящегося с горы.

Примечание: Строгое исследование этого вопроса показывает, что множество проблем, разрешимых без апелляции к личностям, совпадает с множеством проблем, допускающих однозначное - алгоритмическое - решение.

Когда пилот над Вьетнамом нажимает кнопку, сбрасывающую напалм на деревню, он делает, конечно, не то, что лично он хочет. Не хочет он никого сжигать, а кнопку нажимает потому, что решение вопроса "нажимать-не нажимать" лично от него не зависит. Не сделает он - сделает другой: вот решающий довод. Он действует как другой, как все нормальные люди, как никакой человек - машина.

Он лично не хочет, но другие хотят, чтобы железо работало, и они заставляют его делать свое "тик-так". Но кто же они - эти другие? Кто эти люди, что собираясь вместе, делают то, чего не хочет ни один из них? Пилот заблуждается, полагая всякого другого пилота существом менее совестливым. Просто, кроме себя, он не видит предмета, в каком осуществляется личность. Вполне достоверно ему дана лишь личная совесть.

Вот почему на месте лица у пришельца зияет дырка.



Итак, исходя из анализа одной лишь формы "летающей тарелки", можно заключить, что она символизирует человека техники.

Казалось бы, бог-астронавт содержится в космической ракете, а мыслитель в машине так же, как дриада в дереве или наяда в морской волне: один ряд образов обналичивает человеческие потенции природы, а другой - человеческий смысл техники. Русалки и лешие дремлют на границах культуры, обживающей природу, НЛО же рождаются при культурном освоении техники.

Да, но как именно мы ее осваиваем? Не означает ли нашествие духов техники на большие города скорее мистификацию технической материи? В природе ничего замечательного не осталось, русалок мы уже извели и пора спасать рыбу. Но нас начинает околдовывать техника. Когда мы неожиданно узнаем, что электричка отменена или магазин закрыт по техническим причинам, нас заклинают новейшей магической формулой. Ссылка на "технические причины" ничего не добавляет к сообщению, кроме указания на неуместность протеста. Техника обнаруживается в этом ритуале как таинственная сила, на какую проще всего списываются неустроенность нашей совместной жизни. Если нечто случается "по техническим причинам", значит за это не с кого спросить. Мы в царстве безличного.

Шекспировский Лир, обнаруживая, что нет в мире виноватых, открывал в людях природу. Теперь, формулируя наше "селяви", мы чаще ссылаемся на технику. И хотя мы знаем, что "технические причины" часто прикрывают чье-то персональное головотяпство, формула все же срабатывает. Не рубить же сук, на котором сидишь. Но это и значит, что нам еще далеко от культурного "освоения" техники.

Примечание: Существует любопытная возможность оборвать регресс в бесконечность, который часто возникает при желании удовлетворить детскую любознательность касательно причинностей. На каждое "потому что" следует неутомимое "а почему", и остановить познавательный напор кажется невозможным. А выход есть. Вместо "отстань" нужно сказать "так уж устроено", и ребенок озадаченно умолкает, как успокаивается просвещенное человечество при ссылках на "природу" вещей. Так уж устроен атом.

Возможно, мы так бы и не узнали, насколько околдованы техникой, если бы на горизонте нашего мира не объявились НЛО. Анализируя форму этого любопытного предмета, Юнг вспоминает древневосточную мандалу, интерпретируя ее как (искательно зависший над нами) знак человеческой "самости". Однако история европейской культуры знает символы, и более простые, и более близкие к форме "летающей тарелки" - это аура, нимб, мандорла, знаменующие явление божества. Воспринимая чудесное, человек как бы "внутренним оком", - каковому помогает, как умеет, иконопись, - видит его изнутри лучащимся светом. (Ср. житейское: "она вся светилась"). В подобную световую форму вправляется всякая сверхценность. Это оправа, хорошо знакома ювелирам. Но "летающая тарелка" воплощает не ценность, а оправу ценности, заключающую в себе нечто неопределенное, невидное, во всяком случае безликое. "Летающая тарелка" - это как бы летающая аура [Витгенштейн заключал: "В мире нет места ценностям". Вот они и летают - "около".]. Самосознание человека НТР является нам в форме чудесной машины, содержащей в своей потаенной сердцевине незнамо что. Это явление и голос силы, культурно (якобы) нейтральной. Такими являются людям не ангелы и бесы, но джинны, волшебники, демоны, големы, мыслящие машины - роботы.

"Тарелки" летают как драгоценные оклады без икон, роскошные рамы без картин, пьедесталы без статуй - форма без содержания, техника без смысла. Использовать их как форму самосознания все равно что в часах поменять местами циферблат с механизмом. Есть рама, а внутри дыра, где все может быть, куда все проваливается. И когда они зависают над нашим сознанием, страшно, что в оболочке "тарелки" - не человек. Мы почти уверены, что там уродец. Как если бы в зрачке человека, глядящего на тебя, отразился не ты, а насекомое.



Видя жука, ползущего по стеблю, сознавая малость этого жука и всего его мира и невольно сравнивая его с собой, мы автоматически запускаем механизм, опирающийся на представление о непрерывности разумной природы. В жуке, мы полагаем, осуществляется тот же процесс, что и в нас, только "меньше". А раз он может быть "больше" или "меньше", то нельзя же с уверенностью утверждать, что в нас он самый-самый. Побратавшись в разуме с жуком, мы получаем и сверхчеловеческий разум.

Включая жука в поле своего сознания и наделяя его частью своего сознания, мы не может не сознавать существования более общей формы, включающей нас столь же полно, как наше сознание - жука. Но при этом мы упускаем из вида, что это гипотетическое более высокое сознание, сознаваясь нами, становится нашим сознанием [Августин, замечая это, цепенел от изумления: как могу я призывать в себя Бога, коего не вмещает весь этот мир?]. А это и разрывает пропорцию разумов в тот самый момент, когда она составляется. Мы с жуком не можем составить непрерывный ряд разумов, возводящий к сверхразуму, потому что в разуме жука нет и не может быть моей реальности. Его сознание не вмещает моего. В мире насекомого не может обнаружиться человек. Сколько бы жук ни глядел на меня, он никогда не обнаружит во мне субъекта, а только нечто подобное ветру, тени, птице, облаку, ибо он сам не субъект, а только страждущая природа.

Реально сверхсознание существует как часть моего собственного сознания - как феномен самосознания. Что же заставляет его принимать облик НЛО?

ЛТ воплощает божественное зрение - нас видят. "Если мы попытаемся определить психологическую структуру религиозного, то есть интегрирующего, исцеляющего, спасающего, всеобъемлющего переживания, то, видимо, простейшей формулой, которую мы способны для него найти, будет следующая: В религиозном переживании человек встречает другое превосходящее духом существо" (выделено Юнгом)[ Юнг К.Г. Один современный миф. М. Наука. 1993. С.52].

Впервые в новоевропейской истории человек обнаруживает себя не субъектом, а объектом познавательного отношения. В самом обращении перспективы нет ничего ужасного. Все зависит от того, как тебя видят - глазами Бога, рыбы или машины?



Если перед нами действительно миф, то нужно учитывать, что мифом обживается жизненно важное содержание. Миф облекает общезначимый смысл, который либо уже проявляет себя в живом обиходе, либо готовится к тому - вызревает. Дискуссии об НЛО - это документы большой обобщающей силы, где зашифрована ценнейшая информация о глубинных смещениях в массовом сознании и, стало быть, в нас самих. Но чтобы ее уловить, нужно вслушиваться не столько в то, о чем рассказывает миф, сколько в то, что в нем выражается помимо сознательного намерения рассказчика.

Как вообще "расшифровывают" мифы? Проекцией на составляющие нашей культуры - расчленением на понятные нам мотивы. Разложением огнедышащего "красного дракона" из алхимической реторты на обычные серу и ртуть нашей химии плюс некоторые эффекты нашей психологии.

Возьмем для примера древнейшие космогонические мифы, повествующие о создании и обустройстве мира. В них сплавлены воедино представления, относимые нами к самым разным сферам действительности - без разделения мира на космос, социум, психику, даже без различения в нем "внутреннего" и "внешнего" отсеков. Мифическая вода, в отличие от физической, означает одновременно и философскую первоматерию, и социальную смуту, и душевную стихию. Поэтому отделение хляби от тверди символизирует равным образом акт сотворения мира, акцию социального самоопределения и драму самосознания.

Философия найдет в этих рассказах формирование абстрактных представлений о структуре реальности. В сообщениях о том, что бог создал мир из тела убитого врага, она увидит выражение "стихийного материализма": здесь творец, как всякий "homo agens", находит строительный материал готовым, а не озадачивается творением "из ничего". Социология найдет в тех же образах информацию о динамике социальных реалий. В разделении хляби и тверди она увидит утверждение дуальной организации рода, в борьбе молодых богов со старыми - обновление социального организма. Психология обнаружит в тех же документах отражение актов самосознания личности. Для нее тоже принципиально, творит ли человек себя "из хаоса", из тела поверженного демона или же просто "из ничего" - так, из одной только воли.

Наш миф не имеет сквозного сюжета: это просто связка рассказов о богоявлении. Формальные атрибуты реальности, какая вводится ими в наше сознание, мы уже приводили - в перечне признаков "пришельцев". Мы проследили также отдаленные истоки самой идеи ВЦ. Каково же ее живое социально-психологическое наполнение?



Для образования идеи ВЦ, и в особенности НЛО, психологически необходимо, чтобы человек ощущал в окружающем мире наличие могучей разумной силы. Что именно должно внушать нам подобное чувство в нашей жизни? Какие именно силы, развиваемые самим человечеством, выступают по отношению к каждому из нас как сверхчеловеческие? Сегодня это силы наукотехники - "научно-технической революции".

НТР, как явствует из прессы, это, во-первых, овладение ядерной энергией, во-вторых, освоение околоземного космоса и, в-третьих, автоматизация всех сторон жизни.

Все означенные "прорывы в будущее" наметились почти одновременно - примерно тогда же, когда объявились первые НЛО: на гребне технических достижений последней мировой войны. Надо полагать, НТР не завершится, пока все три направления не сольются в одно и не утвердится еще невидимое, но уже активное - направляющее ход нашей истории - единство. Каким оно будет? В каком обновленном мире окажутся люди по завершению НТР?

Общее содержание этой трехголовой экспансии - это, конечно, космизация науки и техники: утверждение научно-технической реальности в планетарном масштабе.

В самом деле, овладевая атомной энергией, человечество получает доступ к процессам внеземной природы, протекающим в естественном виде только в недрах звезд. Неясно еще, как используются эти силы, однако известно, что их давно достаточно, чтобы произошло событие планетарного значения - исчезновение жизни на Земле. А это ставит вопрос о космическом измерении разумной жизни. Выброс ракет на иные планеты есть тоже деянье скорее символическое, чем прагматическое. Практически же космизация техники в предвидимое время сведется к освоению околоземного пространства через создание всеобъемлющей системы спутников Земли.

Автоматизация несет с собой реорганизацию всей производственной и общественной жизни людей в масштабах планеты - "компьютерную цивилизацию", безразличную, если не враждебную, к географическим и национальным оттенкам землян. Смысл НТР определяется планетарным масштабом происходящих изменений. Технике нашего века тесно в границах национальных государств, она воспринимает их как помеху своей эффективности, и она их сотрет - если заставит различные народы руководствоваться одними критериями эффективности. Качественно новое состояние будет достигнуто не раньше, чем техносфера, разорванная на государственных границах, сомкнется в единое целое в масштабах планеты, и Земля, окруженная оболочкой информационных, энергетических и механических систем, управляемая единой компьютерной сетью, станет одним техническим организмом. Завершение НТР означает замыкание техносферы, обеспечивающее ей не только геометрическую, но и духовную целостность. Этим знаменуется исторически новая форма человеческой общности - реальность единого человечества. Она обретает предметность.

Грядущий век - это время обустройства техносферы. По историческому значению эту акцию можно сравнить разве что с выходом палеолитического человека из пещер на просторы "открытого общества". По значению, но не по смыслу.

НТР завершится созданием планетарной техносферы - искусственной оболочки Земли, составленной из сотен тысяч спутников, интегрированных в единую систему. Прежде всего, это глобальная система управления, на которую замкнутся все локальные управляющие системы Земли. Ее основа - всемирная информационная сеть, включающая в себя, наряду с традиционными обобществленными средствами связи, новые средства персонального общения, непосредственно связывающие каждого абонента с каждым (Интернет). В нее интегрируется энергетическая система, связанная с трансформацией, трансляцией и применением солнечного света, а также использованием традиционных видов энергии. Постепенно будут наращиваться и транспортные возможности системы, что в конечном счете сделает техносферу доступной для каждого землянина.

Нас интересуют не детали техносферы, давно изученные, наверное, фантастами, а смысл этой системы. В целом же это всесвязный искусственный космос, в котором безраздельно воцарится намеченная Ст. Лемом "сумма технологии". Как планетарная машина, как универсальное многосоставное орудие извлечения, трансляции и трансформации энергии и информации, она будет использоваться в давней традиции "господства над природой", скажем, для управления погодой. Но кроме того, она станет орудием высшей власти, планетарного государства, объединенного сообщества наций.

Элементарным объектом этой новой реальности будет орбитальный спутник - ближайшее, хотя и крайне несовершенное подобие не только "тарелки", но и будущей электронной человекомонады. Создание околоземного сателлита имеет для НТР такое же значение, какое получило открытие электрона для революции в физике. Но если расщепление атома открыло доступ к энергиям микромира, то создание спутника утверждает планетарную форму знания.

В отличие от всех прежних орудий, спутник имеет замкнутую околоземную орбиту, требующую окружности целого неба. Если океаны как-никак разделились меж национальными государствами на "территориальные воды", то небесные просторы технически неделимы. Их можно расслоить, квантовать сферическими слоями, но каждая из таких оболочек останется целостным объектом, представляющим в отношении к Земле целое небо. Делимо лишь вертикальное измерение техносферы, каковое и станет главным предметом соперничества. Космические владения национальных государств, пока они сохранятся, будут не ограничивать, а обнимать друг друга сферическими оболочками и обручами орбитальной техники - это более жесткая форма пространственного превосходства. "Недра" Земли перестанут служить мерой национального могущества - в борьбе за властную вертикаль оно станет измеряться радиусом околоземной орбиты.

Жесточайшая борьба за долю, а тем более первенство в космосе может разрешиться только реальным объединением человечества - формированием транснационального, всемирного правительства. Заявкой на него стала ООН. За спиной у нее все мировые религии, первыми осознавшие вселенскую реальность человечества: они определили человека тотально - вне родовых, национальных и социальных различий. Новоевропейский возврат к определению человека через нацию - это, как мы видели, рецидив язычества.

Примечание: Флоренский определял культуру как форму раскрытия сверхценности. В христианстве эта сверхценность впервые названа человеком: бесконечная ценность каждой личности стала его фундаментальным (хотя и всецело иррациональным) принципом. С тех пор основным содержанием исторического процесса стало формирование единого человечества и неповторимой личности - тождественных в своей уникальности. Полюса этого двуединства взаимно полагают друг друга. Достоинство каждой личности, "права человека" заявляются и защищаются со стороны организаций, представляющих интересы единого человечества, а ущемляются со стороны промежуточных единств (государств, империй, тоталитарных режимов), претендующих на роль сверхличностей.

Как ни сложна проблема справедливого "деления неба" на доли, соответствующие притязаниям на него народов Земли, рано или поздно она разрешится. И тогда во всей (пронзительной) своей чистоте встанет основная проблема - отношений с целокупным небом "отдельно взятой" персоны. Все развитие техники, включая создание техносферы, конечной целью имеет лишь благо этой персоны. Оно небезосновательно отождествляется со свободой. Но что такое технически обеспеченная свобода? Чем больше человек получает от техники, тем сильнее он от нее зависит. Случайное отключение энергии в мегаполисе уже сегодня эквивалентно природной катастрофе.

Компьютеризация служит персоне, если в системе машин, призванных ей в услужение, функционирует ее, личности, информационный образ. Служение тем всесторонней, чем полнее этот образ. Приставление к каждому человеку его информационного двойника, компьютерного образа личности, ведомого единой ЭВМ, технически неизбежно. А его поведение всегда можно оптимизировать. "В статистическом смысле машина лучше меня знает, что мне делать" (Ст. Бир). Чем же отличается она от ангела, подсказывающего человеку в трудную минуту, как быть и что делать? "Один из наиболее дебатируемых вопросов, связанных с развитием вычислительных машин,- банки данных и право гражданина на конфиденциальную информацию. Около десятка законопроектов по этому вопросу рассматривается конгрессом...". Так обстоит дело при первых подступах к проблеме. Что будет завтра? Можно разделить всю информацию на общедоступную и конфиденциальную. Но в критических ситуациях помощники персоны (адвокат или врач) нуждаются в исчерпывающей информации.

Получив неограниченную власть над Землей, распорядители техносферы, властители света, какими бы ни были их начальные замыслы, пройдут жесточайшее искушение мессианством. Техносфера почти неизбежно сакрализуется. Во всяком случае, станет планетарной машиной, овеществляющей высшую справедливость, санкционирующей все проявления земной жизни и выполняющей по отношению к ним функции тотального контроля и, если нужно, насилия. Орудием вездесущей и всесильной полиции, замещающей воинство невещественных ангельских чинов.

Не только человек, учили средневековые физики, но всякая вещь на Земле живет лишь постольку, поскольку на нее падает конус сил со всего неба. И если бы небесные своды не вращались, то огонь, приложенный к палке, не зажег бы ее (подробности смотри у Данте). Когда техносфера сомкнется, каждый человек обнаружит себя в "конусе сил", сторожащих его бытие - направленных на него свыше.

Мы помним, что первая НТР отвергла Небо, разрушила хрустальные сферы и открыла вселенскую бездну. Мы видим теперь, что наша НТР строит новые сферы, наделенные всеми атрибутами старинного Неба. И снова обнаруживаем, что небесное правит земным и соединяется с ним в орудиях и служителях культа, блюдущих небесные орбиты. Сомкнутая и связная система небесных машин - что это иное, как не предметное воплощение вездесущего Ока, вещающего Гласа и карающей Десницы? НТР воздвигает именно это - новую землю и новое небо старинных пророков.

А еще эта сфера напоминает аристотелев Перводвигатель, средневековый Эмпирей, Небо астрологов, планетарный "Город Солнца". Все, что было измышлено мифической, религиозной, мистической мыслью в поисках идеальной структуры нашего мира, реализуется в техносфере. Именно поэтому ей отзывается глубочайшая архаика человеческой души.

Зарождение представлений о единстве человечества наблюдается и в науке. В понятиях ноосферы, логосферы, семиосферы и им подобных ищутся новые абстракции, способные выразить идею "всеединства" или "богочеловечества" на научном языке. Но техносфера обживается не столько в понятиях, сколько в образах. И есть основания полагать, что наблюдения НЛО эйдетически предвещают именно ее. Похоже, что именно эта форма, издревле царящая над умами, маячит теперь перед нами и знаменуется чудесными шарами и дисками небожителей. Если пред-видимое будущее действительно осеняется техносферой, то какое же из небесных знамений может лучше его пред-вестить? Когда устроители ТСФ озадачатся, наконец, ее логотипом, найдут ли наемные имиджмейкеры символ более емкий?

Будущее не может явиться в настоящем иначе как в символической форме. НЛО - это зримый дух техносферы, каким он предстает впечатлительному гражданину, перегретому научной фантастикой. Как вещие маяки, НЛО служат ему обетованием нового мира.

3.

Захар Петрович подумал: "На что похоже небо?".

И вспомнил про узловую станцию, куда его

посылали за бандажами... Небо было таким же,

но только отдаленней и как-то налаженней в

отношении спокойной работы.

А. Платонов

Что такое звезды? Дырки в мировой юрте - учили кочевники. Бивуачные костры героев - отвечали воинственные индейцы. Станционные огни - полагал платоновский железнодорожник. Очаги научно-технической мысли - узнаем, наконец, мы.

Небо всегда служило человеку грандиозным экраном с зеркальным отливом, возвращающим его самому себе. Из рассказов о нем древними, да и не слишком древними культурами мы больше узнаем об этих культурах, чем о звездах.

В научной фантастике топография душевной действительности прямо накладывается на космографию. Но и научный космос все менее напоминает машину, "отлаженную для спокойной работы", и в нынешней космологии мы неожиданно узнаем отсветы душевной, хотя и ученой, жизни. Ими озарены зазеркальные антимиры, черные и белые дыры, цивилизации по Кардашеву и многие иные мыслеформы, прообразы коих следует искать скорее в подсознании современного человека, нежели в его сознании. Кажется, что-то неладное происходит с нашими картинами, нас тревожит мир Зазеркалья и, вглядываясь в онаученный космос, мы испытываем смущение того же рода, как если бы пытались отделить явления внешнего мира от образов, что сами вырисовываются на обратной стороне век. Так можно ли осуждать сознание человека с улицы - вечного обывателя Вселенной?

Придет время, когда школьникам расскажут, что именно великие умы, открывшие небо для математической физики, имели в виду или хотели сказать своими проникновенными теориями: какое именно учение о нас скрывается за нашими учениями о небе. Но время ВЦ уже пришло: то, что в идее множественности обитаемых миров "имелось в виду", видно на небе невооруженным глазом. Нигде душевная подоплека суждений о небе не обнаруживается столь ясно, как в описаниях НЛО. Метафорика совершенно прозрачна, она насквозь нас пронизывает, делая мифологему Пришельца - чудовищную для Галилея или Декарта - фигурой самопонятной. В уфологии обсуждается проблематика, будто специально изобретенная для просвечивания нашего сознания. Мы видим свое сознание простертым до светящихся облаков и можем обсуждать на техническом языке его чудные свойства.

Вспомним классическую формулу самосознания человека в мире победившей физики. "В каком-то отдаленном уголке Вселенной, разлившейся, сверкая, в бесчисленные солнечные системы, была когда-то звезда, на которой умные животные придумали "познание". Это была самая высокомерная и лживая минута "мировой истории" - но все же лишь минута. Природа сделала несколько вздохов, звезда застыла, и умные животные должны были вымереть ... Кто-нибудь мог выдумать такую притчу, и все-таки он недостаточно иллюстрировал бы ею, каким бесцельным и произвольным исключением является в природе человеческий интеллект. Были целые вечности, в которых его не было; когда снова окончится его время, от него не останется и следа. Ибо у этого интеллекта нет какой-либо длительной миссии, выходящей за пределы человеческой жизни" (Ницше).

Если - в противоречии со школьной грамотой, обязывающей видеть в небе безразличную бездну, случайно породившую нашу планету и всегда готовую столь же случайно же ее поглотить, в противоречии также с современной космологией, все острее сознающей "ошеломляющую враждебность и бессмысленность" познанной Вселенной, - если вместо этого призрачные лучи, круги и шары на ночном небе воспринимаются как выражение разумности космоса; если человек начинает ощущать себя в уплотняющейся сфере сил, заинтересованных в его жизни и человечески внятных, хотя и неведомо еще, добрых или злых; если безмозглая бездна сгущается настолько, что ее концентрированная воля наблюдается в земной атмосфере и малая часть мира начинает ощущать дыхание целого, то это, наверное, добрый знак. Это лучше, чем зрелище первозданного хаоса и человеко-букашек, ползающих по остывающему шару - представление, равно обязательное для мудрости Паскаля, Канта или Ницше.

Но почему же космические посланники, вестники и проводники воли целого опознаются в облике неутомимых работников науки и техники? В богах-астронавтах мы продолжаем видеть лишь слегка идеализированное изображение самих себя - таких же, как мы, умельцев, мастерящих все более занимательные железки, так же одержимых волей к переизданию оптимизированной версии природы. Технический разум уже готов, кажется, признать свою внутреннюю недостаточность и склониться перед разумом более одухотворенным. Однако поскольку сверхразум опознается техническим, то акт смирения оборачивается гордыней. Прозрение венчается видением вдохновенного технаря, окрыленного силой знания.

"Летающие тарелки" не существуют не потому, что сообщения о них недостоверны или преждевременны, а потому, что цивилизация, превосходящая нас, не может выглядеть как духовно нам равная. НЛО - это зеркальное, а не иконическое, отражение нашей реальности: нас оно не возвысит.

Когда верующий устанавливает связь с Богом, он усиливает связность своей психики. Высшая часть его многосложного "Я" (недреманное око культурных норм) обретает власть над низшей. Человек уже не один, но в сообществе всевидящего и всезнающего существа, готового при случае его осадить и подправить. Когда же ученый человек устанавливает связь с тау-китянином, он сообщает ему, что знает теорему Пифагора. Подобно герою чеховского "Письма к ученому соседу", он трогательно надеется, что этого достаточно для "контакта".

Примечание: Позывные человека (homo humanum) в СЕТI выглядят как позывные машины - даже в том случае, если они включают в себя записи художественных опусов. На синтез человеческой культуры, адресованный разумной Галактике "Вояджерами", сотрудникам Корнельского университета было отведено в точности два месяца. Все прочие средства ушли на техническое оснащение ракеты. Вот красноречивый образец рассуждений, коими этот синтез вдохновлялся. "Музыка кажется хорошим средством выражения этих аспектов гуманизма (имеются в виду "эстетические или философские стороны нашей личности" В.Ш.), особенно потому, что многие музыкальные формы и правила подобны математическим и фактически выведены из физических законов. Гармонию, например, легче всего понять из принципов усиления и интерференции" . "Проблема поиска жизни во Вселенной". Наука. М. 1986. с. 244.

Значит, это не сверх- и даже еще не само-сознание, а только неудачная попытка поместить свое высшее сознание в нечто столь же эфемерное, как сознание жука. Мы упорно пытаемся рассмотреть этот предмет в космосе, в машине, в будущем, в ноосфере - но только не в себе. Отождествляем себя с частью картины, а не с картиной.

Наблюдения НЛО - лишь внешнее, зато предельно наглядное выражение технизации культуры, достигшей критической точки. Акция только кажется безобидной. Но человек, извлекающий совершенную техническую форму из светящегося пятна, будет извлекать ее отовсюду - хотя и менее явным и скандальным манером. Так из музыки, этого туманного звукового облака, наполненного неясным целебным содержанием, будут извлекаться конечные, конструктивные и безусловно полезные "вибрации", доступные генератору "электросна". Или содержание, полезное для интенсификации машинного производства. В инженерном деле эта способность культивируется: научно-техническое творчество невозможно без высвечивания в каждой вещи ее рациональной формы. Однако ныне эта форма ищется в самом человеке.

В частности, в его истории. Признав принципиальную возможность участия научно-технического сверхразума в жизни землян, мы сразу обнаруживаем неограниченную возможность рациональной реконструкции всей нашей истории. К космическим началам можно свести богов Олимпа, мудрецов Тибета, титанов Возрождения и самого Христа - все, что выглядит белым пятном в технической смотре мира. Всякая сверхинженерная деятельность сводится к техническом активности пришельцев, после чего уже вся без изъяна действительность обретает монолитность технического бытия. Как ни фантастична эта акция, она уже свершилась. Так происходит самозамыкание технического мира, где ничто более высокое, чем он, уже не может обнаружиться, и где задыхается всякая реальность, отличная от перлов научно-технической мысли. Этим знаменуется, что такая реальность уже существует. Есть люди, которым она приходится впору и которые примеряют ее человечеству в целом.

Человек, в чьем воображении обрисовался и обустроился фантом ЛТ, - это уже новый, неклассический человек. Если утверждаемая этим фантомом реальность не противоречит его интуиции, значит, она уже поступила в услужение технократам. Значит, он принял тарелочный образ реальности и всюду будет ему следовать. Глядя на другого человека, он будет видеть в нем техноморфный фантом.

И если бы все, что сделано в науке за 400 лет, можно было приписать одному Большому ученому, то этот Ученый, узнав о наблюдениях НЛО, должен бы испытать изумление Буратино, проткнувшего зрелище собственным носом. Впечатление такое, словно в картину мира, вдохновенно рисуемую наукой, вдруг просунулось, разрывая драгоценное полотно, что-то, и в означенную дырку ("место", "топос", "тарелку") уставилось нечто, напоминающее то ли Неусыпное око, то ли Грозный перст, то ли просто Черную дыру, то есть Большой Шиш - здесь мнения наблюдателей расходятся, согласуясь лишь в том, что образовалась прореха.

Наблюдения НЛО, несомненно, означают прореху в предмете, предполагавшемся более цельным. Можно стараться спешно ее залатать, а можно попытаться угадать ее причину. Заметить, например, что все аномальные явления случаются с Наблюдателем тогда, когда он, в приступе самопознания, норовит проскользнуть в свою собственную картину. Там, где он пристраивается к изображению, и возникают разрывы. Не ладится что-то с размерностью нашего мира. В этом, кажется, и состоит наше "сюр...".



Вернемся, однако, к новоизобретенной "шкале разумов". Ведь рано или поздно будет спрошено о "начале" и "конце" этой шкалы - иначе мы не вполне понимаем, что измеряем. Что касается нулевой отметки этой шкалы, то, обездушив природу, мы, пожалуй, уже сконструировали из нее исходный эталонный объект. Но какого предмета мы касаемся другим концом линейки? Этот дальний конец должен быть бесконечным - уже потому, что "развивающийся" разум трудно помыслить конечным. Но бесконечный разум представляет логическую опасность. Для него не существует различия между мышлением, волением и движением. И самый продуманный вариант представления о таком разуме мы имеем в пантеизме, воплощающем бесконечный ум в той самой природе, какую в нашем исчислении разумов мы вроде положили эталоном нуля.

Трудно даже представить, сколь топки и вязки метафизические дебри этого вопроса. Природа сверхчеловеческого разума продумывалась как раз той теологией, на развалинах коей утверждалась физическая наука. Ученые, занятые поиском ВЦ, кажется, до сих пор не вполне сознают странностей своей затеи. Они, видимо, допускают, что отмежевавшись от вульгарности уфологии организационно, можно избавиться от коварства ее предмета.

Начать с того, что астрономы, физики и прочие специалисты по космосу, профессия которых никогда не сводила их с лингвистикой, семиотикой или иными языковыми дисциплинами, ставят перед собой проблему символа. И притом самым что ни на есть брутальным манером: 1) как распознать в космосе символ чужого разума? 2) как сконструировать символ нашего разума? Символы, изысканные уфологами, их, разумеется, не устраивают. Но великолепна решимость, с какой физики бросаются в бездны этой проблемы с расчетом решить ее в сжатые сроки.



Поразительна легкость, с какой культура стала объектом физики - вопреки достигнутому ранее многотрудному соглашению о разделении их суверенных владений. Цивилизации ищут тем же манером, как открываются кварки или "черные дыры" - как физические объекты. Орудиями, созданными для изучения естества, в космосе ищут сверхъестественное. Пусть оно и называется "искусственным" - средствами физики высматривается культура. Не потому ли предмет их разысканий так смахивает на оккультный?

"...Видения мистиков и святых, ясновиденья йога и развитого оккультиста; все, что познается в вещих сновиденьях и в наиболее высоких состояниях человеческого сознания, все это не более как проникновение в физических мозг вибраций высших миров, воспринятых высшими телами человека" - вот один из самых знаковых тезисов оккультизма в формулировке Анни Безант. Чем он отличается от принципов "межзвездной связи"? Тем, что к "вибрациям высших миров" прислушиваются радиотелескопы. Но все орудия этого рода - лишь техническая проекция "высших" или "тонких тел человека", предметное изощрение его чувственности. Различие лишь в том, что "вибрации" ощущаются не органическим телом, а телескопической приставкой к нему, и передаются, минуя эмоции, прямо в мыслящий мозг, непримиримый к мистике.

Этот технический посредник, избавляющий человека от необходимости самому переживать "вибрации высших миров", есть лишь средство общения. Но именно этот инструмент и представляет в космосе наш разум.

Много спорят, каким должно быть содержание излучаемого в космос сигнала: ведь по логике дела он должен оповещать не только о разумности землян, но и о "количестве" этой разумности - достигнутом на сей день "уровне" ее развития. Натуральный ряд известен с пещерных времен, теорема Пифагора - с античных, а теорема Геделя - с двадцатых годов нашего века. Однако об уровне научно-технического развития точнее свидетельствует не содержание сигнала, а его техническая форма. Если судить здраво, так дальность передачи сигналов, то есть размер технически доступного космоса, лучше характеризует "состояние" разума, чем владение какой-нибудь теоремой гомологической топологии. "Разумное" редуцируется к техническому самой постановкой проблемы. Количество разума на Земле измеряется размерами космической сферы, доступной современным радиотелескопам, то есть просто-напросто километрами.

Самопознание человечества принимает форму поиска "внеземных цивилизаций". Высшим зрением, заимствованным у гипотетического стороннего наблюдателя, астрономы пытаются рассмотреть человечество издалека, чтобы узнать, как смотрится наш разум в космической перспективе. Но там он выглядит явлением техники.



"Сигналы" космоса извечны, соприродны нашему разуму, они принимаются издревле, с тех пор как человек впервые увидел небо глазами человека и ужаснулся ему - осознал звезды как свою последнюю реальность, безмерно превосходящую его и тем не менее кровно ему близкую. "Принимать сигналы" космоса значит считаться с небом во всех своих помыслах. Принимать их как "разумные" значит осознавать космос как явление смысла, а не просто природы - не так, как это делают растения, жуки, фотоаппараты или радиотелескопы. Отражая звезды, глаз жука, как и фотоглаз, смешивает их с листвой ночных деревьев.

Примечание: Не о том ли говорили старинные учения, связывающие с небом самые заурядные вещи, подобные, скажем, разновидностям трав? Они рассказывали об эфирных нитях, связывающие каждую травинку с ее персональной звездой... Может, вся хитрость разумного космоса требует от землян лишь того, чтобы они почаще оглядывались на звезды? Человек меняется, когда смотрится в небо. И всегда в лучшую сторону, чего не скажешь об иных его занятиях - более понятных. О чем дурном человек может беседовать со звездами?

Человечество обживало космос в трояком направлении:

1) научном - в астрономии, физике, космологии;

2) магическом - в астрологии и "антропокосмизме"*;

3) поэтическом - в звездной теме мировой лирики.

Примечание*: В том числе и христианском вероучении, которое если не в догматике, так в иконографии отождествляет ангельский мир "вестников" со звездным.

Наука пытается дознаться, что звезды суть, тогда как мифопоэтическое мышление спрашивает о том, что они для человека значат - как влияют на нас. При этом астрология интересуется ими чисто прагматически, не слишком отвлекаясь на их эйдетику (так в закатах ищут порой лишь предвестие завтрашней погоды), тогда как для лирики они - предмет прямого общения. Выходя на проблему "межзвездной связи", наука тоже отказывается от незаинтересованного обозрения небес и возвращается, по-существу, к исконно астрологическому вопросу об их влиянии. Да, доныне звездный мир никак на нас не воздействовал, но только потому, что мы не имели доступа к его разумным силам.

Примечание: Тем, кого коробит постановка астрофизики в один ряд с лирикой, напомним, что мы говорим не о сегодняшнем, а о всегдашнем, вечном человеке. А для него звездная тема в мировой лирике весит никак не меньше, чем та же тема в науке.

И косвенным образом воздействие космоса наука уже испытывает. Проблему "связи" поставили астрономы, инженеры, физики - специалисты по природе. Но далее выяснилось, что для решения этой задачи нужно бы сначала прояснить понятие цивилизации - ведь глупо шарить по космосу телескопами, не зная, что ищешь. Приходится озадачиваться совсем не физическими вопросами: конечны ли цивилизации во времени, прогрессируют ли они, и если да, то в каком направлении, связаны ли они друг с другом, расположены ли к контакту и т.д. Ответы на эти вопросы можно получить единственным способом - обратившись к изучению собственной уникальной истории. Далее на очереди лингвистика, семиотика, социальная психология. Пока CETI - это единственное из научных занятий, где ученые вынуждены выразить свои представления о человечестве, чтобы положить их в основу технических решений. Вот и выходит, что налаживание связи с космосом требует установления связи человечества с самим собой, а именно, достижения взаимопонимания между естественнонаучной и гуманитарной культурами, что сосуществуют сейчас на Земле как на разных планетах - астрономически удалившись друг от друга.



Действительно ли НТР, как следует из ее названия, является революцией не только технической, но также научной? Все направления технической экспансии: ядерная энергетика, космическая баллистика, всемирная компьютеризация - не опираются на новые, действительно революционные, познания о мире, не развивают эти знания, а питаются накопленным ранее теоретическим потенциалом. Чтобы соорудить техносферу, никакой науки больше не нужно - это дело исключительно техники, и прежде всего организационной. А вот чтобы освоить ее культурно - нужна революция в понимании техники.

Техническая экспансия человека в космос будет сопровождаться научной революцией лишь в той мере, в какой она приведет к пересмотру представлений человечества о самом себе. Обостряя проблему планетарного единства людей, космизация техники задает и основное направление этого пересмотра. Но если это так, то НТР только по форме является технической, а по содержанию - гуманитарной.

Предвестием этого может служить хотя бы антропный принцип, который физика, хотя и с великим трудом, пытается сформулировать с последней четверти ХХ века.Всматриваясь в "начало" Вселенной, космологи сообразили, что при его изучении нужно бы учитывать и то, что его можно вот так изучать. Вселенная с самого начала должна развиваться в таком направлении, чтобы сделать возможным существование мыслителя-космолога. Миллиарды лет оставаясь невидимой, свойством стать видимой она должна бы запастись с самого начала. Есть множество формулировок антропного тезиса. "Наше положение во Вселенной с необходимостью является привилегированным в том смысле, что оно должно быть совместимо с нашим существованием в качестве наблюдателей". Эта исходная формулировка, принадлежащая Б. Картеру, самая слабая и корректная. Самая сильная, пожалуй, принадлежит Дж. Уилеру: а не порождается ли видимый космос самим опытом его наблюдения? Не является ли видимая картина небес продуктом резонанса - взаимной настройки объекта и субъекта познания? Имея в запасе бесконечный спектр обличий, Вселенная может отзываться лишь на частоту (ритм) позывного сигнала, откликом на который и является видимый мир.

Если космос проходит через сознание "homo sapiens", слышится музыка. Если он проходит через сознание "homo agens", - строится физика.



Все формы, находимые нами в пятне Роршаха, пребывают в нем сверхъестественно, в природе их нет, и извлечение из него узнаваемых смыслов есть акция, подобная вызыванию духов. Будучи же названными, смыслы пребывают не только в пятне: с тех пор, как в загадочных летающих объектах опознались корабли пришельцев, то в мире что-то тихо изменилось и перестало узнаваться знакомое.

Красочным пятном как тестом личности психологи пользуются потому, что их пациенты общаются с ним не только в клинике. Весь этот мир, взятый в качестве природы, есть в конечном счете великое Пятно, взывающее к нам в жажде определиться. В нашей власти придать ему смысл и призвать в свидетели ближних.

Но здесь мы ограничены запасом емких образов.

Человечество мы уподобляем либо личности, либо ее вещному телу - мыслящему мозгу. Мысля человечество в облике личности, как теистического Бога, мы видим его единственным. Мысля человечество в виде мыслящего океана, облака или живой плазмы вроде пчелиного роя, мы находим его множественным. Человечество немедленно оборачивается муравейником, как у Босха, или мегамашиной, как у кибернетиков, - материальным образованием, во всех отношениях организованным и разумным, но наделенным личностью амебы или спрута.

Используя образ, хорошо проработанный в фантастике, можно сказать, что совокупная культура человечества невидимо обнимает Землю так, как некую планету, придуманную Ст. Лемом, обнимал мыслящий океан. Этот океан, как у Лема, умеет материализовать некоторые мысли и образы людей, - по крайней мере те из них, что имеют силу наваждения. Идеи он обращает в вещи, вещи - в идеи, и это его обычное занятие.

Действие такого океана наглядно обнаруживается в наблюдениях НЛО. Когда идеи, которые носятся в воздухе, совмещаются с некоторыми недоопределенными вещами, те вздрагивают, оживают, и невидимая реальность культуры становится видимой на корягах или в облаках. Тогда становится совершенно очевидным, что мы живем не только в природе, но и в культуре, куда природа погружается лишь затем, чтобы определиться.

Следовательно, мысля человечество в облике мыслящего океана, мы должны мыслить его бесконечным - единственным. Всякое же ограничение человеческого разума пределами техносферы или любой другой конечной конструкции означает натурализацию человечества и его разложение на звездные спектры ВЦ.

Наша последняя реальность - либо человечество, либо космос. Если - человечество, то оно одно, ибо единственность - определяющее свойство последнего целого. В противном случае единственным станет космос, а человечество выйдет в тираж.

Попробуйте мысленно собрать весь этот космос в единый цельный предмет, и когда это у вас не получится, когда в сопряжениях самых общих физических понятий, охватывающих Вселенную, загорятся аварийные огни "космологических парадоксов", присмотритесь к понятию человечества - единовременности всех бывших, будущих и сущих людей. Оно гораздо богаче.